Похищенная, или Красавица для Чудовища [СИ]

— Что, когда он со мной, он смотрит только на меня. А оказываясь с тобою рядом — куда угодно, но только не на свою избранницу. Может, боится ослепнуть от твоей неземной красоты?

— Ах ты, мелкая дрянь! — взорвалась невеста. Схватив первое, что попалось под ругу, — щётку для волос, рванулась к сестре. — Сейчас я сделаю из тебя такую красавицу, что на нашей свадьбе это тебе придётся прятать лицо под вуалью!

Флоранс была старше Мишель почти на семь лет, выше её на голову, крупнее и сильнее, и могла, не прилагая усилий, а также не без удовольствия, выполнить свою угрозу. Мишель это прекрасно понимала, а потому решила не испытывать судьбу. Со всех ног бросилась к выходу, мысленно послав ворох нижних юбок, валявшихся возле зеркала, следом за взбешённой фурией.

В отличие от Флоранс, с детства не дружившей с магией, средняя Беланже с лёгкостью, как будто играючи, черпала силу из родной земли. И покидая пределы поместья, всегда брала с собой оберег, хранящий в себе плодородную, напитанную Силой почву Лафлёра.

Флоранс громко выругалась, запутавшись в юбках, что неожиданно свалились ей на голову. Короткой заминки сестры хватило Мишель, чтобы вылететь в коридор и чуть ли не кубарем скатиться с лестницы. Она уже собиралась выскочить на улицу, а оттуда мчать до конюшен — не потому что боялась Флоранс (при желании можно было запросто обрушить ей на голову и что-нибудь потяжелее), а потому что как никогда нуждалась в одиночестве, — но дорогу ей преградила родительница.

— Выпорю! — визжала со второго этажа Флоранс. Нисколько не беспокоясь о том, что слуги, возившиеся в холле, увидят её полураздетой, рванула вниз. — Выпорю так, что и имя его забудешь!

— Я тебе не рабыня! — юркнув за спину матери и дерзко задрав подбородок, выкрикнула Мишель. — И не собираюсь его забывать! Я выйду за него замуж!

Слова эти, обронённые сгоряча, прозвучали как гром среди ясного неба. Флоранс застыла на нижней ступени, точно окаменела. Бледная, терзаемая яростью, сжигаемая ревностью. Она и раньше догадывалась, что Мишель была интересна её жениху, а сегодня на помолвке подозрения только усилились. Когда Галену казалось, что никто на него не смотрит, он искал глазами Мишель, а отыскав, подолгу не отводил от неё взгляда. Такого, какого никогда не дарил невесте. Взгляда, полного неутолённой жажды. Желания.

Мгновения тишины развеял тихий голос Аделис Беланже.

— Пойдём со мной, Мишель. У нас с отцом есть для тебя новость.

Той ночью родители отправили Мишель спать в комнату к Элиз. После того как вынесли свой вердикт: средней Беланже надлежало уже завтра уехать в Доргрин — маленький городок на окраине Анделианы, где жили их родственники, тётушка и дядюшка Шеналлы. По мнению Мишель, самые скучные люди на свете.

Да и захолустье их — так пренебрежительно отзывалась о Доргрине девушка — было ничем не лучше. Три кривые улочки, пара магазинов да один салун, в котором дядя Эмерон любил просиживать за игрой в карты, где чаще проигрывал, чем выигрывал, доводя тем самым свою вечно всем недовольную супругу до нервного срыва.

Даже один день в обществе не самых любимых родственников казался Мишель хуже пытки. А уж уезжать сейчас, когда она решила во что бы то ни стало отвоевать Галена… Боль хищным зверем вонзила когти в сердце девушки, из глаз помимо воли брызнули слёзы.

— Вы… вы не можете так со мной поступить.

— Так будет лучше для всех.

Глядя в суровое, изрезанное морщинами лицо отца, Мишель зарыдала ещё отчаянней. Вальбер Беланже редко проявлял характер, почти никогда не гневался, даже на нерадивых слуг, которых, была б на то воля Флоранс, пороли бы с утра до вечера. А уж Мишель хозяин Лафлёра обожал и предпочитал закрывать глаза на её мелкие и не очень шалости. И тогда роль строгого родителя приходилось брать на себя Аделис.

— Но па… — Мишель с надеждой подняла на мужчину блестящие от слёз глаза, надеясь его разжалобить.

Увы, смуглое лицо Вальбера по-прежнему оставалось бесстрастным, а взгляд в кои-то веки выражал осуждение.

— Ты молода и импульсивна, Мишель, и можешь натворить глупостей. Флоранс и так вся на нервах из-за предстоящей свадьбы, а ты её ещё провоцируешь.

— Ты не понимаешь!

Широкая коренастая фигура отца, как на троне восседавшего за столом, расплывалась перед глазами. Света, источаемого расписными бра, золотистыми полумесяцами выделявшимися на фоне тёмных обоев, едва хватало, чтобы осветить просторный кабинет, пропахший табаком и кожей. Мишель была рада этому полумраку, хоть немного скрадывавшему её эмоции.

Девушке было невдомёк, что родители уже давно догадывались о её чувствах к Галену. Однако зная о том, какой Мишель была влюбчивой и непостоянной, надеялись, что скоро и этот каприз останется в прошлом, и дочь увлечётся кем-нибудь из своих многочисленных поклонников.

— Наоборот, милая, мы всё прекрасно понимаем, — ласково произнесла Аделис. Обняв захлёбывающуюся рыданиями дочь, с теплотой в голосе добавила: — Чем дальше ты будешь от него, тем лучше. Со временем это чувство пройдёт, и ты повстречаешь своего суженого. Да и дядя с тётей так по тебе соскучились. Они будут рады твоему обществу.

— А я по ним нет! Лучше бы связали меня и отправили на болота к аллигаторам, как это делала со своими рабами мадам Тенори. И то было бы милосерднее!

Как ни старалась Мишель, родители остались глухи к её мольбам. Несмотря на клятвенные заверения, что она сестре больше слова не скажет и даже не взглянет в сторону Донегана, ей было велено идти спать, а с утра пораньше готовиться к «ссылке». Хотелось верить, что не пожизненной. Хоть отец и мать не пожелали уточнить, на какой срок её отправляют к родственникам.

Мишель не помнила, сколько времени беззвучно прорыдала, уткнувшись лицом в подушку, в окружении кукол и плюшевых игрушек младшей сестры. Постепенно дом окутала тишина — слуги закончили с уборкой и разбрелись по своим комнатам. Лишь снаружи тревожно шумели деревья; да луна, наполовину сокрытая тучей, серебрила застланный ковром пол. С соседней кровати слышалось мерное посапывание Элиз, крепко обнимавшей шитую из лоскутов куклу. Старую и неказистую, особенно по сравнению с её фарфоровыми «подружками». Зато самую любимую. Ведь это был подарок Мишель. А той в своё время её смастерила няня.

Мысль о том, что завтра она расстанется с дорогими сердцу краями, с Силой, без которой уже не мыслила жизни и которую могла черпать только из родной земли, а главное — окажется далеко-далеко от Галена, сводила девушку с ума.

Мишель искренне верила, что Донеган не испытывал к невесте никаких чувств. Разве что дружеские, да и то вряд ли. А значит, эта свадьба разобьёт не только ей сердце. Брак со старшей Беланже несомненно превратит наследника Блэкстоуна в самого несчастного мужчину на свете.

В то время как она, Мишель, могла бы сделать его по-настоящему счастливым.

— И сделаю! — свесив ноги с кровати, решительно заявила девушка, даже в самые горькие минуты отчаянья не терявшая боевого духа.

Что-то внутри болезненно кольнуло — осознание того, что после этого Флоранс наверняка её возненавидит. Но о последствиях средняя Беланже предпочитала не думать. Так уж она была устроена — всегда бросалась в омут с головой, не задумываясь о том, кого ещё случайно либо же намеренно могла за собой утянуть.

На цыпочках, избегая наступать на скрипучие половицы, Мишель прокралась в их с Флоранс спальню, оглашаемую короткими громкими храпами — ещё один повод для того, чтобы спасти Галена! — схватила первое попавшееся платье, шаль со шляпкой, не забыв и о красном сафьяновом мешочке на витом шнурке, хранящем в себе землю Лафлёра. А также жестяную коробку из-под конфет со всеми своими сбережениями за год — Мари Лафо не станет помогать задаром.

Осторожно притворив за собой дверь, Мишель спустилась на первый этаж и поспешила в комнату, в которой крепко спали Серафи и няня Элиз. Настолько крепко, что не сразу удалось добудиться до шестнадцатилетней рабыни.

— Мисс! Что вы здесь де…

Мишель приложила палец к губам и жестом велела Серафи следовать за ней. А когда девушка, сонно зевая, доплелась наконец до коридора, шёпотом приказала:

— Помоги мне собраться. И сама одевайся.

— Зачем? — вытаращила на хозяйку и без того большие, навыкате глаза служанка и взволнованно, громче, чем следовало бы, спросила: — Мисс Мишель, что вы опять задумали?

— Да тише ты! — шикнула на рабыню Беланже. Поколебавшись с мгновение, бесстрашно сказала: — Мне нужно повидать Королеву.

Серафи тоненько вскрикнула, прижала руки к лицу. С мольбой и страхом заглянула в лицо госпожи, но не нашла в нём ничего, кроме отчаянной решимости.

ГЛАВА 3

Мишель боялась не столько встречи с нью-фэйтонской колдуньей, сколько того, что её план может провалиться. Вдруг кто-то из рабов, спящих в белёных извёсткой хижинах неподалёку, услышит, как она выводит из конюшни Полночь — вороную кобылу, получившую такую кличку за свой иссиня-чёрный окрас. Наверняка глупый раб сразу побежит докладывать о беглянке хозяину.

Или же ей не повезёт повстречать в городе кого-нибудь из соседей, из тех друзей отца, которые любили допоздна засиживаться в салунах, кутить и проматывать деньги за игрой в покер.

Девушка в отчаянье закусила губу. Если её вернут домой прежде, чем она повстречается с Мари Лафо, — всё пропало! Разве сможет она отыскать в Доргрине приличного вуду-колдуна? Мишель скептически усмехнулась. Конечно же, нет! Кроме повитух да знахарок в той глуши больше никого не водилось.

У неё оставалось в запасе всего несколько часов. Одна короткая ночь, которая станет — девушка в этом не сомневалась — переломной в её судьбе.

Серафи тоже боялась. Не того, что их вдруг поймают и погонят обратно в Лафлёр. И даже не назойливых, а иногда и опасных во хмелю джентльменов, которые могли повстречаться им на пути к ведьме. Госпожа легко вразумит пьянчуг с помощью Силы.

Серафи боялась Королевы и её тёмного колдовства.

Слухи о Мари Лафо ходили разные. Юная рабыня могла припомнить с дюжину страшных историй, а то и больше, о кровавых обрядах, в результате которых погибали люди. Кто-то быстро, сгорая в одно мгновенье. А кто-то медленно и мучительно.

— Ну что же ты застыла, как пень с глазами?! — прикрикнула на рабыню Мишель. — Скорей залезай в седло!

— Мне… мне страшно, мисс, — дрожа, как осиновый лист, проклацала зубами девушка. Поплотнее закутавшись в шерстяную шаль, чуть слышно повторила: — Так страшно…

— А станет ещё страшнее, когда я с утра пораньше прикажу тебя выпороть!

В отличие от Флоранс, средняя Беланже никогда не воспитывала слуг при помощи кнута и палки, была вспыльчивой, но быстро отходила. Однако сейчас Мишель готова была пригрозить Серафи каким угодно наказанием, лишь бы та перестала ныть и подошла наконец к лошади, апатично выщипывавшей придорожный сорняк.

Шмыгнув носом, служанка неуклюже умостилась в седле. Двигалась она неторопливо, до последнего надеясь, что вот кто-то из домочадцев проснётся, обнаружит, что хозяйская дочка исчезла, и их успеют остановить прежде, чем они покинут пределы поместья.

Но надеждам Серафи не суждено было сбыться. Ей ничего не оставалось, кроме как последовать за госпожой, уверенно пришпорившей лошадь. Полночь сорвалась с места и понеслась по широкой аллее, обрамлённой старыми могучими деревьями. Густые кроны тянулись друг к другу, почти смыкаясь над головами девушек, закрывая собой подёрнутое туманной пеленой небо.

С тяжёлым вздохом Серафи тронула поводья. Вскоре они уже мчались вдоль сахарных полей по направлению к Нью-Фэйтону. За сахарной плантацией Беланже начинались владения О’Фарреллов, с которыми Аделис и Вальбер были в приятельских отношениях. Старшие сыновья О’Фарреллов не первый год ухлёстывали за Мишель, свято веря, что однажды своенравная красавица станет одному из них женой.

Но Мишель не видела рядом с собой никого, кроме Галена.

Девушкам повезло, они без приключений добрались до города. Несмотря на поздний час, жителям Дальвинского квартала, названного в честь первых иммигрантов из далёкой Дальвинии, несколько веков назад переплывших океан в поисках лучшей жизни, было не до сна.

Серафи никогда не любила этот город. Поговаривали, что на том месте, где был возведён Нью-Фэйтон, прежде простиралось болото. Коренные жители этих земель, люди-волки, прозванные белыми поселенцами «лугару», хоронили на болоте своих умерших и считали его священным. «Город на костях» — не без трепета отзывались рабы о Нью-Фэйтоне.

В увеселительных заведениях Дальвинского квартала гремела музыка, в окнах звенели стёкла от хохота и громких возгласов. Мишель напряжённо озиралась, опасаясь увидеть коляску какого-нибудь знакомого. Серафи тоже вертела головой. Ёжилась, вспоминая истории о духах и привидениях, на прахе которых был построен город. Если верить молве, ночами они покидали свои могилы, расползались по подворотням и, затаившись, ждали появления одинокого прохожего, чтобы как следует его напугать. А самые злые не ленились разбрасываться проклятиями. Серафи очень не хотелось быть проклятой во цвете лет. Девушка мечтала повернуть обратно, а потому её серая лошадка в яблоках еле переставляла ногами.

— Мисс Мишель, давайте вернёмся домой. Ну, мисс Мишель, пожалуйста, — жалобно скулила служанка.

Бедняжка вскрикнула от неожиданности, когда двери салуна, формой напоминавшие крылья летучей мыши, распахнулись, выплюнув двух едва державшихся на ногах молодых мужчин. Один был без шляпы, с галстуком, повязанном впопыхах, и мятом костюме из дорогого коричневого сукна. У другого за головой болталась шляпа, зато не имелось сюртука. И рубашка, вместо того чтобы быть аккуратно заправленной в брюки, белела навыпуск.

Мишель вспыхнула. Неужели это одно из тех заведений, где мужчины развлекаются не только игрой в карты, а… Тряхнув головой, постаралась отогнать от себя неподобающие благовоспитанной леди мысли и легонько хлестнула лошадь по лощёному крупу, заставляя перейти с шага на рысь. Пока стоявшие в обнимку завсегдатаи публичного дома их не заметили. Это были те самые О’Фарреллы, что так отчаянно добивались руки Мишель, а сейчас фальшиво горланили похабную песенку о прелестях какой-то там красотки Лизбет.

Чувствуя, как сердце ускоряет свой ритм и ладони в митенках становятся влажными, Мишель доехала до конца квартала. Мимо пёстрых вывесок магазинов, мимо роскошных особняков и скромных, сколоченных абы как из досок, квартирных домов.

Наконец Беланже остановилась, а следом за ней, тихонько охнув, замерла и Серафи. Девушку снова начала бить дрожь, стоило ей увидеть старый, но тем не менее не утративший былой красоты дом. Чёрные провалы окон окаймляла пышная лепнина; увы, давно потерявшая цвет и местами раскрошившаяся. По обеим сторонам мощёной дорожки, что вела к крыльцу, тёмными пиками вырастали фонари, а крышу венчали крылатые каменные чудовища. Когда-то украшать карнизы такими вот статуями считалось хорошим тоном. Правда, у одного из монстров не доставало передних клыков и был отбит самый кончик хвоста. Да и черепица нуждалась в починке, а также следовало бы очистить от прошлогодней пожухшей листвы двор.

— Мне кажется, не стоит будить Королеву, — несмело заикнулась рабыня, не заметив в доме ни единого лучика света. — Лучше поедемте отсюда, мисс.

— Мне кажется, тебе стоит умолкнуть, — храбрясь, шикнула на свою спутницу Мишель.

— Но мисс… — жалобно пискнула та в ответ.

— Не успокоишься, попрошу мадам Лафо тебя успокоить! — пригрозила, заводясь, Беланже. — Так успокоит, что в ближайшее время не проронишь и звука.

Серафи прижала руки к губам, испугавшись за свой язык и сразу поверив, что в припадке гнева хозяйка вполне может попросить колдунью о такой кошмарной услуге. А потому — решила для себя Серафи — что бы ни случилось, она госпоже больше слова не скажет.

Всё равно ведь не вразумит.

В глубине души Мишель уже успела пожалеть о своём решении — уж слишком устрашающим в ночной тиши казалось ей жилище ведьмы. Однако упрямство и привычка доводить задуманное до конца оказались сильнее суеверного страха.

Передав поводья рабыне, девушка толкнула калитку, противно скрипнувшую, и отправилась будить самую могущественную ведьму Нью-Фэйтона.

Вопреки опасениям Серафи, сон хозяйки дома не был нарушен. Дверь юным гостьям открыла сама Королева, ещё до того, как Мишель успела постучаться. Девушка так и застыла с занесённым в воздухе кулаком, с благоговейным трепетом взирая на колдунью. Невысокая и изящная, под взглядом рослой креолки Мишель вдруг почувствовала себя совсем крошечной.

Дочь плантатора и рабыни, Мари Лафо росла свободной, холимая и лелеемая собственным отцом. От него она унаследовала резкие, благородные черты лица, зачастую хранившие печать гордыни, властный характер и некогда роскошный, а ныне пришедший в упадок особняк в центре города. Силу же будущая Королева Нью-Фэйтона впитала с молоком матери.

Глядя в тёмные, неподвижные, как будто остекленевшие глаза, какие могли принадлежать не живому человеку, а какой-нибудь кукле из лавки ужасов, Мишель ощущала себя загипнотизированным кроликом, замершим перед разверстой пастью удава.

— Проходи, — наконец обронила ведьма, освобождая гостье дорогу. Заметив притаившуюся у крыльца рабыню, резко повелела: — А ты жди на улице.

Серафи, обрадованная тем, что не придётся входить в дом ведьмы, и вместе с тем напуганная вниманием Королевы, тоненько вскрикнув, юркнула за дерево, неподалёку от которого у резной коновязи стояли лошади.

Мишель продолжала в нерешительности топтаться на месте. Однако взгляд пронзительных чёрных глаз, коршуном метнувшийся к ней, заставил оробевшую гостью сдвинуться с места.

Через окутанный сумраком холл Беланже проследовала за колдуньей в гостиную. Мари Лафо шла бесшумно, её широкие бёдра в пышной, расчерченной разноцветной полоской юбке плавно двигались из стороны в сторону, словно покачивающаяся на волнах лодка. Мишель про себя отметила, что мадам Лафо была необычайно хороша в этом наряде, яркие цвета ещё больше подчёркивали её экзотическую красоту. Под ультрамаринового цвета блузой, перехваченной на талии широким зелёным поясом, колыхалась пышная грудь, не знавшая корсета. Голову жрицы вуду украшала чалма, какие носили все темнокожие женщины Юга.

Колдунья опустилась в кресло, и Мишель услышала, как дружно звякнули золотые цепочки в вырезе её блузы. Они мягко поблёскивали в полумраке, разбавленном трепещущим пламенем свечей. Как и массивные серьги-кольца, оттягивавшие мочки ушей.

Так и не дождавшись приглашения устраиваться в соседнем кресле, Мишель всё же осмелилась опуститься на его краешек и замерла, чинно сложив на коленях ладошки, словно гувернантка, явившаяся по объявлению о работе. Девушка исподлобья поглядывала на колдунью, которая даже не удосужилась угостить её чаем.

Словно прочитав мысли гостьи, ведунья сказала:

— Я бы предложила тебе чаю, но ты ведь не затем пришла.

— Не затем, — согласилась Мишель и умолкла, не в силах проглотить застрявший в горле горький комок и поведать Мари Лафо о причине своего визита.

Горьким и одновременно приторно сладким был и запах, витавший в комнате. Казалось, всё вокруг — и стены, по которым причудливыми узорами расползались трещины, и мебель — были пропитаны ароматами трав и чем-то ещё. Чем-то, что заставляло Мишель морщиться и дышать через раз. Так и хотелось подскочить к окну, толкнуть ставни, покрытые растрескавшейся краской, и, перекинувшись через подоконник, жадно глотать ртом сырой ночной воздух.

«Как будто мертвечиной из-под пола несёт», — подумала девушка и в страхе поёжилась, опустив взгляд на скрипучие половицы.

— Мне нужно его имя, — нарушила затянувшееся молчание женщина и иронично вскинула широкие, изгибающиеся дугами брови.

— Но как… Как вы догадались? — поражённо прошептала девушка.

Колдунья усмехнулась:

— А зачем ещё, по-твоему, являются ко мне по ночам юные богатенькие мисс? Или проклясть соперницу, или приворожить возлюбленного. Что интересует тебя?

— Последнее, — одними губами пролепетала девушка.

— Имя!

Мишель вздрогнула от властного, резкого окрика и, вздохнув, призналась:

— Гален Донеган.

На какой-то миг лицо колдуньи застыло, и снова у Мишель возникло ощущение, что на неё смотрит не человек, а кукла. Нарядная, из тёмного фарфора, очень опасная кукла. Которая вдруг ни с того ни с сего принялась хохотать. Громко, смахивая брызнувшие из «стеклянных» глаз слёзы, не способная унять эту беспричинную вспышку веселья.

— Донеган? — всё ещё смеясь, с трудом выдавила из себя женщина. — Уверена, что хочешь приворожить этого… этого… ну, пусть будет, человека?

Мишель нахмурилась. Позабыв о своих страхах, требовательно спросила:

— Что вы имеете в виду?

— То, что некоторые люди будут пострашнее зверей.

Средняя Беланже тряхнула головой, отгоняя от себя непрошенное подозрение. Она слышала, что мистер Торнел, владелец самого крупного в графстве конного завода, их сосед, любил поколачивать жену. Да и на детей частенько поднимал руку. Но Гален — всегда такой учтивый, внимательный, обаятельный Гален, ни разу при ней не повысивший голос даже на раба(!) — уж точно не мог позволить себе такое варварское обращение с женщиной. Ударить? Нет!

— А, впрочем, такие, как ты, не выносят спокойной жизни. Вам подавай острые ощущения. Чтобы адреналин бежал по венам, горячили кровь страх и боль… — Мари Лафо хлопнула в ладоши, и почти сразу в гостиную явилась девочка в цветастом ситцевом платье, хорошенькая и ладная, похожая на эбеновую статуэтку. В руках рабыня держала поднос с вычурным бокалом тёмного стекла, над которым вилась тонкая струйка пара.