Радист-старпом. Русская она. Приехала сюда на заработки и застряла. Документы и деньги у нее украли. За час до отхода из Туниса пришла к борту. Я ее и провел. Никто не видел. У них ведь не так как у нас — пограничников на причале нет.
Кокша. А зачем ты ее привел? В каюте посидеть? Котлетами накормить?
Радист-старпом. В Россию ее везу. Пропадет она здесь. Пожалел. Так получилось.
Кокша. Как получилось? Ты в своем уме? Это же — контрабанда живого товара. За это — в тюрьму. Кого? Капитана, в первую очередь. Тебя? Какой с тебя спрос? Капитан тебя на свой страх и риск старпомом взял: вахту с тобой стоит, груз за тебя считает. Учит тебя, радиста-артиста. Капитан за тебя и расплатится — добротой и свободой. Жалельщик хренов. Женщину на причале жалко стало? А капитана тебе не жалко? Куда ему теперь? Ты знаешь, что твоя «любовь причальная» — это капитану нашему — приговор. За что?
Радист-старпом. Брось учить, Катерина Павловна. Сам все понимаю. Кому я еще могу все сказать? Капитану — не могу. Степке-механику — не могу.
Кокша. А Степушка тут причем?
Радист-старпом. Так я же для него старался. Это же он Любу в баре встретил, и любовь у них разгорелась.
Кокша. Какая Люба? Какая любовь, дурак ты! Какая любовь может быть к этой девке в баре? Да я здесь, каждый день, каждую котлетку для него…
Радист-старпом. Ты чего, Катюша? Ты чего? Разве ты…
Кокша. Все! Хватит обо мне. Говори толком: что надо? Да не смотри на меня так! Я — кокша, член экипажа. Ты — старший помощник. Что надо?
Радист-старпом. Во-первых, никто на борту не знает.
Кокша. А Степан?
Радист-старпом. И не догадывается. Да и все у нас сейчас боцманом заняты. Боятся, что за борт прыгнет или вены почешет. Подумаешь — жена с кем-то спит… Первый, что ли?
Кокша. Ты не только дурак, оказывается, а еще и предатель. Предатель! Друга своего понять не можешь! По-мужски, по-человечески.
Радист-старпом. А для кого я стараюсь? Про боцмана я не мог знать — без меня случилось. А Степан с Любой — это у меня на виду было. Знаешь, как они пели? Как они радовались друг другу! Да такая любовь — она только раз в жизни встречается. Какие тут границы с паспортами могут быть? Придумаем что-нибудь. Чтобы стать капитаном, надо научиться принимать ответственные решения! А Люба — наша, русская. Оказалась в чужой стране. В трудном жизненном положении. Как я мог не пустить ее на борт? Я же не знал, что дед ночью на палубу пойдет…
Кокша. А дед причем?
Радист-старпом. Дед нас заметил, но подумал, что это я с тобой был.
Кокша. Ты? Со мной?
Радист-старпом. А что — я? Не могу с тобой рядом стоять? Плох для тебя?
Кокша. Размечтался. Ох, и дураки вы мужики. Дураки… Ну, и что же ты надумал делать? Контрабандист-любовничек…
Радист-старпом. Во-первых, ее кормить надо. Регулярно. Горячим. Ночью холодно.
Кокша. А где ты ее прячешь?
Радист-старпом. На самом видном месте, куда никто не смотрит: на пеленгаторной палубе. Там, в основании мачты помещение есть, маленькое. В нем раньше радио-ЗИП хранили.
Кокша. На палубе?! А дождь? А холодно? Страшно!
Радист-старпом. Днем — не страшно. А ночью — там звезды видно, красиво…
Кокша. Какие звезды, придурок? Покушать? Какое покушать, когда женщине в туалет надо? А Степан о чем думает? Степан-барабан, музыкант дубовый!
Радист-старпом. Степан ничего не знает! И не догадывается.
Кокша. Какие же вы, мужики, тупые. Говорите: любовь горит… Забыть не сможет… А представить на секунду, что девушка сейчас на ночной палубе морской болезнью страдает, блеска фонаря боится — этого чувствовать ты не можешь! Не о вечной любви и не о товарищах ты, артист, думал. Ты себя перед ней героем видел: смотри, Люба, какой я всесильный и смелый — тебя через море на родину перенесу! Ответственное решение принял — женщину на родину везу. Так думал? А о том, что она волны морской под собой никогда не испытывала, и сейчас там на палубе дрожит от каждого крена с борта на борт — думал?! Какой ей теперь Степа нужен? Забыла она все за одну только мокрую ночь. Сам говоришь: ливень будет! Какая любовь? Какое геройство за чужой счет? — предательство. Товарищей своих и капитана — предал?! Вот и все твое благородство. И все твое нутро — как котлетки с камбуза — вороватое. Что делать будем, товарищ радиостарпом?
Радист-старпом. Надо Степке сказать. И капитану. Надо признаваться… Капитан решит.
Кокша. Надо. Надо тебя в море макнуть. Мозги промыть. Холодом проморозить. А только — не сейчас. Сейчас беги к ней. Быстро! Приведешь ко мне в каюту. У меня и согреется, переоденется, успокоится, и слезами умоется. И душ с туалетом, и одеяло теплое, домашнее.
Радист-старпом. Я сейчас Степу найду…
Кокша. Немедленно! Веди ее прямо ко мне! Она же с ума сойти может. От страха, от темноты, от непонятности… От тебя, дурака. Понял?!
Слышно, как нарастает за бортом шум ливня и ветра. Гремит гром.
Действие второе
КАЮТА КАПИТАНА.
Дед и капитан.
Дед. Все, капитан, ухожу спать. Утро вечера мудренее. Да и сон хочу увидеть сладкий…
Капитан. Дынь нанюхался. Пойдешь океан слушать?
Дед. Ясное дело: шумит, дружище океан! (понижая голос) Средиземноморский… Слушай, кэп, а дыни эти — просто сексуальные какие-то. Даже мухи, которые над ними вьются, обалдели и все, представляешь, непотребным делом прямо на лету занимаются…
Капитан. На лету? Ночью? Видел?
Дед. Точно. Своими глазами. Там же, на корме, свет горит… Ой, домой нам надо скорей! (Подмигивает, теребя бороду и закручивая ус.) Там я вспомню про эти дыни… (Выходит.)
Капитан (один в своей каюте, раскрывает толстую тетрадь, читает вслух и говорит сам себе, записывая): Говоришь, как акын: что вижу, о том и пою? А это в традиции русского флота — делать записи морской жизни. О погоде, о волнах, о людях на берегу и в экипаже. О дынях на палубе и женщинах в сердце…
Ах, женщины! Теперь все разговоры на судне будут о вас. Теперь полетят тормоза к черту. Надо остуживать экипаж. Кончай расслабляться, мальчики! О чем размечтались!? О женах? О встречах? О домашней яичнице? Не торопитесь. Чего домой рваться? Что вас там ждет? Кто? Чего там мужику делать — дома? Ему бы работу не проморгать. Он только работой и красив, и нужен, и в себе уверен. Вся история человечества тому учит. Война ли, крестовый поход, великие географические открытия, стройки коммунизма, угольные шахты или подводные лодки — чего только мы не проходили и не осваивали ради этого самого «женский взгляд… мужское достоинство… она еще пожалеет… вернется… посмотрит…» И запоминают, бедолагу, по фотографиям, портретам, газетным вырезкам… И дети нас по фотографиям узнают, пальчиками показывают… И жена меня такого, как на фотографии, помнит и …любит?!.
Теперь-то обо всем говорят. И в части семейного интима. Чем заменить? Как? И какое при этом удовольствие получается… Я этот фото-семейный секс, можно сказать, всю жизнь осваиваю, а вот с удовольствием — не получается. Или, как моя жена говорит, с удовольствием — дороже?.. Да уж. Не о цене. Какая цена — коль о собственной жизни! О собственной… любви. Или это не любовь? Или это не жизнь?.. Потому так боюсь возвращения домой. Поймите правильно. Боюсь первых минут, первых реакций.
Женщины — непредсказуемы. Я бывало к дому подхожу — позвоню дважды: первый раз — за две трамвайные остановки (цветы покупаю), потом — за две минуты до входа в подъезд, из углового автомата. А иначе как? Звонишь в дверь, представляешь, что сейчас жена (любовь — можно сказать) двери откроет, бросится в халатике, халатик распахнется… А она — открывает дверь, в чем-то не сексуальном, на лице маска из зеленых огурцов… Голос — чужой. Это мне-то?! «Раздевайся на пороге. Марш в ванную. Целоваться потом. Свою идиотскую бороду оставишь вместе с грязным бельем и прочей дорожной дрянью на вынос…— Я хотел бороду детям показать…— Выбирай: или я — или…»
Секса нет. Поэтому я этих первых минут боюсь, как черт ладана.
Понятно, что женщина ждет. Хочет выглядеть красивой. Хочет показать себя хозяйкой. Но лучше тогда встретиться на улице, на виду у прохожих. Чтобы у нее подкосились ноги от радости, и слезы потекли, и глупые слова: я не успела в парикмахерскую… Дома картошки нет… Я хотела тебе сметанку купить, и укроп… Ты любишь… Ты так пахнешь. Самолетом. Поездом. Я так соскучилась по твоим запахам…
Это целое искусство — приготовиться к встрече. Этому учиться надо. Возьмите проституток. Не зря эти девочки тысячелетия пережили? Они на первооткрывателях и инквизиторах, на королях и коммивояжерах свое искусство шлифовали. Эти женщины не телом берут. И телом, конечно, но, главное — отношением. Отношением ни к мужчине — она тебя не знает, ни к ситуации — ситуация примитивная: плати и получай. Отношением к предназначению — дать! Счета еще нет, еще не известно, чем все закончится — банальным сексом, выпивкой, мордобоем или любовью… А почему — нет? Из проституток, между прочим, хорошие жены получались. Ведь от этой предрасположенности — дать! — женщина видит и ведет себя по-другому. Она — не умнее, не красивее. Она — осторожнее, внимательнее. Она — чужая, но чуткая. В ней что-то от жрицы и врача. Доброжелательность? Нет. Поощрительность? Да. Поощрение. Во взгляде. В голосе. В движении рук. Дескать, да! Ты все делаешь правильно… Ты делаешь это лучше всех… (Это я-то?) Она ломает наши представления о разности в возрасте, физических возможностях… Но ломает — навстречу. Ломает, как если бы она ломала лед вокруг вас, чтобы вы могли двигаться к берегу. И от этого сразу: какая женщина!..
И говорю я не о славе древнейшей профессии. Я о женщине говорю. Умной. Красивой. Красивой в смысле умения красиво выглядеть в ситуации. Достойно выглядеть.
Ведь глупо рассуждать, что, мол, мужику только «это» надо… Мужику очень важно увидеть себя со стороны. Тогда он сразу понимает — кто ему нужен рядом. Помните русское «не по Сеньке шапка», вот!.. Это жизнь нас дурачит и путает, а в принципе мы — мужики — очень сообразительные. Как мы на курорт приезжаем. Вечером — слепенькие, хроменькие, красивые, длинноносые, русые, черные, в крапинку — все по стенкам стоят, присматриваются. А утром — гляди-ка! — слепенькие к слепеньким, хроменькие к хроменьким, красивые — тоже парами. И так до последнего денечка. И такая любовь?! Почему? Потому как время ограничено и каждый со стороны, как на ладони. А мы ведь все, и мужчины и женщины, более всего и именно со стороны, боимся смешными выглядеть.
СЦЕНА В СУДОВОМ КОРИДОРЕ.
Ночь. Каютный коридор судна.
Тишину разрывает звонок тревоги: семь коротких, один непрерывный… крики с мостика и объявление по спикеру: «Тревога! Посторонние на борту!..». Трель звонка общесудовой тревоги заглушается топотом ног, шумом открываемых дверей, вопросами и перекличкой: где? кто видел?.. С пеленгаторной палубы побежали… Где-то здесь спрятались… Осматривайте каюты! Они в каюты могли забежать?.. Да кто же? Кто?! На борту только свои… Двое были: женщина и мужчина… Женщина и мужчина?! Не выдумывайте, Вениамин Васильевич, вам показалось… Мне показалось? Если это Катерина Сергеевна, то почему она побежала от меня?.. Пойдемте к каюте повара… (Стук в дверь.) Катерина Сергеевна! Откройте!..
Капитан. Катерина Сергеевна, откройте.
Кокша. Сейчас, Александр Павлович. Сейчас. (Открывает дверь и выходит в коридор.) Что случилось? Я слышала тревогу, но должна была одеться. Кого-то ищут?
Капитан. Вы — выходили из каюты ночью на палубу?
Кокша. Да, выходила.
Капитан. Вы были одна?
Кокша. Александр Павлович, что за вопросы к самостоятельной женщине?
Капитан. Простите, но мы здесь — экипаж. В вашей каюте есть посторонние?
Кокша. В моей каюте находится старший помощник. Мы выходили с ним на пеленгаторную палубу, и он мне показывал звездное небо. Кассиопею, кажется. (Из каюты выходит радист-старпом.)
Радист-старпом. Извините, Александр Павлович, что такой шум из-за меня. Хотел в темноте за Катериной Сергеевной поухаживать, а весь экипаж поднял.
Дед. Поухаживать? Дела. Дыни. Как в старой песне: если нравится флот красавице…
Капитан. Отставить. Не надо пошлить. (Обращаясь ко всем.) Тревоге отбой! Свободным от вахт — по каютам! Отдыхать… утро вечера мудренее.
КАЮТА КАПИТАНА.
Стук в дверь и голос Гриши:
Гриша. Александр Павлович!
Капитан. Кто там?
Гриша. Это я. Гриша-моторист… Извините…
Капитан. Что-то случилось?! С Геной? Живой?
Гриша. Живой. Не волнуйтесь…
Капитан. Ну, говори. Что там?
Гриша. Александр Павлович, нам это… нам водки не хватило…
Капитан. Как не хватило?.. Вы что там, всем экипажем клюете? Как воронье на чужую беду?
Гриша. Мы же, как лучше хотели… каждый по-своему…
Капитан. Что он? Успокаивается?
Гриша. Непонятно. Глаза красные, как у карася пойманного. И мозги, похоже, как у карася, будто тиной набиты… Слышит ли, понимает нас? Не знаю.
Капитан. Вы пытались его из состояния выбить: разговоры, анекдоты, житейские истории?..
Гриша. Рассказывали… что неизвестно, кому повезло… что худа без добра не бывает… что одному — еще лучше…
Капитан. А это пели: без женщин жить нельзя на свете, нет…
Гриша. Нет…
Капитан. То-то. Не охать и вздыхать вокруг него надо, а нацеливать. Понимаешь? Женщин красивых знаешь сколько? Особенно у нас. В эсэнговии. Умницы. Умелицы. Самые красивые в мире. Это я тебе абсолютно точно говорю. Национальное достояние! Африканки, вьетнамки, японки — тоже, конечно, хороши. Но у нас-то все перемешаны. От Камчатки до Польши! От Севера до Азии! Коктейль! Все — самое лучшее! Дыню видел? Сверху корка, а аромат — вьется. Только улови его. Только помоги ему наружу прорваться. Чуть-чуть помоги. Для этого ты и мужик. Понимаешь? Вот о чем ему говорить надо. И в этом вопросе пошутил нету. Некогда раскисать. Пришел на эту землю — делай свое мужское дело: расти, работай, люби. Но так делай, чтобы и тебя любить хотелось! Ведь женщина без достойного мужика, как бутон без солнышка — не расцветет. На нее смотреть надо. Вздыхать. Стихами говорить с ней. Чтобы она улыбнулась. И все человечество от этой одной улыбки будет множиться и улыбаться. Знаешь, почему мамонты вымерли? Не знаешь! Она говорит: давай, миленький, будем любить друг друга. А он отвечает: давай еще поспим. Гад такой! И вымерли. Понимаешь?! Понимаешь, какая на нас ответственность. В глобальном масштабе, а?! Бери бутылку и начинай все сначала. И выгони всех из каюты. Это не пьянка, а дело серьезное. Понял? Смелей, Гриша, вы наша смена — молодая кровь флота! Вам останавливаться нельзя… (Гриша выходит из каюты.)
Капитан. Что за ночь? Видно, не уснуть мне уже. (Берет в руки свою тетрадь, пишет и читает вслух.)
Эх, молодо-зелено. А мы без женщин не могли ни дня. В том смысле, что хоть поговорить о них, хоть вспомнить. И все мои друзья до этого дела жадные были. Потому что без женщин — беда. Куда без них? Как?! И вино не течет без них. И песня ни в радость. А водка? Кому она нужна была бы, если бы не за женщин пить надо? Надо! За любимых! «…Были когда-то и мы рысаками…»
Эх, хорошая штука — жизнь!
Но меня не проведешь. Я знаю, что женщина — это совсем другой мир. Это генетически, клеточно, от мозга до тембра голоса — другая Галактика. И другое тысячелетие. И другой способ выражать себя. Ведь, как они смеются!? Смотрят! Как пальцами касаются… Змея! Луч солнца! Кошка! И перо взлетевшей перед носом птицы… Фантастика. И яд. И мед. И колдовство. Нам, мужикам, как в темноте над пропастью идти и вдруг зажмуриться от вспыхнувшего света — так женщину увидеть! Нельзя — расслабиться, поддаться и ослепнуть! Не верь, мужик! Ищи в ней слабое звено. Противное. Чем хуже — тем спокойней. Найдешь — она твоя. И будет не опасна, как у змеи ты знаешь яд, у кошки — когти, а у солнца — жар. У женщины есть женская душа. Она — и Богу тайна.
Ты должен эту тайну раскусить. Как яблоко. Увидеть косточку. Ее никто не ест, но из нее, заметь, растет и расцветает сад. И даже червячок внутри — не портит плод. Когда ты неприятное о женщине узнал, допустим, что не любит гладить брюки, селедку чистить не умеет, или от шляпок летних без ума… Достаточно! От этих безопасных слов вся женская душа вдруг проступает, как берег сквозь туман, как только слышен стал прибоя шум или туманный буй нам место обозначил. И все уже не страшно. Коварство, тайна, красота, и поцелуй, и вздох — все можно пережить теперь. Игра уж не опасна… Меня не проведешь… Я знаю твой изъян… Он есть. Он в каждой. Он в любой. В тебе — нашел! Теперь ты можешь быть прекрасна. И чарами своими колдовать. Просить подарки, сладко ворковать, закатывать глаза, немножко врать. Теперь ты — милая! И можно целовать, расслабиться и философствовать. О, проза философии мужской!
— Женщина должна уметь варить борщ, штопать носки и знать, сколько метров ситца нужно мужу на трусы, — говорит наш старший механик.
— Мужчина должен быть худой и бегать, а женщина должна быть полной, лежать и ждать мужа, — говорят арабы.
— Ой, дурят вашего брата эти бабы. Ой, дурят! — говорит мамуля. — Они же хитрющие, а вы — дураки против них. И так вам и надо.
— Не слушай своих друзей, не читай пословицы… Слушай свою маму. Мама правильно говорит. Ты очень доверчивый. Очень нежный. Тебя легко обмануть. И я тоже хочу тебя обмануть и заманиваю в свои сети. Но я говорю тебе это откровенно. — Смеется моя тяжеловесная и продолжает меня целовать. И я не сопротивляюсь. А чего сопротивляться? Я вижу ее изъяны. Я себя предупредил. Она толстая — это раз. Это первый недостаток. Но мне, правда, это нравится. Я люблю видеть ее тело во всех зеркалах. И во всех зеркалах она мне улыбается. Как она это успевает?
— Знаю, что ты любишь за мной в зеркалах подглядывать. Я еще одно зеркало купила, ты заметил? Я у тебя, как целый гарем. А лицо одно, только для тебя, любимый…— И опять улыбается мне со всех сторон…
Как она умела это сказать: лю-би-мый… Музыка, а не слово.
И как откровенно она пытается меня завлекать. Даже не скрывает. Другие женщины молчали, ждали, вздыхали, таинственно закрывали глаза, а эта — давит напролом. Как танк. Вот. Второй недостаток. Она на меня давит. Не в буквальном смысле, конечно. Я не против тесного общения. А психологически.
— Не можешь ничего мне сказать — не говори. Мне достаточно, что ты со мной, любимый… Любимый. Мне так травится это повторять. — (А мне — слушать) — Ты мой любимый. Я знаю, что ты уйдешь, что это ненадолго. — (Я тоже знаю) — Но зато я успею тебе сказать это столько раз, сколько буду это чувствовать… Любимый…
И мне не хочется уходить…
Это третий недостаток — мне не хочется уходить. А я должен уйти. Женщина — это другой мир. Другая Галактика. Это чуждая биологически и клеточно микрофлора и фауна. И энергетически!.. Предупреждали меня: смотри, кореш! Эта баба хочет тебя охмурить. Осторожно! Эта веселая баба — ох, опасная штучка! Ей лишь бы петь, танцевать, радоваться. А чему радоваться? Впереди, как бильярдная луза — семья. И ты собственным кием, можно сказать, сам себя в эту лузу гонишь. Зачем? Тебе жить. Думай. И на мать посмотри. Ты ее послушай:
— Ой, сынок, думай сам. И любит она тебя. Вижу. Очень любит. И красивая. Но такая большая! Такая большая! Красивая девка. Ой, погубит…
