Мчалась ветреная погибель — Снежный кипенный ураган С удалым молодецким гиком — Вьюжный, бравурный хулиган. В переулке Кривоколенном Серебристый тончайший пух Растрепал он подпушкой пенной, Вздыбил ворохом. Шумный дух Вдруг ослабил. Притихнет, Ляжет, как умильный, послушный пёс? Нет, он норов опять покажет И сугроб, словно белый воз Вдруг рассыплется… Только полы Разлетятся мои поврозь… В этом вихре хмельном, весёлом Мне запутаться довелось, Заплутать, завертеться, сгинуть, Прянуть с вольницей на простор, Вместе с ветром отважно гикнуть, Сигануть в ледяной костёр! Саламандрой живой кружиться В бесконечной летящей мгле, И со всей суетой проститься, Той, что принята на земле… Крещение
В храме тихо звякают бутыли, Да стекает струйками вода. Небеса чертог свой отворили, Только вышла первая звезда. Сам Христос омылся в той купели, Где Креститель ждал его приход, Иордана струи песню пели И сиял роскошный небосвод… Иерусалим стоит на Истре, Как прообраз тех священных мест, Где спустился Дух незримой искрой, К тем, кого коснулся Божий перст. На Крещенье — снежные сугробы… Проруби дымятся на Руси Исцеленьем от вражды и злобы. Окунись и лик свой ороси, Остуди желанья тесной плоти, Где томится птицею душа, И позволь ей, как Дарам в кивоте, Хоть одно мгновенье, не спеша, Отдохнуть в раздумчивом покое, И прозреть, и сделать верный шаг… Ведь для жизни самое простое Нужно, если ты себе не враг! В храме тихо звякают бутыли, Да стекает струйками вода. Небеса чертог свой отворили, Только вышла первая звезда… Лунными мазками
Лунными мазками Тронет ветер рябь, Мелкими шажками Пробежится в зябь. Озеру и полю Под его волной В сумрачной неволе Не знаком покой. В строгости картинной Ясен каждый звук, С тенью соловьиной В небе белый круг… В сумраке сонном
В сумраке сонном, в вялом рассвете, в дали седой Вновь зародился, тих и бесцветен, день молодой. Воздух недвижен, капли на елях — слёзы дождя, Неба осколки в лужах зеркальных зябко дрожат. Знак увяданья — рыжие листья пали в траву… В думах осенних я увязаю, тем и живу. Граем прощальным, тонко и нежно птицы кричат, Бедному сердцу в вёсны тропинки нету назад. Где-то дороги вьются за далью, манят меня, Вот бы мне осень в сердце вселила силу огня! Только безмолвно ветру кивают кроны берёз, Да пробирает вечную душу, студит мороз. Россия
На каждый век по две войны и смуты, Да казнокрадов борзая толпа. Стоит она, — раздета и разута, — Как девка у позорного столпа. Секло её то градом, то шрапнелью, И надругалось всё ворьё подряд Поодиночке или же артелью, Ей поднеся забвенья терпкий яд. Она пока ещё жива и дышит, Но даже плакать не хватает сил. Её подол крестом пурпурным вышит, Тем, что Христос на казнь переносил. Позвать на помощь, но кого? Ужели И так не видно, что она в беде? Её давно угодники отпели, Мучителям же биться на Суде В раскаянии, правда, запоздалом. Да, все ответят за неё сполна, Кто предал Русь свою хотя бы в малом, Ведь нас вскормила именно она. Так что же мы молчим, как будто в мире Есть что-то, что бесчестия страшней? Боимся, что «замочат» нас «в сортире»? Иль с Родины всех выгонят взашей? Но ведь и нам не миновать расплаты, Нам, ставшим стадом блеющих овец, Под чей трусливый хор была распята Страна бессчётных каменных сердец! Колыбельная для страны
Баю-бай, страна родная, баю-бай, Ручки складывай и глазки закрывай. Я спою тебе, страна моя, спою, Ты во сне послушай песенку мою. Вакханалия дневная замерла, И река волнений в лету утекла. Спи, страна, пускай тебе приснятся сны, Что не алчны и не злы твои сыны. Пусть приснится, что цветёшь в сиянье лет, Что воров и шептунов в помине нет, Что хранишь заветы предков, помнишь тех, Кто пытался принести тебе успех. Что детей своих любимых бережёшь, Что клеймишь позором подлости и ложь, Не смешишь народ кривляньем дураков, Кто за деньги закопать тебя готов, Что болеешь не хронической бедой, Что взойдёт заря и завтра над тобой. Баю-бай, страна советов, баю-бай, Посоветуй нам, как возлюбить свой край, Если видим мы не то, что говорят, Много-много лет, столетия подряд, И за смехом, что гремит со всех сторон, Слышу стон я, слышу стон я, слышу стон… Перед выбором
Клёна ветви леденелые Простираются в окно, Свищут ветры угорелые, Днём на улице темно. В перекрестье жизни с вечностью Я стою перед стеклом, Там, за ним, снегами меченый, Тайной пропасти разлом. Там, за ним, за краем времени, За годами далека Было мне стократ отмеряно На грядущие века. Что теперь молить и прятаться? Неминучего конца Будет боль внутри царапаться, Будут виться у лица Тени дорогие сродников, И за кромкою миров — Лица строгие угодников С чашами святых даров. А пока — нечётким абрисом Я свой вижу силуэт На окне с больничным адресом, Зная, — смерти вовсе нет! Реанимация
«Помни последняя своя — вовеки не согрешишь!» Сир. 7, 39
Между жизнью и смертью — на грани баланс не простой. Всё пространство пронизано токами чутких приборов, И душе неуютно в субстанции тела густой, Посреди недомолвок и тихих вокруг разговоров. А наследство её — только дым, незаметный для глаз, А тревоги её — только с Богом грядущая встреча. Всё проходит, ведь жизнь нам дана только раз, только раз. Ну, а смерть ото всех неурядиц и промахов лечит… Ей бы белое платье и в руку — бессмертник-цветок, Ей бы круг очертить невесомым и призрачным танцем, Но встаёт она чёрною тенью с косою у ног, Словно нравится ей, когда люди ухода боятся. Пожалеть бы её, худосочную данницу грёз, Что не знает ни дня, ни минуты, ни мига покоя, Но она пожалеет скорей, у неё всё всерьёз. Вот, пришла и стоит, и твой облик немногого стоит. Как назначено, так и отправишься правды искать, — Воздаяние будет за всё, что моглось и умелось… А пока ещё — трубки, приборы, уколы, кровать… И отчаянной жажды дышать неуёмная смелость! Я сегодня плачу по России
Я сегодня плачу по России, Горько не от горького вина. Не корёжу из себя Мессию, Думаю, — а в чём моя вина? Чувствую пространство под собою, Как оно болит, и как темно На земле, пронизанной враждою, И худой, как старое рядно. От хребта Уральского и дале На восток — пока ещё родня, Но уже родню в полон отдали, Может быть, как раз из-за меня? Что ещё спущу в ломбард китайский За кусок отравы на столе, Чтоб мой голос тихий, краснобайский, Пропищал о красоте полей, На которых нет ни ржи, ни проса, Только стены высятся дворцов, Ведь моя земля — цена вопроса Над костями братьев и отцов. Боже, Боже, я бы на смерть биться Вышла с борзой шайкою ворья, Да уже готова плащаница Для меня, старухи. Как же я За своей землёй не доглядела? Лихо! Горе! Тяжек мыслей гнёт, Что моей Руси больное тело По частям антихрист раздаёт. Гудит земля
Гудит земля, — копыта табуна Сминают ковыли, играет ветер В лощёных гривах, катится луна Под ноги скакунам. И снова бредит О вольной воле, ввысь летит душа, Едва касаясь крон могучих сосен. И сыплется берёзовая ржа Там, где ступает величаво осень. Меж этих редколиственных равнин Ещё жива, ещё звучит свобода, Как ритм дыхания, как дух един, Как бег коней в объятьях небосвода… О, Русь моя, тебе ли горевать! Лишь сон стряхни и поведи плечами, И сгинет полчищ инородных рать, Что рьяно тычет в грудь твою мечами, Что алчет разорить тебя и сжечь, Смести с лица земли, увлекши в праздность, Отняв твои достоинство и речь, Что было б хуже самой страшной казни. Но верю я, — ты не поддашься, нет, И в недрах твоих вызреет отвага, И эти земли вымахнут в рассвет, Как табуна стожильная ватага, Почуяв вкус и запах новизны В осенней прели, в предрассветной хмари, Чьи поступь и движения грозны В хмельном размахе, в удалом угаре! В череде повторений
В череде повторений бледнеют условности света, Размываются линии судеб, мельчает народ… Примелькавшись в толпе королей неприметным валетом, Не кружу по спирали, в трудах продвигаюсь вперёд. Там, где дамы достали наружу интимные части, Там, где дым коромыслом и пол, данный Богом, презрет, Не стараюсь прибиться ни к власти, ни к масти, ни к касте. Я — солдат на посту у рассудка — обычный валет. И, когда сгинут так же легко и бесславно, как прежде, Все невзрачные идолы царства обманутых грёз, Ветерану любви, мне, краплёному правдой невежде, Летописцу рассвета безумия хватит ли слёз? Отворятся однажды приделы и рая и ада, Чтоб колоде придать запредельный расклад бытия… Но, какая меня будет ждать в этих кущах награда, В эмпиреях, где «мы» снова будет важнее, чем «я»? Катится яблоко…
Катится яблоко под ноги, Август прохладен и пуст. Хмеля душистые розбеги Обняли розовый куст. Сердце царапает тонкою Болью ли, давней тоской, Словно бы веткою ломкою Под торопливой рукой. Облако — пёрышком выпавшим Из белых журавьих крыл… Знаю душою вызревшей — Ты только меня любил. Под небесами
О, эти небеса! Роскошная фелонь! Струится синий шёлк, расшитый звёздным светом. Великий Млечный Путь холодный льёт огонь, Рождённый так давно… И чиркают кометы В провалах пустоты клинками серебра, И кажется, что музыка вселенной Настроена на лад покоя и добра В гармонии своей проникновенной. И голова моя, закинутая вверх, Окутанная тьмою и туманом, Как никогда пуста, а грудь — непрочный мех, Наполнена томлением. Обманом Вся жизнь моя была, иллюзией, и вот Я вижу над собою ту реальность, Где вечная душа полётами живёт, Погружена в волшебную астральность. И там, среди красот неведомых миров, Скитаясь без волнения и цели, Она сбирает мёд невиданных даров, Очистившись в родительской купели. Нега
Меня опутал кокон пледа, Он по-верблюжьему колюч. В непрочной яви полубреда Скользнул в окошко лунный луч. Замкнула ночь в свои объятья Мой тихий сонный уголок, Где контур сброшенного платья Струит по стулу мягкий шёлк, Где скатерть на столе белеет Старинной кружевной канвой, И где меня сознанье греет, Что ты по-прежнему со мной. В кружале дня
В кружале дня — коловорот огня, У трясогузки с ласточкой раздоры. Меня с землёю яблони роднят, Да красные на грядках помидоры. Вчера туман разлился ввечеру, — Не видно звёзд, — к теплу и урожаю. Малина зреет споро во бору, А я малину шибко уважаю. И где шумит Москва, в какой глуши? Её мне сутолока неизвестна… Пичужий хор распелся для души, Которой здесь не скучно и не тесно. Спущусь к воде, разнежусь на песке, Где в заводи распластан лист кувшинки, Держа дрожащий стебелёк в руке Какой-нибудь неведомой былинки. И, взором вновь скользя по облакам, Не углубляясь в прожитые темы, Я буду течь по жизни, как река, А реки на Руси мудры и немы… Прятки со смертью
Смерть на прятках сегодня «вода», У креста закосила глаз. Умер друг, балагур и шкода, Кто «осален» на этот раз. Вот прошла, не заметив будто, Растопырив свои персты… Ну, хитра! Проступают смутно, Но всё ближе её черты. Что за жизнь, — за помином помин, — Свадеб вроде бы не слыхать, Лишь землица холмится вровень. Здесь, на кладбище, благодать! Выпить рюмку покрепче нешто? Вдруг по запаху не найдёт И зелёной дорожкой вешней Не меня к кресту поведёт?! А кого? Мне зачем таиться? Необъятного не объять. Коль на свет довелось родиться, То приходится помирать. ТАМ компания даже лучше, И надёжней пристроен дух. ТАМ Господь управдом, не случай, И земля, говорят, как пух. Небо занавесилось снегами
Небо занавесилось снегами И отгородилось от земли. Двигая неслышно «плавниками», Рыбы-люди плавают в пыли. Снежною извёсткой обозначен, Мост застыл дугою ледяной, И поток речной, морозом схвачен, Вьётся нехожалою тропой. В пантомиме медленного танца Улицы плывут и фонари, И ветра бесшумные кружатся, Мир стараясь пухом оперить. За ночь наметут они овины, На дорогах бросят горностай… Так по-человечьи тяжко спины Крыши перетрудят… Каравай Перед домом зимушка водрузит А на нём цукаты — снегири, Да снежинок сахарные друзы… Всё займётся в пламени зари, В розовом безудержном сиянье, — Вкусно, хрустко, щебетно, светло… В ювелирном сканом одеянье Выйдет утро и зажжёт стекло, На котором набросает шпатель Стужи свой невиданный эскиз, А небесный солнечный старатель Будет улыбаться, глядя вниз… Я всю ночь, всё утро тихо млею От красот немыслимых. Когда Я сама вот так писать сумею? Но язык мой скуден, вот беда! Мне тонов с полутонами звуков, Красок всех в душе не удержать, Но кладёт Господь в живую руку И на лоб — святую Благодать. И токую тетеревом серым Вновь о том, что вижу и люблю В этом мире млечном, мире первом И последнем — радостно пою! Тимофеева Наталья, 2009 год
