Дорога в бесконечность

— Мне без разницы. Сначала похоронить надо, а потом цветы к памятнику возлагать, а я на ту трёшку полмесяца прожить могла…

— Заладила про свою трёшку — почему-то неожиданно разозлился Петров, но удержав в себе возмущение непатриотичностью собеседницы, скрылся за дверью с табличкой.

В комнате у чуть теплившейся печи, прямо на служебной скамье, спал, свернувшись калачиком, сторож Митрич. Запах перегара свидетельствовал — ночная вахта прошла без происшествий.

Причесав перед засиженным мухами зеркалом редкие волосы и растрёпанные мысли, Петров привычно уселся за рабочий стол, покрытый, пусть не новым, но зато, как полагается, чем-то красным и принял начальствующий вид. Наступило время утренней побудки Митрича.

Кстати, о Митриче. В колхозной конторе он был человек просто незаменимый и пунктуальный, ничуть не меньше восседавшего за столом счетовода. Сколько бы он не выпил накануне, но просыпался всегда вовремя и пить начинал во внерабочее время начальства. Так что на службе был фактически круглосуточно.

На этот раз происходило что-то не ладное. Тихий сап Митрича вдруг совсем стих, но сторож не просыпался.

— Помер — первым делом подумал счетовод и так испугался своей собственной мысли, что спина сразу стала мокрой. — Вот тебе и сон…

Подойдя к сторожу, Петров осторожно потрогал его рукой.

— Холодный уже!

И пошёл собирать народ по кабинетам, чтобы решить вопрос с предстоящими похоронами. Как он и ожидал, смерть Митрича никого не удивила. Но и денег ни у кого не оказалось. Только одна Мегера Ивановна, обозвав всех присутствующих вымогателями, отсчитала ровно пятьдесят копеек, произнеся голосом, не терпящим возражений: не дам всё равно больше полтинника, хоть все помрите сразу!

На такие деньги, естественно, приличные похороны не устроишь, размышлял Петров. О поминках речи не шло тем более. Самогона в деревне было хоть отбавляй, а смерть Митрича — официальный повод устроить минимум трёхдневную пьянку. И поняв, что с подчинённых уже больше ничего не возьмёшь, счетовод в угрюмом молчании вернулся в свой кабинет. Трупа на месте не было…

Как ни странно, Петров не испугался. Несколько минут он просто тупо смотрел на пустое место, а в голове вместо страшных мыслей крутились одни сплошные цифры. И тут вдруг опять вспомнился сон и небритая физиономия Митрича на деревенском кладбище. Не давая ещё отчёта тому, что он делает, счетовод тихо вышел, закрыл на увесистый замок почти никогда не закрывавшийся кабинет и, как во сне, пошёл…

Куда и как — не помнит. Очнулся на кладбище. Что-то родное, знакомое почудилось ему вдруг. Вот та самая свежая ещё могила. Женщины в чёрном. Петров подошёл ближе. А вместо женщин чернели обычные смородиновые кусты с почерневшими уже листьями…

— А Митрич где? — промелькнуло в голове. — Он же был!

— Я здесь, товарищ начальник — вдруг раздался над ухом знакомый сиплый голос и прямо в лицо пахнуло знакомым запахом самогона.

Петров даже не вздрогнул и опять почему-то не испугался. Чуть сверху над ним висела до боли родная небритая физиономия сторожа.

— Это сон? — спросил счетовод.

— Нет — ответил голос Митрича. — Помянём, что-ли раба божьего?

— Помянём — машинально ответил счетовод, взяв словно не своей рукой протянутый ему стакан. — А кого помянём-то?

Но Митрич уже не слушал его, потягивая из стакана терпкую сивуху. Петров наклонился над могилой. На самодельном кресте была прибита небольшая картонка — «Петров П. П.»

Счетовод почти машинально опрокинул в рот стакан мерзко пахнущей сивухи и вновь спросил:

— Это сон?

— А может, и правда сон — неожиданно поддержал его Митрич. — И ты, товарищ начальник, выходит, мне тоже снишься?

— А ты, выходит, мне — констатировал приходящий в себя счетовод.

Но Митрич не унимался.

— А это тогда как понимать, — показывая на могилу, — тоже сон?

— Да живой я, пьянь несчастная! — разозлился Петров.

— Но здесь же по-русски написано «Петров П. П.»? Что же тогда получается — ты не Петров. И ты не мой начальник! Тогда чей? — еле ворочая языком размышлял изрядно захмелевший сторож.

— Ну, тогда и ты — не сторож. И я тебя совсем знать не хочу! — вторил ему Петров, не ожидая того, что, вообще-то добродушный Митрич, может вдруг выйти из себя.

— А кто я по-твоему? — занося мощные ручищи над головой счетовода грозно зарычал бывший сторож.

Несмотря на то, что стакан самогона достаточно крепко затуманил разум Павла Петровича, однако он совершенно ясно осознал, что занесённые над ним кулаки Митрича могли легко сбить колхозного быка, а не только тщедушного счетовода. И он очень вовремя пошёл на попятную.

— Да ты, не кипятись, Василий Дмитриевич, — примирительно сказал Петров, вдруг вспомнив никогда не вспоминавшиеся ранее инициалы Митрича в полном расшифрованном виде. — Давай, лучше ещё выпьем и разберёмся на пока ещё трезвую голову.

Выпили. Закусили. Всё как полагается. Но Митрич не успокаивался.

— Ну? — вопрошающе спросил он.

— Ну? — промычал захмелевший Петров.

— Ладно, — вдруг неожиданно примиряюще произнёс до странности не пьянеющий Митрич, — будем считать, что всё это нам приснилось. Тогда мне пора…

— Куда? — теперь уже Петров спрашивал заплетающимся языком. — Отсюда прото не уходят, надо допить. За дружбу…

— До гроба! — согласился сторож.

Опять выпили. Опять закусили. Всё как полагается. Тут же под смородинным кустом и заснули.

Ночи в августе в здешних местах уже холодные. Первым проснулся счетовод Петров. Привычно пошарив рукой в темноте в поисках почему-то не звеневшего на этот раз будильника, он вдруг нащупал что-то странно непонятное. Рука потянулась всё выше, выше, выше…

— Крест — опалило как огнём ещё затуманенное самогоном сознание. — Ей, богу, крест! — чуть не вскрикнул дурным матом он — стопроцентный атеист, партиец с многолетним стажем и исключительно безукоризненной анкетой. А тут, как раз вовремя, из запоя вернулась и память: мёртвый Митрич, странное исчезновение трупа, оборотень в образе сторожа. И вот теперь Петрову по-настоящему стало страшно.

Но под боком кто-то вдруг заворочался. И сопеть стал — как живой. Счетовод пошарил рукой в только-только начинавшей разбегаться темноте. Нащупал, что-то тёплое, но жёсткое, на шерсть волчью похожее. И не успел руку отдёрнуть, как из темноты раздался почти не человеческий вопль.

— Чур, чур, изыди сатана…

И чья-то чёрная, ещё едва различимая в кладбищенской темноте тень, шарахнулась в ближайшие кусты. Всё тут же стихло. Сколько времени пролежал счетовод Петров у собственной могилы — он и сам не помнит. Как поднялся — не помнит. Как шёл — не помнит. Как к конторе колхозной пришёл — не помнит. Главное, что пришёл. Начинало светать. Павел Петрович тихо поднялся по скрипучей лестнице, отворил знакомую дверь с табличкой «Счетовод Петров П. П.», тихо сел за свой начальственный стол и также тихо уснул.

Утром в положенное время Петров проснулся, но страшный сон почему-то продолжался. В углу, у печки, как обычно, тихо посапывая, спал, умерший накануне Митрич. Окончательно протрезвевший счетовод вдруг понял, что он уже знает, что произойдёт дальше. Сейчас он встанет и подойдёт к сторожу, потрогает его остывший лоб и выйдет из комнаты…

Всё так и произошло. Но дверь второго и последнего в конторе кабинета почему-то оказалась закрытой.

— Что-то, видимо, разладилось в механизме моего страшного сна? — подумал Петров. И тогда он решительно направился обратно к себе, в надежде, что не в меру затянувшийся сон прервётся знакомой трелью будильника…

На лавке, небрежно опёршись на угол стола, сидел, как ни в чём ни бывало, оживший труп сторожа, попыхивая вонючим самосадом. Появление Петрова осталось им абсолютно не замеченным. Во всяком случае, труп даже не взглянул в его сторону. В другой бы раз подобная неучтивость Митричу дорого обошлась. Чего — чего, а командовать подчинёнными Петров умел, ещё со времён работы в ЧК. Но что возьмёшь с мертвеца!

Оставив труп в покое, счетовод хотел было совсем уйти, но тут произошло опять нечто невероятное, что любого живого легко бы могло свести с ума — труп заговорил. Совсем как живой и вечно нетрезвый Митрич вчера.

— Нет, пожалуй, уже позавчера — почему-то подумал Петров. Он не сразу понял, что что-то говорят именно ему. И пока не слушал, а вспоминал. Но вместо памяти была сплошная чёрная дыра. То, что Митрич умер — это факт и это он помнил. А вот как его хоронили — забыл начисто. Но и то, что покойник по-прежнему сидит в конторе и, к тому же разговаривает — тоже факт. И если похоронили, то кого?

И тут, наконец-то до Петрова стали доходить слова Псевдомитрича.

— Эх, Павел Петрович, царствие тебе небесное, земля тебе пухом, уж ты, прости меня — не удержался — так надрался на твоих поминках, что ты до сих пор стоишь у меня перед глазами как живой!

— Но я живой — почему-то не очень уверенно произнёс счетовод.

— Живой, — согласилось то, что было конторским сторожем, — и будешь живой всегда для нас. Мы уж тебя не забудем. И памятник обязательно поставим, если деньги будут. Весь колхоз такому памятнику завидовать будет, и мёртвые в гробу перевернутся. Да, Павел Петрович, а пожаловаться тебе можно?

— Жалуйся, — привычно пожал плечами Петров.

— Так вот, значит, Мегера эта — уборщица наша на твоё погребение и копейки не дала. Сказала, что ты специально умер, чтобы ей долги свои не возвращать…

— А я ей должен? — поинтересовался Павел Петрович.

— Наверное должен, если она так сказала…

— Что-то не помню — вздохнул Петров и тут сообразил, что мелет какую-то чепуху. А что касается первых слов Митрича, то кому не польстило бы признание их заслуг, хотя и после смерти. Жаль, адресаты этого не слышат — опять подумалось счетоводу. — Но почему все считают его мёртвым?

И, похоже, что Петров окончательно запутался в своём странном сне — не сне. Живой труп в это время совсем впал в воспоминания о прошлом, подкрепляя их матерными словами и то и дело вытирая стариковскую слезу. Надо было что-то делать Причём, кардинально.

Ничего не меняя в проклятом сне — размышлял счетовод, — у него оставалось всего два варианта: либо любой ценой вырваться из цепких лап проклятого наваждения, либо окончательно тронуться умом из-за полной неясности ситуации. А прояснить её могла теперь только жена. И как же он об этом забыл! Но для этого оставалось лишь проснуться…

И как он не щипал себя, ничего не получалось. Ладно, — решил Петров, выходя из конторы, — дойду до дома — проснусь. Даже во сне деревня выглядела вполне прилично. Из почерневших от времени печных труб по-прежнему разносился ветром сладковатый запах первача. Улицы были пусты. Лишь у дальнего колодца неясно виднелась толпа деревенских баб с коромыслами. Подойдя ближе, счетовод услышал, что они о чём-то уж очень оживлённо судачат…

Приблизившись к колодцу, Петров слегка приподнял свою потёртую кожаную кепку времён гражданской войны, в знак приветствия, но его словно не заметили. На лице баб не было никаких изменений — ни удивления, ни страха. Ровным счётом ничего.

Но вот и дом. Здесь его обычно никогда не ждали. Ни жена, ни тёща. Словно он был для них — пустое место. А, может быть, и так. По привычке старого чекиста Петров тихо вошёл в избу. Также тихо разделся и тихо лёг в собственную отдельную кровать, стоящую аккурат у двери в чулан. Странно, но никто ничего не заметил. Сейчас его занимала мысль о том, если он сейчас уснёт, то где и когда проснётся?

Сколько времени Петров проспал он и сам не ведал. Но сны его, похоже, в этот раз не одолевали. И даже старый будильник, видимо, не рискнул потревожить измотанного непонятными снами счетовода. Но он всё-таки проснулся. Сам. В собственной кровати. За окном ярко светило солнце. Но мыслей, как прежде, о том, что проспал первый раз в жизни почему-то не было. Равнодушно посмотрел на численник в простенке между окнами. На календаре стояла дата: 13 августа. Пятница.

— Ну и что? — подумал он — закоренелый атеист и безбожник, знающий от знакомой цыганки, что по пятницам вещих снов не бывает. А что касается даты — то только мракобесы верят в чёрную магию тринадцатого числа. И ещё в исподнем выглянул в окно. Улица была вроде та же, что и в мучавших его в последнее время кошмарах. Но на ветру над крыльцом развевался красный флаг, которого в его сне почему-то не было. Быстро надев кожаные галифе и такую же чёрную кожаную куртку, перекинув через плечо портупею с наганом, и прихватив кепку с большой красной звездой над околышем, Петров вышел на крыльцо. Улица была пуста. Только за околицей, там где находилось деревенское кладбище, играл траурную музыку полковой оркестр. Петров быстрыми шагами направился туда. Около самого края кладбища у вырытой могилы стояли женщины в чёрном и какой-то небритый старик выглядывал из-за спин угрюмой церемонии.

— Кого-то он мне напоминает? — подумал Петров. И тут музыка прервалась и начались траурные речи. Много чего приятного для ушей покойника было сказано. А его почему-то никто и не пригласил поближе, словно и не заметил. Так и стоял Петров в одиночестве ни кому не мешая. Слушал, как красиво иногда умеют говорить его подчинённые, хотя и чекисты. Когда все разошлись так и не сказав ни слова своему командиру (впрочем, понятно, люди в трауре и можно себе позволить не соблюдение субординации хотя бы на это время), он подошёл к могиле усопшего. На колышке (памятник со звездой поставить пока не смогли) была прибита картонка, на которой просто и незамысловато знакомым кривым почерком Митрича — самого старого чекиста среди них было выведено «Петров П. П.» А чуть ниже годы жизни: 1888—1918. Петров опять стоял у собственной могилы…

Разбудил его будильник. Но очередной сон не выходил из головы. И пока чтобы ничего не забыть, счетовод на подвернувшемся листочке записал какие-то цифры. А потом опять должно было всё повториться точь-точь как в мучавших его кошмарах Но сегодня Петров точно знал как всё это прекратить. Поэтому он он впервые в рабочее время направился не на работу, а прямиком на кладбище. Подойдя к знакомому уже холмику с чуть покосившимся самодельным деревянным крестом и картонной табличкой «Петров П. П.» он стал терпеливо дожидаться Митрича, если конечно не ошибся в своих догадках.

На самом деле счетовод он был не важный, да и душа к этому делу у него не лежала, но председатель колхоза попросил, поработай, мол, пока настоящего счетовода из города не выпишет. Вот так три года и мается. От работы даже плеш на голове появился. а ведь совсем — молодой — вот-вот только 33 стукнет. Хотя куда деваться из колхоза? Здесь его родной дом, жена не хуже, чем у других, тёща — золото. Что детишек пока нет — так это дело наживное. Ещё не поздно. А есть у него ещё кепка — отцовская, с которой он никогда не расстаётся. Жаль только, что он почти не помнил его. И могила когда-то на деревенском кладбище была. Потом как-то истёрлась — сначала с земли, а потом и из памяти односельчан. А из тех, кто его батьку знал, пожалуй, один Митрич и остался. Вот почему он любит его, как родного. И держит деда при себе, хотя даже председатель этого не понимает.

Так за размышлениями прошло время и в точно приснившийся срок появился Митрич. Как всегда со своей самогонкой.

— Здорово, дед.

— Здравствуй, Павел Петрович. А ты тут чего делаешь? Заждались тебя на работе. Беспокоятся, не заболел ли.

— Есть у меня к тебе разговор.

— Ну, говори.

— Это твой почерк на табличке?

— Ну, мой.

— Тогда рассказывай, чего же ты годы жизни здесь не дописал?

— Забыл я, Павел Петрович, когда-твой батька родился. Когда его здесь в восемнадцатом хоронили, помнил. А теперь забыл. Вернулся я в тридцатые, когда с басмачами разобрались, а кладбища то почти и нет. Всё заросло да ветрами раздуло. Теперь снова на этом месте хоронят. Стыдно мне было тебе признаваться, что я лучший друг твоего отца был. Думал всё — вот его могилку найду и всё тебе расскажу.

— Нашёл.

— А ты как об этом узнал?

Счетовод замялся, не зная как ответить деду: приснилось, что ты сегодня здесь будешь Вот и пришёл.

— Приснилось, говоришь. Значит, сон в руку. Хотя сегодня пятница — сны, вроде, бы не сбываются. Да бог, с ним, со сном, давай помянём отца твоего — геройского красного командира и восстановим справедливость — допишем хотя бы, когда он геройски погиб.

— Давай дед, пиши: год рождения — 1888-й.

— А ты откуда знаешь? Опять приснилось. Мы с тобой, Паша, хоть и безбожники отъявленные, но я верить стал, что есть там на небесах что-то или кто-то, что ведёт нас по правильному пути и помогает нам. Хотя мы часто этого и не хотим. Может, и правда, Бог есть?

…Эту почти правдивую историю про своего отца-счетовода рассказал мне один мой однокурсник пару лет назад, когда мы только начали учиться в Ленинградской высшей партийной школе. Поверить в какие-то сны было очень трудно, поэтому я решил её изложить так как есть без какого-либо научного атеистического обоснования. Вот только прочитать моему другу то, что получилось, так и не успел — его отчислили сразу же после первого курса. За что — не знаю. Может быть и за эту мистику. Но я пока его так больше и не видел.

1987 г.

Яшка

Пыльная дорога наконец-то привела Якова Василькова, новоиспечённого выпускника ветеринарного техникума, в деревню, где ему было предписано работать последующие три года. Бросив в траву свой потрёпанный картонный чемоданчик, Яков, а проще Яшка, за невеликим количеством лет, с облегчением бухнулся в серую от пыли траву и с наслаждением прислонился к торчащему на обочине столбику, означавшему, видимо, границу деревни. Июльское солнце, как налившийся кровью бычий глаз, медленно клонилось к горизонту. К быкам Яшка, как и все его однокурсники, питал особую неприязнь. Ещё бы! В племенном колхозе, где они были на практике, почти у каждого из них нашёлся свой тёзка среди свирепых четвероногих. Но думать ли о быках в такой прекрасный летний денёк! Тем временем солнце, облизнув макушки далёких деревьев, провалилось куда-то за лес, уступая место вечерней прохладе. Смахнув пыль с казённых башмаков, Яков приободрился и, перекинув через плечо своё нехитрое имущество, направился в деревню. Едва он вступил в абсолютно незнакомую ему местность, из-за ближайшего забора раздался пронзительный женский крик.

— Яшка, стервец, явился!

Странно, но его уже здесь ждали. Хотя вчера, когда он получал направление, говорили, что с деревней даже телефонной связи нет.

— Куда прёшь, куда прёшь! — не унимался женский голос.

Яшка оглянулся и, увидев, что сошёл с дороги и мнёт чью-то частную траву, тут же соскочил на обочину.

— Чертовщина какая-то — озираясь по сторонам, подумал он. — Мало ли Яшек кроме меня на свете. И уверенно шагнул к ближайшей избе.

— Только сделай ещё шаг, рога обломаю! — уже явно не шутя, раздался из-за забора теперь уже мужской голос.

И тут Яшка, действительно, струхнул.

— Ага, гад толстомордый, испугался — торжественно завопила невидимая женщина. — Еким, хватай кол, бей его, бей…

В себя Яшка пришёл лишь тогда, когда вновь оказался у знакомого столба при входе в деревню.

— Что там, перепились что-ли все? — переводя дух, в слух произнёс будущий ветеринар.

Тут в проёме видневшейся кривой улочки показался мужик с колом. Яшка весь сжался, словно его уже ударили. Но преследователь тоже заметил свою жертву и большими шагами направился к нему.

— Ветеринар? — вдруг крикнул он.