Краски. История макияжа

Лола Монтес была в первых рядах борцов XIX века за менее вредные, более мягкие и натуральные ингредиенты в косметических средствах.

Вся эпоха Возрождения – от темных веков до «золотого века» ее расцвета – пронизана любовью к белой коже как к символу красоты. Идеализированные женские образы (созданные, надо заметить, художниками-мужчинами) в живописи, фресках и скульптуре могут многое рассказать об идеалах красоты той эпохи. Дамы с европейских картин этого времени отличаются пышнотелостью, кожей цвета слоновой кости, красными губами и залитыми румянцем щеками – что в реальной жизни явно создавалось при помощи косметики, хотя мы помним, что присутствие следов макияжа на лице не поощрялось. В придачу к вездесущим свинцовой пасте, мышьяку и ртути для разглаживания кожи использовался яичный белок, поверх которого наносили отбеливающие пасты для получения тональной основы с лаковым эффектом.

Несмотря на предупреждения врачей об опасности некоторых ингредиентов и невзирая на то, что Церковь Англии считала косметику происками дьявола, женщины продолжали мечтать о «девственной белизне» кожи и наносили смертельно опасную свинцовую церуссу на лицо и область декольте, что вызывало довольно неприятные побочные эффекты:

«Церусса, или белый свинец, который женщины используют, чтобы красить свою кожу, был, вне всякого сомнения, послан дьяволом, заклятым врагом всего естественного, чтобы превратить человеческое существо, изначально прекрасное, в нечто уродливое, гнусное и омерзительное… с их щек можно легко срезать пласты подобно творогу или сыру»[48].

«Церусса, или белый свинец, который женщины применяют для улучшения цвета лица, изготовляется из смеси свинца и уксуса, которая известна мощным иссушивающим действием; именно ей пользуются хирурги для осушения мокнущих ран»[49].

Джованни Ломаццо далее описывает женщин, которые пользуются церуссой, как «быстро увядающих и седеющих». Не самый желанный результат – и точно не тот, на который они рассчитывали. Не исключено, что были и другие побочные эффекты. Например, вполне вероятно, что высокий лоб стал таким невероятно модным именно потому, что свинцовая краска приводила к выпадению волос и образованию проплешин. Очень может быть, что оставшиеся неприглядные клочки растительности дамы были вынуждены просто-напросто сбривать или выщипывать, и в результате линия роста волос отодвигалась все дальше. Но, несмотря на все эти недостатки, к 1685 году наслаивали на лицо белую свинцовую краску почти все аристократки (и аристократы).

Мода на накрашенное фарфоровое лицо сохранялась вплоть до эпохи Реставрации в Англии и революции во Франции. Однако бледная кожа надолго оставалась главной целью и ориентиром красоты – по причинам, связанным с социальным положением и классовой принадлежностью. Целомудренным респектабельным дамам полагалось защищать лицо от солнечных лучей зонтиком; любые физические нагрузки были противопоказаны – слишком великое усилие для «хрупких» дам. Появиться на публике с заметным макияжем на лице считалось неприемлемым, поэтому самые сильные (и ядовитые) отбеливатели потеряли популярность. Вместо этого начали применять порошок оксида цинка: он придавал искомую белизну, но выглядел более естественно. Для вечерних выходов дамы любили наносить на лицо пудры лавандового и голубого цвета: в теплом свете свечей и масляных ламп они придавали лицам сияющую бледность. На вершине моды был макияж, который нельзя было увидеть. Бушевавший тогда туберкулез странным образом захватил воображение художников и писателей, что привело к особому (и малопонятному в наше время) благоговению перед «чахоточной красотой».

Так как теперь женщины пытались добиться идеальной кожи, не прибегая к макияжу, популярность стали набирать отбеливающие средства ухода и снадобья, принимаемые внутрь. Лосьоны и притирки с хлористоводородной (соляной) кислотой, аммиаком, перекисью водорода, мышьяком и ртутью были особенно в цене – за их способность уменьшать пигментацию и стирать веснушки.

В течение нескольких эпох в Европе и Восточной Азии бледное лицо – разной степени напудренности – считалось воплощением красоты.

Модная икона XVI века Екатерина Медичи регулярно прибегала к осветляющим притиркам на основе свинца, ртути и мышьяка.

До того как в моду вошел загар, не тронутая солнечными лучами кожа имела прямое отношение к социальному статусу.

Знаменитая в то время красавица Лола Монтес – самопровозглашенный авторитет в вопросах ухода за кожей и косметики – начала собственный крестовый поход против применения женщинами средств искусственного происхождения. В своей книге «Искусство красоты», которая была опубликована незадолго до ее скоропостижной смерти, Монтес делится советами и премудростями, собранными во время ее путешествий по Европе; многие из рецептов направлены именно на отбеливание кожи. Этот рецепт, популярный у придворных Испании, обещает придать «полированную белизну шее и рукам»:

«Пшеничные отруби хорошо просеять и четыре часа настаивать с белым винным уксусом; к этому добавить пять яичных желтков и два грана серой амбры, а затем все это дистиллировать»[50].

Однако она была категорически против приема снадобий – таких как мел, аспидный сланец или мелко смолотый чай – внутрь, считая, что эти методы оказывают разрушительное влияние на здоровье. Монтес была одной из множества женщин (и мужчин тоже), активно выступавших за умеренное использование декоративной косметики. Но эти попытки продержались недолго. Еще до смерти королевы Виктории женщины всех социальных классов вновь страстно увлеклись белилами и румянами. К счастью, к тому времени уже появились менее вредные вещества. К тому же возникли и стали активно развиваться дамские журналы, что очень помогло женщинам в просвещении и обмене опытом. Потенциальная опасность мышьяка и свинца перестала быть тайной за семью печатями. С помощью французского мела и порошка магнезии результат получался более естественным, а вероятность отравления сводилась к нулю. К концу XIX века производство косметики начало превращаться в крупную отрасль промышленности, и умонастроения в обществе быстро менялись.

Но даже в XX веке белильные пудры на основе свинца повсеместно продавались и на Западе, и в США. В наше время Управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных препаратов США (FDA), хотя и отслеживает безопасность состава, все еще не установило четких ограничений на содержание свинца в косметике (в отличие от ЕС, где продажа косметических препаратов с любым количеством свинца категорически запрещена законом). Справедливости ради, отметим: современные женщины далеко шагнули по сравнению с предшественницами и не готовы глотать мышьяк ради улучшения цвета лица. Но что касается самой кожи, не откатываемся ли мы в прошлое? Неприятно сознавать, что история начинает повторяться: тенденция к применению токсичных отбеливающих средств опять набирает популярность. И вред заключается не только в ядовитых химикатах. Некоторые компании, которые продают безопасные в использовании препараты, рекламируя их, исходят из постулата, что светлая кожа лучше темной. А ведь эти заявления обладают более разрушительным действием, чем сами препараты. Не секрет, что и законы, и их соблюдение сильно различаются в зависимости от страны. И в результате миллионы женщин (а часто и мужчины) в Африке, в некоторых частях Азии и на Ближнем Востоке снова используют вредные химические вещества, чтобы добиться светлого цвета кожи, практически возвращаясь в античность или средневековье. И это заставляет всерьез задуматься.

Музы макияжа

Елизавета I и Летиция Ноллис

Трудно представить более противоречивую икону красоты, чем Елизавета I, правившая Англией и Ирландией в течение сорока пяти лет. При мысли о Елизавете и периоде истории, названном в ее честь, в голову обычно приходит ее образ с одного из портретов. Золотистые волосы, фарфоровая кожа – и грозное выражение лица и осанка, полностью соответствующие ее собственному описанию: пусть и «слабая и больная женщина», но «с сердцем и мужеством истинного короля».

Елизавета была крайне тщеславна – неудивительно для женщины, чья внешность подвергалась такому пристальному вниманию, – и полностью поглощена завоеванием звания самой юной и красивой дамы при дворе. Она отлично понимала, как важно блюсти королевский имидж. Согласно свидетельству государственного секретаря и ее советника Роберта Сесила, датированному около 1570 г., «многие художники написали портреты королевы, но никому из них не удалось в должной мере передать ее очарования. Тогда Ее Величество приказала всем прекратить изображение ее на портретах до той поры, пока одному искусному живописцу не удастся запечатлеть ее с надлежащей точностью, а все остальные художники смогут это изображение копировать. Ее Величество запрещает демонстрацию портретов безобразных до той поры, пока они не будут исправлены».

Мы можем судить о внешности Елизаветы не только по портретам, которые пережили ее строжайшую критику, но и по описаниям современников. Один из посетителей королевского двора писал о двадцатичетырехлетней Елизавете: «Хотя ее лицо скорее миловидное, чем красивое, она высока и хорошо сложена, с хорошей кожей, хоть и немного темнолица; у нее милые глаза и, превыше всего, красивые руки, которые она охотно демонстрирует».

Чтобы избавиться от облика «темнолицей» (скорее всего, унаследованного – у ее матери, Анны Болейн, если верить источникам, кожа была оливкового цвета), Елизавета прибегала к самым разным уловкам. В те времена можно было найти множество средств для того, чтобы сделать кожу светлой, гладкой и прозрачной – от яичных белков и квасцов до смертоносных венецианских белил. Говорят, Елизавета перепробовала их все. Мы знаем, что она пользовалась декоративной косметикой, потому что на портретах она изображена с явно накрашенным лицом; намек на макияж можно найти и в произведении придворного поэта Ричарда Путтенхэма: «Губы – как высеченные из рубинового камня две створки, что открываются и закрываются».

Известно, что в 1562-м Елизавета переболела оспой. После этого, чтобы замаскировать шрамы на лице и скрыть следы старения в общем и целом, она начала применять белила – той самой венецианской разновидности, благодаря чему выглядела и вовсе как призрак. Со временем она должна была использовать их все больше и больше, да и красной краски тоже – чтобы скрыть процесс старения и отвлечь внимание от результатов использования небезопасных «бьюти-продуктов».

Но белила, накрашенные щеки и губы, тщательно нарисованные голубые сосуды (для создания полной иллюзии прозрачной кожи) и выщипанные в высокую дугу брови были не только данью моде и имитацией молодости. Весь образ Елизаветы должен был выражать властность и подчеркивать ее статус. Есть мнение, что именно мышьяк, свинец и другие опасные химикаты в составе косметических средств повинны в ее смерти от заражения крови в возрасте шестидесяти девяти лет – хотя так ли оно на самом деле, мы, конечно, никогда не узнаем.

Однако, несмотря на приложенные старания, классической красавицей той эпохи, воплощением идеала естественности и грации считалась не Елизавета, а ее кузина Летиция Ноллис, дочь племянницы Анны Болейн. На самом известном портрете Ноллис изображена с огненно-рыжими волосами, высоким лбом, бледным лицом и розовыми щеками (были ли они следствием румян, наложенных руками самой Ноллис, или пририсованы художником, установить уже невозможно).

Элизабет Сиддал

Элизабет Элеанор Сиддал, муза или, говоря современным языком, «супермодель» прерафаэлитов, известна тем, что выступала натурщицей для большинства членов братства, в особенности для ее любовника и мужа Данте Габриэля Россетти, а также собственной живописью и поэзией.

Иконой красоты она стала не мгновенно. Да что там, она даже не считалась типичной для Викторианской эпохи красавицей – рыжеволосых тогда не слишком любили, а многие и вовсе воспринимали их настороженно. Однажды какой-то деревенский мальчишка даже спросил у Сиддал, водятся ли слоны в той стране, откуда она приехала, – настолько экзотичным казался цвет ее волос[51]. Происхождения она была не знатного и работала в магазине в Холборне. Там-то ее и обнаружил художник Уолтер Деверелл, и за тонкий стан и рыжие волосы выбрал ее в натурщицы для картины «Двенадцатая ночь». После встречи с Элизабет Уильям Холман Хант описывал ее как «существо изумительной красоты… подобно королеве, великолепно высока, с красивой фигурой, величественной посадкой головы и с удивительно тонкими и совершенными чертами лица»[52].

Нам она в основном известна как «Офелия» (1852) кисти сэра Джона Эверетта Милле – плывущая по реке трагическая героиня с бледным лицом. Полотно входит в постоянную экспозицию галереи «Тейт Британия» и остается самой популярной среди посетителей открыткой, а история его создания обросла легендами. Чтобы воспроизвести позу утопающей Офелии, Милле купил для Сиддал старинное свадебное платье и уложил ее в наполненную водой ванну. Как-то во время позирования лампы, нагревающие воду, погасли. Сиддал не стала говорить об этом Милле, чтобы не отвлекать художника от работы, и «сильно простудилась». В конце концов, после угроз судебного преследования со стороны отца девушки, Милле оплатил расходы на ее лечение[53]. Однако по стечению обстоятельств или нет, но с того момента слабое здоровье Сиддал было подорвано окончательно. Врачи обнаружили у нее чахотку и сколиоз (хотя многие считают, что истинные причины ее недомоганий так и остались за пределами медицинских диагнозов). Как бы то ни было, Сиддал скоро пристрастилась к настойке опия, которую принимала для обезболивания и которая привела ее здоровье в еще больший упадок.

Болезни не ослабили внешней привлекательности Сиддал, и даже, наоборот, подчеркнули ее – в полном соответствии с романтической манерой ассоциировать слабое здоровье с гениальностью и красотой. В 1853-м Россетти писал, что «Лиззи… выглядит милее обычного, но очень слаба»[54], а еще через год художник Форд Мэдокс Браун заметил: «Видел сегодня мисс Сиддал – выглядит тоньше, и мертвее, и красивее, и истрепанней обычного, настоящая художница, женщина, которой нет равных на многие годы»[55]. В дополнение к опиуму Сиддал, судя по всему, была рьяной поклонницей «Фаулерова раствора», так называемого средства для улучшения цвета лица, по сути – раствора мышьяка, который, возможно, ее и отравил (если верить книге Билла Брайсона «Дома: краткая история быта и частной жизни», 2010 г.).

В начале девятнадцатого века романтический «культ немощности» уже овладел настроениями масс. По причине Наполеоновских войн в обществе царил упадок, поставки косметики сократились, и это привело к появлению поколения «болезненных» молодых девушек. Их популярность достигла своего пика всего за десять лет до того, как Сиддал начала свою карьеру натурщицы. Для создания «чахоточного» образа бледнолицей красавицы девушки пили уксус, для получения темных кругов под глазами – просиживали ночами над книгами, а нездорового блеска в глазах добивались каплями белладонны[56]. Пить много уксуса рекомендовалось и для снижения веса[57], причем такие советы регулярно повторялись в различных публикациях в течение всего девятнадцатого века.

Собственные работы Сиддал были пронизаны символикой древних мифов и средневековых легенд, и даже ее жизнь и смерть окутаны мифами. Умерла она в 1862-м, выпив – случайно или намеренно – половину флакона опиумной настойки. Есть версия, что ее прощальное письмо сожжено Россетти. Он похоронил с ней все свои стихи, но через семь лет, сожалея об этом, выкопал гроб, чтобы вернуть записи, после чего возникла еще одна легенда. Согласно ей, ее знаменитые волосы не прекращали роста, пока не заполнили собой все пространство внутри гроба[58].

Черный

Темная сторона красоты

Человек обрисовывал, защищал и подчеркивал глаза черной краской в течение многих тысячелетий.

Сегодня во всем мире черный в макияже используется для подчеркивания формы глаз и бровей – с некоторыми исключениями, о которых мы поговорим позднее. Откуда это стремление затемнять и оттенять черты лица, привлекая к ним внимание? Если верить старой поговорке, одна из причин состоит в том, что глаза – это зеркало души. Изучение разных источников при подготовке этой книги лишний раз позволило мне убедиться, что, хотя понятия о привлекательности в разные времена и в разных странах и культурах отличались, важность глаз (с макияжем или без) оставалась неизменной. Даже Библия не обходит их стороной: «Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то всё тело твое будет светло»[59].

Но почему именно черный цвет? Наравне с охрой это один из самых древних пигментов, который использовался еще в наскальной живописи эпохи неолита. Чтобы рисовать, пещерный человек использовал уголь и окись марганца. Подобно красному, с черным связана цепочка сложных и часто противоречивых ассоциаций: он может символизировать траур, смерть, власть, секретность, драматичность и много чего еще. Из всех разновидностей декоративной косметики черного цвета, доступной в наши дни, наибольшей популярностью пользуется, без сомнения, карандаш-кайал. Подводка глаз черным ассоциируется с конкретными периодами истории и культурными движениями более, чем любая другая деталь макияжа. Даже человек, не особо интересующийся косметикой, вспоминая эру немого кино, или эпоху битников и хиппи пятидесятых и шестидесятых, или модный в начале девяностых стиль «гранж», вспомнит густо подведенные кайалом глаза актрис и подружек «детей цветов». Происхождение некоторых приемов макияжа бывает определить не так-то просто. Но то, что кайал – изобретение древних египтян, это общепризнанный факт. Трудно найти хотя бы одну древнеегипетскую картину или скульптуру, где человек был бы изображен без густо очерченных глаз и бровей: на фресках, украшающих интерьеры гробниц Долины царей и Долины цариц, мы видим и женщин, и мужчин с жирно подведенными глазами. Но даже если вы не знакомы с произведениями искусства этого периода, все равно согласитесь с тем, что кайал родом из Египта. Достаточно вспомнить Элизабет Тейлор в знаменитой роли Клеопатры, с драматичным, вытянутым к вискам макияжем глаз (как часто бывает в Голливуде, дополненный в том же образе синими тенями – дань моде шестидесятых).

Образ Клеопатры в исполнении Элизабет Тейлор (1963 г.) увековечил форму египетского макияжа глаз, созданную при помощи щедро использованного кайала.

В произведениях искусства Древнего Египта мы видим густую подводку вокруг глаз, но, как это всегда бывает с искусством, историки и археологи не уверены, насколько это соответствует реальности, а насколько является художественным приемом.

Определенные формы и черты лица считались красивыми всегда. На этих двух изображениях Нефертити и Софи Лорен, между которыми пролегают тысячелетия, мы видим те же густо очерченные миндалевидные глаза, высокие скулы, полные губы и длинную шею.

Берем на мушку

При мысли о мушках сразу приходят в голову Мария-Антуанетта и бальные платья с пышными юбками, но такие клочки или лоскутки ткани использовались и раньше. Есть свидетельства, что женщины Древнего Рима, чтобы скрыть воспаления на коже, наклеивали на лицо подобие пластыря – splenia. Но по-настоящему популярны мушки стали только в конце XVI века. Наравне с уже известными нам отбеливающими пастами, которые служили для маскировки пигментации, неровного цвета кожи, шрамов и оспин, зажиточные дамы использовали лоскутки черного шелка, бархата, атласа или тафты. С их помощью скрывали изъяны и оттеняли ее фарфоровую бледность. Всплеск популярности мушек именно в этот период не случаен: в Европе бушевала оспа, у многих после болезни оставались шрамы или пустулы. В отсутствие фотошопа женщинам оставалось только задействовать мушки. Лоскутки вырезались самых разных форм – и круглые, и в форме сердца – и приклеивались поверх дефектов кожи. Кроме того, местоположение мушки могло символизировать разные послания внешнему миру: кусочек ткани на правой щеке означал, что дама замужем, на левой щеке – что она обручена. Мушка около рта означала, что сердце дамы свободно, а если она украшала уголок глаза, то дама была чьей-то любовницей. В Англии восемнадцатого века ношение мушек приняло и политический окрас: сторонники вигов и сторонники тори носили эти украшения на разных сторонах лица.

В 1719 году француз Анри Миссон, который описал свое путешествие в Англию, так прокомментировал внешний вид англичанок:

«Французским дамам не чуждо применение мушек; но та, что ее носит, должна быть молода и красива. В Англии же молодые, старые, красавицы, уродины – обклеены все… я нередко насчитывал до пятнадцати мушек, если не больше, на темном морщинистом лице старой карги, которой лет три раза по двадцать, да еще десять, а то и больше»[60].

Женщина у туалетного столика изображена за наклеиванием черного лоскутка ткани (мушки) из футляра с портретом ее любовника на крышке.

Да, возможно, этот стиль макияжа глаз, намертво слившийся в нашем сознании с древними египтянами, был акцентирован, художественно преувеличен и растиражирован кинематографом и ТВ. Но сам факт, что египтяне пользовались декоративной косметикой, известен доподлинно – благодаря найденным при раскопках древних гробниц сосудам с кайалом и палитрам для измельчения и смешивания пигментов. По результатам тех же раскопок можно сделать вывод, что, в отличие от других древних цивилизаций, в Древнем Египте косметика была доступной не только ограниченному кругу богатых и власть имущих: палитры были обнаружены и в самых скромных гробницах и мужчин, и женщин. Люди победнее хранили кайалы и другие краски в простых и дешевых емкостях – в черепках, ракушках или стеблях камыша, – зажиточные граждане использовали резные шкатулки из слоновой кости и богато украшенные палитры для смешивания, ложки и инструменты для нанесения. Обычно применяемый египтянами кайал был сложной композицией из нескольких составляющих: сурьмы (серебристо-серый металлоподобный материал), жженого миндаля, свинца, оксида меди, охры, золы, малахита (зеленого пигмента из оксида серы) и хризоколлы (сине-зеленой медной руды). Их смешивали для создания черного, серого или зеленого пигмента. Получившийся продукт складывали в каменные емкости, а перед использованием смачивали в ложке или палитре водой или маслом. Для нанесения использовался специальный аппликатор. Наносить кайал следовало по контуру глаз и на брови. К баночке, которая была найдена в гробнице писца и сейчас выставлена в Британском музее, прилагается даже указание наилучших периодов для использования: «подходит для каждого дня, с первого по четвертый месяц сезона ливней, с первого по четвертый месяц зимы и с первого по четвертый месяц лета», что позволяет предположить, что в разные времена года использовалась разная косметика[61]. Самое удивительное, что сегодняшний кайал не так уж и отличается от того, которым пользовались несколько тысячелетий назад. Инструменты для нанесения и хранения тоже схожи: настоящие кайалы продаются в баночке и с аппликатором в форме палочки.

«Есть такой черный, который стар, а есть такой, который свеж».

Хокусай

Поражает не только продвинутость инструментов, которыми предполагалось наносить кайал. Результаты последних исследований древних образцов выявили, что египтяне были высококомпетентными косметологами и использовали два типа кайала и краски для глаз. Первый тип – «уджу» – изготавливался из зеленого малахита из Синая, области, которая, по поверьям, находилась во владении богини Хатхор, покровительницы красоты, любви и женственности. Ее также называли «Хозяйкой малахита». Краска второго типа, «месдемет», темно-серого цвета, изготавливалась из стибнита (сульфита сурьмы) или – чаще – из ядовитого галенита (сульфида свинца) региона Асуан на побережье Красного моря.

Состав древнеегипетского кайала был тщательно изучен, и можно представить (а при желании и с легкостью воспроизвести) тот характерный способ нанесения, который применяли египтяне.

Сегодня черный цвет настолько популярен в макияже, что трудно представить себе времена, когда его не использовали.

Но откуда вообще возникла идея подведения контура глаз? Есть две основные теории. Первая – и все набирающая популярность – состоит в том, что макияж имел медицинские функции и должен был защищать глаза от инфекций и палящего солнца. Если вспомнить, что большинство древних египтян проживали в сухих пыльных пустынях или в болотистых топях вдоль берегов Нила, становится понятно, что необходимость в защите – а особенно защите нежной кожи вокруг глаз – была действительно велика. Найдено множество медицинских текстов, в которых содержатся предписания по излечению заболеваний глаз – например трахомы и конъюнктивита, которые поражали многих жителей Египта и других засушливых стран, таких как Персия. Там же приведены подробные рецепты препаратов для век, радужки и роговой оболочки. В папирусе Эберса, одном из самых важных древнеегипетских папирусов на медицинскую тему и одном из самых древних из всех найденных медицинских текстов, написанном примерно в 1550 г. до н. э., содержится более сотни рецептов, в которых главную роль играют малахит и черный галенит (там же фигурируют красная охра, ляпис-лазурь и еще несколько точно не определенных минералов). Краска «месдемет» также назначалась при заболеваниях глаз, что лишний раз подтверждает теорию о том, что ежедневный ритуал нанесения кайала выполнялся для защиты в той же степени, что и для украшения. В 2010 году французские ученые Филипп Вальтер и Кристиан Аматор обнародовали результаты исследования, проведенного совместно с сотрудниками «Научно-исследовательской лаборатории музеев Франции» и лаборатории L’Oréal-Recherche, в ходе которого они проанализировали пятьдесят два образца египетской декоративной косметики из хранилищ Лувра и нашли неоспоримые доказательства, что кайал был крайне эффективен для предотвращения инфекций. При изучении состава косметики они обнаружили четыре разных вещества на основе свинца, которые способны более чем в три раза увеличить производство в клетках кожи оксида азота – он играет важную роль в борьбе организма с заболеваниями. Бактериальные глазные инфекции были (и до сих пор остаются) серьезной проблемой в болотистых регионах Нила в периоды паводков, и ученые верят, что древние египтяне намеренно использовали косметику с содержанием свинца для предотвращения и лечения заболеваний глаз. Более того: два из найденных компонентов не существуют в природе, так что, судя по всему, были синтезированы древнеегипетскими «химиками»[62].

«Черный безграничен; в темноте воображение работает на огромной скорости».

Дерек Джармен, «Хрома»

Женщины Древней Греции использовали жженую пробку и золу для прорисовки бровей; наиболее красивыми считались брови, соединявшиеся в одну линию на переносице.

Несмотря на то что на Ближнем Востоке, в Северной Африке и Южной Азии черную краску использовали много тысячелетий, кайал в современной декоративной косметике появился в 1912 году, когда был обнаружен бюст Нефертити, мгновенно задавший моду на темный макияж глаз. Эта мода стремительно распространилась по всему миру

Согласно второй теории, кайал имеет символический и даже священный религиозный смысл. Историки и антропологи неоднократно указывали на связь густо очерченных кайалом глаз с Гором, древнеегипетским богом, который чаще всего изображался в виде сокола. Глаз Гора («уаджет», или «уджат») – защитный талисман – был жирно очерчен по контуру. Из чего и был сделан вывод о «священном» происхождении этого приема в макияже. Другая религиозная ассоциация – с богиней Хатхор и малахитом. Вполне возможно, египтянки наносили порошок по контуру глаза, чтобы приобщиться к божественной сути Хатхор.

Но, каковы бы ни были причины активного применения кайала в Древнем Египте, скорее всего, изначально оно все же базировалось на практической необходимости. Возможно, черный пигмент к мазям и притиркам, предназначенным для защиты глаз от пыли, добавили уже позже. Однако точно известно, что в разные периоды египетской истории мода на цвет краски для глаз менялась. В период Древнего царства (примерно 2686–2181 гг. до н. э.) самой популярной комбинацией были изумрудно-зеленые тени и черный кайал, которые наносили от внутренней части брови до кончика носа. Позднее, в период Нового царства (примерно 1550–1070 гг. до н. э.), зеленый цвет был вытеснен черным. На саркофаге Тутанхамона фараон изображен с густым макияжем глаз: жирная черная подводка выходит за внешние уголки глаза и протянута к вискам[63].

Чернение зубов, Китагава Утамаро.

Традиция окрашивания

Исторически в японской культуре черный цвет считался красивым и применялся очень широко. Но если привычка очерчивать и затемнять глаза и брови не особенно отличается от того, что мы делаем сегодня, другая традиция – окрашивание в черный цвет зубов – гораздо менее доступна нашему пониманию. Однако, каким бы странным это ни казалось представителям современной западной культуры, которые расстаются с огромными суммами, чтобы сделать свои зубы белее, в разные исторические периоды в Японии, Китае и Юго-Восточной Азии чернение зубов было очень популярно. Китаянки зачерняли зубы со времен династий Цинь и Хань (206 г. до н. э. – 220 г. н. э.), а в Японии, как полагают, традиция чернения зубов и вовсе восходит к доисторическим временам; известная как «охагуро», она практиковалась вплоть до сравнительно недавней эпохи Мэйдзи (1868–1912 гг.). В одной из историй времен эпохи Хэйан описывается, что служанка, в ужасе от вида незачерненных зубов дамы, сравнила их с гусеницами, с которых содрали кожу[64].

Так же как и сегодняшнее отбеливание зубов, чернение было процессом длительным и болезненным. Вероятно, рецептов препаратов для окрашивания зубов было множество, но основным ингредиентом был бурый раствор ацетата железа, который называли «канемидзу» и готовили, растворяя железо в уксусе. В сочетании с растительными дубильными веществами – дубильным орешком или чайным порошком – смесь становилась черной и водостойкой. Затем эту жидкость раз в день или раз в несколько дней наносили на зубы. В придачу к явному окрашиванию эмали, состав имел и побочный эффект: он помогал предотвращать кариес. Другие краски включали смесь смолотого в мелкую пудру дубильного орешка, серной кислоты и устричной раковины. Для театральных представлений использовали чернила, смешанные со скипидаром и воском.

В период Муромати (1336–1568) чернить зубы начинали в пубертатном возрасте, а в период Эдо (1603–1868) черные зубы были обязательным требованием для всех замужних женщин. После 1868 года зубы окрашивали только мужчины из императорского семейства и аристократы. Так как процесс был сложным и сопровождался неприятными запахами, а среди молодых дам считалось, что он еще и старит, «охагуро» практиковали только замужние женщины, незамужние возрастом старше восемнадцати, проститутки и гейши. 5 февраля 1870 года правительство запретило чернение зубов, и традиция постепенно исчезла. Сегодня, если не считать кинофильмов и произведений искусства, «охагуро» можно увидеть только в кварталах гейш.

Чернение зубов продолжают практиковать во Вьетнаме – правда, в основном пожилые женщины, и те все реже. Считается, что такими черными зубы вьетнамок стали из-за беспрестанного жевания плодов бетельной пальмы (орех заворачивают в пропитанные известью листья перца-бетеля). На самом же деле во Вьет наме, как и в Японии, блестящая лакированная поверхность зубов долгое время считалась признаком красоты и символизировала вступление девушки в возраст совершеннолетия. У этого ритуала была и мистическая составляющая. Как объяснил профессор Вьетнамского института общественных наук Нгодук Тхинь, белые зубы безбоязненно могли позволить себе только дикари, дикие животные и существа, населяющие потусторонний мир. Люди же красили их в черный – и таким образом отпугивали злых духов.

Джорджия О’Киф как-то сказала: «В черном есть что-то особенное. В нем чувствуешь себя так, будто от всех спряталась». В случае с черной краской для макияжа глаз ситуация обратная: ни один другой прием не подчеркивает внешность и не выделяет вас в толпе настолько сильно.

«Сорок лет у меня ушло на постижение того, что черная – королева всех красок».

Пьер Огюст Ренуар