Помоги проекту - поделись книгой:
— Ну, вот… Наши там… бьются, понимаешь… А?! Ребята, как же так? — Он опять сокрушенно махнул рукой.
— Вроде все бежали… — виновато пробубнил губастый парень в шапке-ушанке.
— Бочаров остался, товарищ лейтенант, — уточнил старшина Миронов.
Пулемет смолк. Смолкли автоматы. Слышались крики раненых немцев, ругань. Потом простучала и гулким эхом разнеслась над болотом одинокая очередь.
— Че это? — губастый, скосив глаза, прислушался.
— Добили, — Миронов бросил только что свернутую самокрутку под каблук и раздавил ее.
— Кого? — Губастый с сожалением посмотрел на махорку, рассыпавшуюся по траве..
— Кого? — переспросил Иван. — Меня, что ли?
И даже удивился, что может еще спрашивать, говорить… Ведь он же умер, погиб там, на болоте, его добили. Он же чувствовал, как резкими шлепками вошли в тело пули, как по бокам горячими ручейками полилась кровь, как тело прогнулось в последней агонии…
— Кого?! — закричал он. — Кого добили?! Я живой!
— Что с тобой? Иван?! Ваня!
Он с трудом, с болью разомкнул веки и как в тумане увидел тревожное лицо Нины, потолок и красный матерчатый абажур с бахромой.
— Чего? — спросил тихо.
— Кричишь, с усталости, что ли?
Иван отвернулся:
— Сон какой-то приснился. Страшный. Ф-фу-ты… Наслушаешься всего.
— Давай успокаивайся и спать. Вон всех разбудил.
— Ладно.
Он еще долго ворочался, вздыхал, но все-таки уснул. Спал, как казалось Нине, крепко. И только когда в сон его, как в морозное узорчатое окно, просовывалось небритое, по-бабьи перетянутое драной шалью мурло пленного фашиста, непроизвольно дергалась правая рука — защититься, как в детстве.
Утром, позавтракав с хозяевами, они решили пройтись по деревне. Делать все равно было нечего.
Весна в этих краях действительно ранняя случилась.
На всю деревню несло навозом — чистили коровники от зимних наслоений. На крылечке ждал открытия сельмага старик в кроличьей шапке. Он сидел, поджав под себя ногу, и плел из сыромятных ремешков кнут.
Наискосок от сельмага стоял небольшой обелиск с вмурованной мраморной плитой. Подошли. И первое, что бросилось в глаза Ивану, была собственная его фамилия — Бочаров и инициалы: И. И.
— Нинк, смотри-ка… — прошептал он. — Отец ведь. А я его и не помню.
ЧЕРЕМУХА
(ВНУКИ)
Николай Бочаров самый молодой бурмастер геологоразведки, сидел за столом и слушал.
— Че ты боисся! — Бабка Летягина, Летяга, высунулась из подпола, сморщилась от натуги и выставила на половицу четверть с мутным картофельным самогоном. — У ей живот был репкой, знать, мужик будет, вот коли квашней — тады девка. Али возьми пятна. Лицо рябое — девка, чистое — парень. А у ей чисто было.
Летяга вылезла из подпола, прикрыла его, потопала по крышке и задернула половиком.
— Ha-ко вот, лучше выпей!
Николай рассеянно взял пустой стакан, подул в него и опять поставил на стол.
— И то. Совсем места не найду. На работе думаю, домой приду — думаю. Вчера микстуру пил успокаивающую — не помогает.
— Дак и че думать-то?
— Так куда мне еще девку? Потом рожать трудно будет.
— У-у… трудно, мне-ка девяносто, да я рожать-то… — бабка, спохватившись, замолчала, прижав бутыль к груди, и, наклоняясь всем телом, налила полный стакан. — Пей!
Он улыбнулся, будто при встрече со старым другом, решительно выдохнул и освободил посуду.
Самогонка была слабой и вонючей. Он сморщился, пошарил рукой по столу, но, не найдя ничего, кроме папирос, опять выдохнул, выгоняя изо рта вредные пары, и закурил.
— Успокоила… хоть немного отойду.
— Да я уж вас знаю, — хитро мигнула старуха.
— Ты на что намекаешь-то, на что? Небось думаешь, сижу — выпить припрашиваю, а? Да у меня уж сотня приготовлена в заначке, если сын родится, — Николай потянулся и широко улыбнулся Летяге. — Сама знаешь… А тебе за добрые слова, а тебе… — Он подумал, чем бы отблагодарить старуху. — Во! Я тебе часы презентую.
— Чево?.. — Старуха подозрительно покосилась на него.
— Часы, говорю, презентую.
— Это чей-то «зентую» тако будет?
— Подарю, поняла? Девяносто лет прожила, а русский язык не знаешь.
— Да уж ты-то, поди, больно умный… — обиделась Летяга. — Трем курям корму дать не можешь, а ешшо ма-а-стер…
Так беседовал Николай с бабкой Летягой, самой древней, наверное, на всей Руси самогонщицей, вдовой друга деда Ивана — Семена Барноволокова.
Беседу их прервал Васька Остяков, сосед Бочаровых, одинокий и потому беспутный мужик. Он не работал ни в совхозе, ни, как большинство их поселка, в геологоразведке, где платили хорошо, не в пример совхозу. Васька летом пас общественных коров и тем кормился. И то сказать — за лето пастух зарабатывал полторы — две тысячи. Был Остяков натурой поэтичной и потому, наверное, писал стихи и про своих друзей и знакомых. Про Бочарова он сочинил следующее:
Николай на Ваську не обиделся, как другие. Какие могут быть обиды… Хотя, прослышав эту присказку, пришел к нему лесничий и долго мололся, мол, душа горит, а за самовольный поруб можно привлечь к ответу. Бочаров, догадавшись о сути прихода лесника, выпроводил его взашей.
Васька с ходу устремился к столу и ухватился за стакан, между прочим, буркнув Николаю:
— Слыш-ко, сын у тебя…
Бабка Летягина, видимо, чтобы зазря не переводить продукт, налила Остякову только полстакана, Васька непонимающе глянул на старуху, но она независимо поджала губы и отвернулась. Выпил, занюхал локтем и обнял Николая.
Бочаров сидел остолбеневший.
— Че сидишь-то?.. Сын, говорю, у тебя. Бабы говорили — в роддоме уж и бирку прицепили: так и так, мол, у Бочаровой сын.
Николай хотел шевельнуться и не мог, плечи стали какими-то ватными, вялыми, и весь он стал словно бы тяжелее весом. Задрожали руки, он зажал их коленями, чтобы успокоить, но затрясся весь, поклацывая зубами, с недоверием спросил:
— Н-не может быть?
— Во, харя… Сын, говорю, магарыч с тебя! Дай ты ему, бабка, стакан, что ли, а то он окочурится тут от радости.
Летяга налила еще полстакана и посмотрела бутыль на свет, оценивая уровень налитого, потом поставила бутыль, подумала, достала из шкафчика половинку очищенной луковицы.
— Разносолов нету…
Николай с трудом проглотил самогон, посидел, вроде как раздумывая, и засуетился:
— Надо мне туда, в этот… в роддом…
— Какой роддом?! — Васька удовлетворенно потирал руки в предчувствии магарыча. — Какой роддом? Забыл, как дочь забирал? Через неделю придешь, а сейчас тебе там все равно делать нечего. Газуй в магазин и ко мне. Яичню изжарю…
— В магазин, а? — Николай вопрошающе уставился на бабку Летягу.
— Бежи, милай, в роддом, не слушай этого шалапута, — бабка осуждающе глянула на Ваську. — Э-э… тебе б только шары налить. Шалопут и есть шалопут…
— Ну, ладно, бабка, — отмахнулся Васька. — Пошли, Колька, неча тут сидеть.
Он взял Николая под мышки, поднял с табуретки и повел к двери.
— А часы-то! — вспомнила Летяга. — Зентуй, че ли…
— Да-а!.. — Николай снял часы с руки и подал бабке. — Спасибо тебе.
— Не за что, милай, ты ей спасибо-то скажи… — проворчала бабка, убирая часы в шкафчик. — Раз обешшал… — будто успокаивая себя, закончила она.
Вера Бочарова находилась в роддоме вторую неделю, врачи уже косились на нее, но выписать не имели права, как жену геологоразведчика.
Целыми днями она сидела у окна и ждала, когда наконец приедет Николай и заберет ее и маленького Герку, Германа. На улице вовсю догуливала свои последние деньки весна. Уже, как факелы, светились зеленью деревья, отцветала сирень, и как-то ночью громыхал недовольно, будто разбуженный не вовремя, первый гром.
Николай не появлялся. Навещавшие Веру соседки докладывали, что он взял на работе отпуск и на радостях загулял. Николай и раньше любил на праздники покуролесить, но чтоб такое…
— Да что ты нервничаешь-то? — старались успокоить ее соседки по палате. — Радуется, видать, сыну, вот и загулял…
— Радуется… — уныло отвечала Вера. — А мне-то каково? А девчонки дома как? Небось и последить некому.
Женщины понимающе кивали и молча сочувствовали ей, им были понятны и близки тревоги Веры.
— Не любит он меня, не любит. Любил бы, разве ж так поступил… Гужуется где-то с этим Васькой беспутным, небось с бабами… — плакала Вера.
— Ну уж ты себя не трави, не трави… Не придумывай чего нет, не такой Коля, чтоб за Васькой-то тянуться…
— Да уж… — Вера платочком промокнула глаза. — У него и до меня еще Люська была, которая у них коллекторшей работает.
— Так то была… — многозначительно говорили бабы. — А то есть, верный он у тебя, ничего себе такого не позволит. Самостоятельный мужик…
Успокаивали женщины Веру, но того не понимали, что для себя она уже решила — пусть бы даже у него было с кем, все-таки с беременной женой тяжело мужику выдержать, пусть было, но почему не едет, не забирает, ведь стыдно перед людьми… Ой, как стыдно — и за него, неизвестно куда пропавшего, и за себя, вроде брошенную.
— Вера! Верка! — донеслось с улицы через раскрытое окно.
Вера выглянула на улицу — внизу, под окном их палаты, стояла подружка по работе на ферме Анастасия Шапошникова.
— Вера! — крикнула еще Настя и будто споткнулась, увидела Веру. — Ты что, совсем себя довела? В зеркало-то глянь — худющая, бледнющая…
— Дома-то у меня как? — устало спросила Вера и всхлипнула.
— Нормально. Корову вашу Нина доит. А твой-то появился, сегодня утром приехал, к тебе собирается.
— Нужен он тут, опухший-то… — с обидой возразила Вера.
— Ниче… — неопределенно махнула Анастасия и засмотрелась в конец улицы. — Да вон он, кажись, едет… Лошадь-то вроде геологоразведская, Сивуха…
Все в деревне знали Сивуху геологоразведки. Этой лошади было неведомо сколько лет, некоторые даже говорили, что она в разведке с войны, но это, конечно, было сомнительно. Держали Сивуху из жалости, возила она в столовую продукты из района, тем и оправдывала свое существование.
Вера хотела было полюбопытствовать, кто там едет, точно ли Николай, но пересилила — обида взяла верх.
— Да глянь! Глянь, чего он вычудил! — кричала Анастасия и показывала пальцем в сторону, откуда должен был появиться Бочаров-муж.
Из соседних окон повысовывались все бабы, что-то заобсуждали, загалдели, засмеялись.
Услышав их смех, Вера отошла от окна и села на свою постель.
— Вера! Вера, ну ты посмотри на него! Не зря ждала-то?!
Ее чуть не силой подхватили и подвели к окну.
Внизу стояла понуро Сивуха, которой все в жизни надоело, и равнодушно шлепала своими вислыми губами, а на телеге среди целого воза черемуховых цветущих веток сидел Николай, и припухшая его физиономия расплывалась в какой-то дурной улыбке.
— Вера! — заорал он радостно, увидев жену. — Я за тобой и за парнем! Вот приехал! Вера!..
Вера отвернулась от окна, села на свою постель и расплакалась горько, навзрыд.
— Ну что ты? — всполошились женщины. — Что ты? Приехал же!
— Ну его, дурака… Приехал… И то как идиот какой, посмешище из меня делает.
— Да почему посмешище-то?
Поделиться книгой: