Командировка

Старик огорченно помаргивал.

— Не пиво и не водка, — повторил Саша, — это квас, дедушка. А отдавать за него целую нерпичью шкуру этой шкуре нельзя.

— Не пиво — не надо, — сказал дед и вернул бутылку.

Борису, видно, чем-то хотелось загладить вину перед Егором Ильичом, и он решил похвалить его нож.

— Красивый нож, — одобрил Борис. — За такую красоту где-нибудь большие деньги дали бы.

— Не продается, не продается! — отпрянув, растерянно сказал старик.

Мы постарались перевести разговор на другое. Оказалось, что и у Егора Ильича, помимо обычных островных рыболовецких и охотничьих обязанностей, есть еще одна должность: почтальон. Зимой, когда над островом блещут сполохи полярного сияния и ему по-стариковски не спится, он запрягает своих собак — а у него лучшая упряжка на острове — и гонит их за сто километров в Амдерму за почтой.

— Все, — грустно завершил разговор Егор Ильич. — Больше не поеду. Совсем старый стал…

На борту Борис оправдывался:

— Дед же ничего не понял и ничего плохого не подумал. О чем ему вообще думать? Вечером лег, утром встал. Может, еще извиниться меня заставите, мол, так и так, сэр, миль пардон.

— Это идея, — сказал доктор. — Жаль только, что на рассвете снимаемся.

На рассвете мы не снялись, не снялись и на другой день; и еще трое суток, просыпаясь, видели перед собой марсианский рельеф Вайгача: плавный, оглаженный сверху льдом и ветрами, он неожиданно круто, остроконечно обрывался к воде. Где-то там, за этими скалами, нагуливал силу шторм, а здесь, в бухте, оправленной в медное кольцо берегов, — тишина.

В поселке мы уже были как бы свои. Доктор сделал две небольшие операции и теперь в сопровождении юной местной фельдшерицы совершал медицинский обход; Саша, перемазанный смазкой, с двумя рыбаками перебирал на берегу мотор карбаса; художник рисовал мужественные индейские лица охотников. Группа моряков, выполняя личное поручение товарища Наянова, приводила в порядок надгробия на расположенном за поселком кладбище.

Там, на холме, над заливом, ветер слабо шевелил пропеллер над могилой летчика, тихо позванивал жестяными табличками с фамилиями моряков и датами, больше военными. Далеко же занесло этих ребят, лежащих над Баренцевым морем, недосягаемо вознесенных над нашими обжитыми широтами, под самый купол земного шара. Седой старпом с соседнего рефрижератора двадцать три года назад схоронил здесь друга-североморца. Теперь он с сосредоточенным лицом спорыми движениями мастерового прибивал покрепче дощечку над могилой своего молодого ровесника. Поглощенный работой, он все пробовал ее на прочность и не спешил уйти даже тогда, когда все остальные по одному и группами спустились в поселок. Кто знает, о чем он думал, оставшись один.

Бориса мы застали в клубе. Он обыгрывал в бильярд местных мальчишек. Бильярд был старый, зеленое сукно давно заменено серым байковым одеялом, но и оно прохудилось посередине.

— Обратите внимание, — многозначительно усмехнулся Борис, кивнув на висевшее на стене объявление: островной совет, призывая жителей бороться за отличное санитарное состояние жилья, объявляет конкурс на лучшую квартиру, — для них высшее достижение культуры — быт нашей окраины. Первый приз тому, у кого больше будильников.

В здешних домах стояли застланные кровати, на полках теснилась разнообразная посуда и самовары, на столах и тумбочках — книги и действительно много будильников. У большинства хозяев на стенах в рамках хранились коллекции фотокарточек — все те же солдаты, молодожены, младенцы, только чуть более узкоглазые, чем в средней России.

Но ведь быт нашей окраины складывался веками, а маленький ненецкий народ шагнул в социализм прямо из первобытно-общинного строя. Его доверчивая открытость всему новому, талантливость и трудолюбие в овладении этим новым не могут не вызывать уважения. Нельзя забывать и о том, что лишь раз в году в этой бухте бросает якорь теплоход, для которого Варнек не случайное укрытие, а порт назначения, что только раз в году на пустынном здешнем берегу выгружают провизию и снаряжение на долгие двенадцать месяцев.

И еще одного не заметил Борис. В сенцах домов висела меховая одежда. Удивительно красивы были крупно, рационально скроенные малицы, паницы, кисы и тобоки, сшитые из умело подобранных оленьих и нерпичьих шкурок, смело и в то же время изящно инкрустированные красным, синим и зеленым сукном. Верно, и зубчатость полярного сияния, и языкатые оползни по весне, и косой бег песца по снегу «закодированы» в условном орнаменте ненецкой одежды.

— Ненцы, между прочим, отличные рисовальщики, — задумчиво сказал Костя.

— Да, — согласился немолодой, молчавший до сих пор островитянин. Лицо у него было какое-то особенное, значительное; черные вьющиеся, как у индуса, волосы откинуты назад, спокойный взгляд из-под тяжелых век; Костя все приглядывался к нему, мечтал, конечно, сделать набросок. — Да, — повторил ненец, — мой отец даже выставлялся.

— Он был художником? — удивился Борис.

— Не совсем. Он был президентом. Тыко Вылка — слышали?

Оказалось, перед нами родной сын знаменитого полярного следопыта, поэта и художника, а после революции первого и в течение многих лет бессменного председателя островного Совета Новой Земли, президента, как он сам себя назвал однажды в беседе с Калининым и как по сей день зовут его в северных стойбищах.

— А вы тоже рисуете?

— Нет, — улыбнулся сын Тыко Вылки, — я охотник. Двести капканов ставлю в тундре. Сын рисует.

Но внуку президента было не до нас. Внуку сегодня предстоял первый большой визит на Большую землю, первая серьезная разлука с родным островом, потому что завтра, первого сентября, Алеша идет в первый класс. Карие глаза мальчишки были прикованы к светящейся точке над заливом — это солнце било прямо в иллюминатор снижающегося санитарного вертолета, который на этот раз должен был доставить школьников на материк к началу занятий.

Рожицы отбывающих вместе с Алешей ребят были серьезные и даже важные. Плакал, прощаясь с мамой, только совершеннолетний и женатый механик, охотник и рыбак Юра Вылка, живущий на том берегу пролива в Каратайке.

А вечером и наш караван покинул бухту Варнек, ложась курсом на восток. Долго в моей каюте стояли в стакане полярные маки с Вайгача…

— Егор Ильич, вы же говорили, что не поедете больше за почтой.

Старик и сам не знает, как получилось, что поехал. Может, это произошло, когда Валентина Валей родила двойню и к ней прилетел большой доктор из Нарьян-Мара. Счастливым родителям захотелось сообщить об этом событии письмом на материк, а везти письмо было некому — молодые-то в тундре. Егор Ильич не посмел огорчить соседей и повез письмо. На почте в Амдерме ему обрадовались, дали пачку газет и журналов, приглашали приезжать за новой корреспонденцией. Вот так и вышло, что всю зиму ездит и теперь уж будет ездить, огибая разводья, пока пролив не откроет дорогу караванам судов.

Дед заторопился, заторопил вожака, то вполголоса, то громко разговаривая с собаками.

О том, что полетят его нарты наперегонки с весной. Пусть дует ледяной ветер и за любым мысом их может накрыть пургой, но он-то видел лебедей над тундрой, да и гуси уже прилетели, и отел начался в стадах. Бригадир Тайборей ушел с пастухами в Каратайку, чтобы успеть перегнать и другие колхозные стада по льду на Вайгач, потому что нигде нет летом такого корма, как на их острове; много оленей летом на Вайгаче. И людей становится больше. Жена пастуха Пырерки родила сына, еще у Валеев родился седьмой сынишка 22 апреля, Володей назвали, в честь Ленина. О том, что надо спешить, раз уж дальним людям непременно нужно поговорить друг с другом.

— Почта ныне больно большая, — словно извиняясь за торопливый отъезд, повторил он уже для меня, не умея выразить своей собственной, уже до конца дней нерасторжимой связи с заботами, огорчениями и радостями людей его острова, связи, которая и есть его жизнь, его, почтальона, дорога.

Изба Дегтяревых

В лоциях Карского моря среди прочих островов и островков, лежащих вдоль западного побережья Таймыра, упомянут остров Колосовых. На подробной штурманской карте он не больше ногтя, но в лупу можно разглядеть даже точку, обозначенную «изба Колосовых». Таким неожиданным кажется вдруг домовитое деревенское слово «изба», нанесенное на навигационную сетку, словно крик петуха в полярном безмолвии или печной дымок над свинцовой зыбью Ледовитого океана!

В дни и ночи короткой арктической навигации с судов, следующих Северным морским путем, виден окольцованный прибоем кусочек холмистой тундры. Корабли сюда не пристают — нет удобной бухты, да и незачем, но среди моряков бытует полулегенда-полубыль о семье охотников Колосовых, много лет проживших на этом безжизненном клочке суши. С начала войны остров Колосовых необитаем.

— Не Ко́лосовых, а Колосовы́х, — поправил охотник Миша Дегтярев. — На острове в тридцатые годы промышляли братья Колосовые. А в шестидесятых — я.

Так выяснилось, что слухи о необитаемости острова Колосовых были преувеличены.

— Вертолет забросил меня туда поздней осенью, — продолжал Миша. — Избу мы с летчиком нашли полуразрушенной. Печка, конечно, развалилась, в помещении ветер гуляет, а внизу, у мыса, прибой ревет. Летчик меня спрашивает, может, обратно полетим. Обратно я не полетел, но испытать в ту зиму довелось много. Всего испытать. Узнал, и какое одиночество бывает, до галлюцинаций… Да, теперь я знаю и это, — повторил он с каким-то даже удовлетворением.

Но речь его была так проста и неуклончива, так угадывал и предупреждал он чуткой своей прямотой вопросы собеседника, так честно старался быть точным в объяснении самой сложной, пожалуй, поры своей жизни, что заподозрить его в позе или тщеславии было никак невозможно.

Он сам открыл и единственное верное лекарство от одиночества. Оно, конечно, не новое, но ему пришлось открывать его самому. Это работа, работа с рассвета до ночи, и с рассвета снова работа. Входя в дом, накормив собак, сам уже почти не мог есть и, зачастую, не разжигая светильника из нерпичьего сала, не раздеваясь, валился на лавку и засыпал.

Многие считают, что успех в их деле зависит от охотничьей удачи, сезонного промыслового счастья. Чепуха! Успех решает работа. Успех — от слова успей. Чтобы обеспечить успех в зимние месяцы, когда идет песец, охотник должен с весны начать готовить приваду — рыбу, морзверя — мясо для собак. Летом надо собрать плавник на топку, распилить, расколоть, сложить в поленницу. Отремонтировать дом и промысловые избушки, завезти в них дрова и продовольствие. Подошла осень — готовь капканы, а у него их восемьсот. Развези их по тундре и заряди привадой.

И это не говоря о таких повседневных мелочах, как подвоз пресной воды, варка пищи собакам, ремонт и шитье меховой одежды и обуви. Мороз в этих краях до костей достает. Такую малицу и такие тобоки, как нужны Михаилу, ни одна фабрика не изготовит. Все шил сам! Зато даже месячный отпуск не каждый год может себе позволить — «упущу срок, наверстаю ли потом?»

В ту зиму на острове Колосовых Михаил Дегтярев добыл триста шестьдесят песцов. Весной он рьяно взялся за ремонт дома, привел свою мужскую берлогу в порядок, летом все-таки съездил домой в Белоруссию и вернулся на остров не один. С Зиной. В избе Колосовых появилась хозяйка. Сезон был опять удачным. О Дегтяреве заговорили как о лучшем охотнике района. Годом позже он был награжден орденом Трудового Красного Знамени. К этому времени промышлял уже на материке, капканы его стояли вдоль речки Убойная, а изба у самого устья.

Во время нашего разговора Миша несколько раз вставал — проведать собак, задать им корм, внести дров, мороженой рыбы для строганины на ужин. Он суховат, легок на ногу, очень прям, строен даже в неуклюжем меховом балахоне. Ясные светло-карие глаза улыбчивы, но памятью об охоте проступает в них зоркая, ястребиная желтизна, они умеют быть жесткими в опасный миг. Охотника, как и волка, кормят ноги, тысячи километров за сезон. «А еще?» Я вспоминаю Фенимора Купера: «верный глаз и твердая рука».

Разговор у котуха — собачьей выгородки в просторном крытом дворе. Собаки на чужого рычат в сто глоток, кидаются на стенку, исходят слюной. Они не охотничьи, а ездовые, сварливые и жестокие, но трудовые собаки. «А еще?» Похоже, Дегтярев ждет не расхожих общекультурных слов. Он ждет чего-то главного для себя и, не дождавшись, сообщает сам думанное-передуманное: «Главное — научная организация труда!» Миша все-таки очень молод и слово «научная» произносит значительно, курсивом. Да и все мы разве не спешим придумать название, полагая, что тем и объясняем? Не знаю, как насчет науки, а уж организация труда у него, точно, отменная. Крытый двор в идеальном порядке, аккуратная под потолок поленница, тщательно сложенный инструмент, ловко вмазанный в кирпич котел для собачьего варева (Михаил еще и печник), безотказный движок в специальном отсеке, рядом с котухом.

— Охотнику любое знанье не помеха. Оборудовал, как видите, электростанцию, живем со светом. Приспособлю к нартам мотоциклетную фару, тогда и полярная ночь нипочем, а то один раз в метель сорвался вместе с упряжкой с речного обрыва, едва уцелел. Кстати, не слышали, не наладило ли какое-нибудь предприятие выпуск мотонарт? О них одно время много писалось в технических журналах, а сейчас не встречаю. Впрочем, и журналы приходят ко мне оказией с полугодовым запозданием, не успеваешь следить за новинками. А мотонарты нам нужны. Собак люблю, но хлопотно и дорого: вся почти летняя охота и рыбалка для их прокорма. А к механизации охотничьего промысла мы обязательно придем. Мы уж и так с ребятами мечтали: не надо нам личных машин, но вот если бы продало государство нам вездеход.

Дегтярев замолчал, давая мне возможность осознать и запомнить последнее предложение. А потом с деликатностью жителя тундры заговорил о том, что гостю должно быть интересным. Да и намолчался, наверное, на своих зимовьях.

— Охотником стать тянуло с детства. У нас в Белоруссии леса большие, как там партизаны скрывались, конечно, слышали. Отца в бою убили, когда я в пеленках был. Я потом с ружьем исходил все те места. Из отряда, в котором воевал отец, мало кто уцелел, знаю только, что погиб он у своего пулемета.

Я рано уехал из деревни, учился на монтера, служил в армии, потом работал на Диксоне сменным электриком ТЭЦ. И, как бы это сказать, шатающийся был немного парень, друзей менял, ни к чему в жизни не мог прибиться всерьез. Однажды позвали меня на охоту. Съездил в тундру, раз, два… Да нет, дело не в количестве, можно много охотиться и охотником все-таки не стать. Словом, я уже знал: мое это, по мне. Перешел на работу в Коопзверопромхоз и на год отправился в обучение к старому полярному охотнику Антону Даниловичу Марьясову. Ну а на следующую зиму, вы уже знаете, забросили меня вертолетом на остров Колосовых.

Все же удивительно, как современный этот парень, представитель «технического» поколения, быстро освоился в тундре, научился по запаху и направлению ветра угадывать дорогу, полюбил (хоть этого слова и не было сказано) скупую здешнюю землю, находит в ней красоту, успевает соскучиться по ней в отпуске. Иногда мне кажется, что он из породы землепроходцев, тех русских, что первыми некогда пришли на край земли, к этим берегам, людей, чьи безымянные, но по негласной традиции обновляемые, могилы встречаешь неподалеку от зимовок. Стоит чей-то полузаметенный крест и близ зимовки Дегтяревых.

— Только вот жена у меня, — улыбается Михаил, — белого медведя боится.

— И боюсь, — сказала Зина. — Когда тебя неделями нет, я из дома не выхожу. Вон соседка Надя Абода вышла помои вылить, а он за бугорком притаился. Она опрометью в дом, схватила ружье и едва успела выстрелить. Хорошо — наповал…

— Я и Зину учил стрелять, — заметил Михаил. — Глаз ничего, а руки слабые, ружье ходуном ходит.

Зину трудно представить с ружьем в роли отважной подруги охотника, хоть она не хуже других выполняет главную и очень нелегкую работу зимовщицы — обработку песцовых шкурок. Зина очень молода и очень женственна. Чисто промытые каштановые волосы собраны в аккуратный узел, на гладкий лоб падает по моде подстриженная прядка, голубые глаза смотрят открыто и простодушно. В доме у нее порядок, детская кроватка сияет белизной пододеяльника (а стирка здесь тоже вырастает в проблему).

На столике журчит «спидола», на стене огромный в самодельной раме портрет Есенина, любимого Мишиного поэта. За мирной беседой у круглого стола под яркой электрической лампой забываешь, что построена «изба Дегтяревых» на низкой галечной косе у впадения тундровой речки в Карское море, что сейчас, когда ветром отогнало лед, в десяти шагах от крыльца стоит узкая, как лезвие, полоса вороненой океанской воды, а в шторм ледяные брызги оседают на оконном стекле и грохот в доме такой, как от канонады. Забываешь, что соседка, убившая медведя, живет со своим мужем на другой зимовке в нескольких десятках километров, что кругом — тридцать километров вдоль моря и семьдесят в глубь материка — лежат промысловые угодья охотника Дегтярева. В Белоруссии не всякий район — с райцентром, селами, колхозами — так велик, а здесь он — один, нет, теперь — трое!

Наутро мы уезжали. Осталась на восток от нас изба Дегтяревых. Вездеход, срывая наст, в снежной пыли плыл к Диксону. Мы плавно заваливались в овражки, легко взмывали по склонам, как будто мягкие краски тундры — белая и серая — смягчали само движение, ровное, лишенное рывков и тряски. И чтобы мир этот не показался заезжему человеку безжизненным, на холме появились четыре оленя.

Хороши они были! Непонятно, то ли тундра повторяла в холмах и распадках контуры их тел, то ли сами они были продолжением этой плавной земли. Крупный вожак повернул голову в нашу сторону и смотрел, казалось, с любопытством. И так же с любопытством и без страха глядели остальные. Вездеход все так же шел по снегу, все так же привычно, как прибой или ветер, гудел мотор, и я не сразу поняла, что что-то изменилось. Смолк разговор за моей спиной, защелкали затворы; я, ничего еще не понимая, любовалась оленями, а они смотрели на меня. Я увидела ствол карабина, выставленный в открытую дверь, услышала выстрел, громкую ругань, а олени все стояли и смотрели на меня. Наконец, вожак, закинув голову, пренебрежительно повернулся и широкими скачками, первым, стал уходить в сторону.

«Гони!» — с остервенением крикнул кто-то шоферу, и вездеход, лязгнув траками, стал набирать скорость. Какое-то время расстояние до оленей не уменьшалось. Казалось, это я бегу с ними, стелясь над снегом.

Икры сводит судорога, сердце стучит и в перерывах между его буханьем не успеваю ни слова выговорить, ни крикнуть даже. Прямо передо мной раздувающиеся бока тонконогой важенки. На нежном, серовато-белом — в цвет тундры — меху огнем вспыхивает кровь и чуть позже над ухом ударяет выстрел. Стреляли неумело — важенка скачет. Еще выстрел, на этот раз она спотыкается и… все-таки скачет, уже ковыляя, волоча, странно выворачивая на скаку окровавленную ногу. Мне показалось, что она оглянулась. «Перестаньте», — прошу, даже, кажется, хватаю водителя Володю за руку, но в зеркальце над рулем вижу его оскаленное лицо и понимаю, что слова бесполезны.

Еще несколько жестоко плохих выстрелов, и важенка падает на бок, переворачивается на спину, дергает ногами, как будто бежит по серому полярному небу. «Гони!», «гони!» Палят по обессилевшим животным из дверей, окон, невпопад и все-таки впопад; прямо у моей щеки дергается раз за разом ствол, но выстрелов я уже не слышу, а только вижу кровь на нежном палевом мехе, кровь на снегу. Еще одна годовалая телка валится в снег. Два подранка тяжело уходят в тундру. Еще сегодня вечером на запах свежей крови придут за ними волки. Мимо окна вездехода тянут добитую важенку, и остывающий карий глаз смотрит на меня.

Охота — труд. Труд тяжелый, часто опасный. И, как всякий труд, он — честен. Не понимаю, не принимаю охоту — развлечение, жестокую забаву!

Вездеход наш, смердя выхлопом, ползет на запад. Мои спутники смущенно молчат, заговаривают и опять замолкают. На губах у водителя Володи неловкая улыбка. Вспоминаю разговор с Мишей Дегтяревым о вездеходе. Да, рации охотникам нужны, необходимы. А вездеходы? Не знаю.

…В вечерней сумятице московских улиц (особенно, когда навстречу бегут девчата в модных отороченных песцом капюшонах) мне так и видятся они, стоящие на пороге «избы Дегтяревых» у самой кромки Ледовитого океана, — Михаил в своем лохматом малахае и Зина в городском пальтишке с цигейковым воротником.

Сережку из-за наждачного ветра оставили во внутреннем дворе, где он в новой шубке и зеленых фетровых валенках выводит спирали на своем трехколесном велосипеде, а снаружи над размытыми, курящимися поземкой очертаниями земли стояло чистое бледно-синее небо с четкой архитектурой облаков.

Тундра уходила в полярную ночь. Теперь только окна избы Дегтяревых будут светиться до нескорого рассвета и поскрипывать будет близкая земная ось.

Растрата

Проторговалась Валя Фомина, школьная буфетчица. С сентября по декабрь благополучно продавала ребятам печенье и конфеты, носила из совхозной столовой бачки с горячим. А накануне нового года пришла ревизия и обнаружила у Фоминой недостачу.

Растратчицу жалели: куда она теперь, в школе-то свои детишки хоть на глазах. Находились и трезвые головы — пустили, мол, зайца в капусту; перебирали на память последние Валькины обновы: видное стеганое пальто из красной болоньи, золотое кольцо, сама будто хвасталась, — за сорок пять рублей.

В Подгощах Фомины недавно, переехали прошлой весной. Поставили на задах аккуратный домик в два окошка. Обращенная к деревне стена выкрашена в небесно-голубой цвет. Зимой окна занавешены изнутри. Зато, говорят, в теплое время рамы настежь, и по всей улице слышно, как у Фоминых крутят радиолу.

Идет мимо местный парень, завидует: хороши у Фоминых пластинки, новинки эстрады. Идет директор средней школы Виталий Геннадьевич, радуется: весело, дружно живут Фомины. Идет кладовщица Капитолина Васильевна, Фоминым родня, хмурится: говорила, покупайте стиральную машину, а они польстились на музыку. Идет Евгения Соломина, соседская дочь, библиотекарь из Новгорода. Сворачивает к дому, видит разбросанные дрова, обкусанные топором поленья — рубил кто-то неумелой рукой.

Судить Валентину не стали. В пятницу после ревизии вызвал ее к себе директор совхоза и велел идти думать до понедельника. В понедельник она явилась в контору и сказала, что будет платить недостачу из своей зарплаты. Собственноручное ее заявление было подшито в папку «исполнительные акты». Так и договорились.

И не было бы, конечно, тревожного письма в редакцию, если бы не одно чрезвычайное обстоятельство, о котором в селе не то чтобы умалчивают, но пригляделись, привыкли, хоть сейчас даже в голове не укладывается, как это можно было привыкнуть? В доме за голубым фасадом жили четверо детей, старшей из которых, Вале — она-то и растратчица! — к моменту ревизии было пятнадцать лет. Остальные школьники: Коля в седьмом, Таня и Вера — в четвертом. Отец их, совхозный рабочий, умер три года назад, мать с тех пор все болела, в прошлом году в феврале и ее не стало. Старший брат Василий уехал учиться на курсы шоферов от райвоенкомата.

Собирались в свое время отправить всех четверых в школу-интернат, но родственники уговорили оставить под отцовской крышей; только перевезли дом на центральную усадьбу. Нынешняя глава семьи, Валя, в прошлом году окончила восемь классов, на другой день после выпускного бала попросилась на сенокос. Все лето ходила в поле, скопила деньги на то самое пальто из красной болоньи. А осенью вновь встретилась с соученицами в своей школе: подружки сели за парты в 9-м классе. Валя начала торговать в буфете, куда ее пристроили — и сама-де в тепле, и младшие на глазах. Так и жили. Пока не случилась беда.

— Ну как ты думаешь, Валя, — спрашиваю я, — куда все-таки могли деться эти триста рублей?

— Триста пятьдесят один рубль двадцать девять копеек, — поправляет Валя и впервые взглядывает на меня.

— Ты получала товар по весу?

— Нет, весы чего-то не работали.

— А в накладных значилось по весу?

— Когда по весу, когда поштучно.

— Пересчитывала?

— Пересчитывала, — неуверенно говорит Валя.

И вдруг с отчаянной детской обидой начинает рассказывать о грузчиках из района, которые привезут товар, сбросят и кричат: давай скорее расписывайся! Привезли ей зачем-то восемьдесят больших пирогов, а они на следующий день прокисли. Она выставила их на крыльцо. Несвежий суп наутро тоже выливала. О том, что недоброкачественные продукты можно списать, она не знала, а спросить не смела.

Торговать даже в школьном буфете надо уметь. Одной наивной уверенности, что если сама не взяла, то ничего и не пропадет, очевидно, недостаточно.

— Валя, — попросила я после некоторых душевных колебаний, — покажи кольцо.

Валя сняла с пальца колечко. На его внутренней стороне, там, где ставят пробу золота, было четко выгравировано: «Ц. 45 коп.»!

— Почему же ты согласилась платить, если знаешь, что не виновата?

— Приехал прокурор, испугалась…

«Прокурором» оказался новгородский адвокат А. М. Березовский, который по совместительству выполняет в совхозе «Прожектор» обязанности как бы юрисконсульта. Впрочем, на этот раз Березовский был в Подгощах, по его словам, с чисто лекционными целями, ездил пропагандировать среди сельских жителей юридические знания. Он и мне готов дать консультацию, притом бесплатную.

— Эта девочка, — пунктуально разъясняет Березовский, — не должна платить: с одной стороны, то, что произошло в школьном буфете, нельзя квалифицировать как кражу; с другой стороны, как несовершеннолетнюю ее нельзя считать материально ответственным лицом…

— Но ведь она платит! Почему бы вам было не проконсультировать своевременно саму Валю?

— Девочка сама захотела платить, — невозмутимо отвечает адвокат, — по ее личному желанию совхоз вычитает из ее месячной зарплаты по 20 процентов.

Адвокат лукавит: под диктовку «пропагандиста юридических знаний», походя провернувшего в пользу совхоза и это небольшое дельце, Валя «попросила» вычитать из ее заработка по 30 рублей, это совсем не двадцать процентов.

— Да, как, кстати, у этой девочки дела? — благодушно поинтересовался адвокат в конце нашей беседы.

Дела у «этой девочки» к тому времени стали совсем неважные. Какое-то время она совсем не работала. Получив зарплату 8 копеек на руки, Валя весь вечер проплакала у соседки — бабы Нюши Карташевой. Потом баба Нюша еще полночи бегала вокруг дома Фоминых, заглядывая в окна: «Она, Валька, таёмая, умолчливая, боязно, как бы беды какой над собой не сделала»… Неделями жили ребята на рубли и трешки, собранные бабой Нюшей и другими женщинами с их улицы.