Глаза надежды

— Не приеду, — сухо ответил Алексей.

— Приедешь-приедешь!

— Жаль, что твоя программа берёт лишь на сто лет, — Алексей вернул Эдику очки и пульт.

— Да я уже думал, что пора писать на 150.

— Нет, Эдик, не на сто пятьдесят. Мне нужно всего на два года назад.

— Всего на два года… назад… — не понял Эдик. — Или мне послышалось? Почему на два года?

— Я не могу тебе сказать, — замялся Алексей, — не могу объяснить, понимаешь? Но всего на два года.

Сказав это и оставив гениального провинциального изобретателя в полном недоумении, он поспешил на вокзал. Вспорхнув с главки 54-метровой соборной колокольни, голубок Сизарик полетел за ним следом.

* * *

Через некоторое время Варкуша получил от своего друга короткое послание. Помозговав про себя, он решил огласить его на всеобщем дворово-птичьем собрании. Все птахи, от мала до велика, прилетели, но среди них оказалась одна, серая ворона, которая не желала участвовать в общих делах птичника, однако же на собрания являлась с тем, чтобы мутить воду и потешать сама себя. На сей раз дело оказалось серьёзным и её шутки не на шутку рассердили присутствующих.

— Ишь ты, весточку прислал! — потишалась серая ворона.

— А ты теперь лучше помолчи, — одёрнул её старый ворон, — послушаем, что Варкуша нам скажет.

— Да что он может сказать?! — продолжала насмехаться неугомонная. — О своём дружке-беглеце что-ли? Да мне на него ровным счётом накаркать.

Тут один из сизарей не выдержал:

— Теперь я понимаю, откуда такие берутся?

— Откуда же?! — съехиднячала серая и, не дожидаясь объяснений, продолжила накалять страсти, ударяя Варкуше по живому. — Ишь ты, вздумалось ему почтовиком стать! Уж сидел бы лучше у контейнера и не высовывался, альбинос проклятый.

— Лети, лучше, по-добру по-здоровому, отсюда, серая! — предупредили из птичника, — А нам нечего здесь смуты вносить.

— Ладно, ладно! — завопила серая ворона. — Да вы все тут, помойщики, дальше своего контейнера и света белого не видели. А я независимая, где хочу, там и летаю, где хочу, там и пропитание себе сама беру.

— Ворюга ты, — раздалось из толпы. — Знаем, где ты себе пропитание берёшь. Из-за тебя сколько наших уж пострадало безвинно.

— Да каркала я на всех вас, попрошайки помойные!

— Это кто здесь попрошайки?! — возмутились и встрепенулись воробьи.

— Да и вы тоже! Целыми днями только и сидят у колодца, только и ждут, когда им дармовой хлеб накрошат.

— А ну, тварь серая, сейчас пощипаю! — смело скакнул вперёд отчаянный воробей.

— Уж ты ли?! — засмеялась серая ворона.

— Мы ли! — ответили ей хором, и ещё пятеро дружно отделились из толпы.

— А! Толпою на одну?

— Убирайся, откуда прилетела. — Неожиданно молвил старый ворон, отличающийся необыкновенной мудростью. — Не может здоровое тело принять яд безвредно для себя. Так и ты, позорище нашего птичника. Но знай, что рано или поздно пострадаешь за свои дела.

— Кар, на вас! Кар, Кар!!! — И серая ворона полетела прочь.

— Неужь-то избавились, — с облегчением вздохнул кто-то из сизарей.

— Ну и тварь, — покачал головой кто-то, — как таких земля-то носит?

— Ладно, шут с нею, давайте лучше Варкушу послушаем, — прочирикал бросавший вызов вороне воробей.

Все в птичнике знали, что Сизарик мечтал стать почтовиком. До 1917 года все его предки были почтовиками. Но, как известно, почтовики имели белый окрас. После 1917 года у новой власти отпал интерес к почтовым голубям, а кто-то первый из них отправился на лёгкий заработок. Иными словами, бросил почтовое дело, а поселился поближе к дармовому хлебу, то есть к зернохранилищу. Разгневался Господь и наказал род сей. Отныне небыло уже никого в нём белого цвета, а все стали сизыми.

И тут вдруг Сизарик уродился с белой головой, да ещё с двумя белыми пятнышками на крыльях. Мудрый ворон как-то объяснил ему: «Не иначе, Господь смиловался над тобой». И с тех пор Сизарик мечтал восстановить в своём роду почтовую службу, но не знал только, как это сделать, ведь корни профессии были утрачены. Тогда-то он и решил научиться всему самостоятельно. Ему никто не поверил. И вот, первое известие от него.

— Гляди-ка, а наш почтальон весточку прислал! — гаркнул кто-то из толпы с довольной улыбкой. — Давай, Варкуша, говори!

В сообщении имелась всего одна просьба: «Помогите найти мопсов». И птичник задумался…

* * *

Время, как водится, лечит. Но одни болезни, вроде простуды, лечатся за день, за два; какие-то неделю. А бывают болезни и посерьёзнее, на лечение которых уходят месяцы. Впрочем, таковые, наверное, уже и болезнью-то не считаются, а человек попросту привыкает к своему новому состоянию. И всё же это болезни телесные. А сколько может пройти времени, чтобы вылечить болезнь безликарственную? Иными словами, болезнь, происходящую от томления духа. Неизвестно… И насколько опаснее может быть это состояние обыкновенного фичического недуга? Между тем, известны случаи самого печального конца, причиною которого как раз и было томление души.

* * *

Тогда, в конце 2000 года, Алексей уже обдумывал содержание своего электронного краеведческого проекта о фотографах. Время было тяжёлое, страна не совсем ещё оправилась от политическо-финансовой смуты 1998 года. В этих условиях он вложил денежки в производство, приобретя сканера для оцифровки плёнок.

И вот, семь часов утра и я уже сажусь за домашний компьютер. Большой город только ещё просыпается, он будет тянуться часа три, не мешьне. А я уже за работой. Нет мыслей? Тогда найдём дело рутинное, но так же необходимое, сканирование, например.

И кто это не спит вместе со мной? Кто это хочет участвовать во всех моих делах? Уже лето 2001 года. Уже пора думать о новом проекте. «Давай думать вместе», — слышу я. Наклоняю голову и вижу эти глаза. «Хозяин, а как же я? Давай думать вместе».

Я протягиваю руку, я подсаживаю за попку это хвостатое глазастое существо. Оно бодро карабкается, перебирая всеми лапками. На моих коленях заранее подложенный коврик. «Вот, мы улеглись, и теперь, хозяин, можешь продолжать сканировать или делать ещё что-нибудь на своём компьютере, а я немного похраплю, ещё немного похраплю, ну самую малость ещё похр…»

* * *

Знал ли Сизарик, перелетая с карнизов и подоконников, что время не имеет времени? Нет, не знал. Да и не нужно ему этого знать. Сегодня он видел Алексея, сканирующего свои краеведческие материалы о памятниках архитектуры древнего города Мурома; сканирующего с маленьким щеночком на коленях. Это Джесси. Тут уж ничего не поделаешь — имя собаке даёт фактический заводчик. Но хозяин может дать новое имя и это справедливо. Джесси осталась Джесси, но стала просто Джесулькой. Время здесь ничего не смогло сделать. Шли месяцы, и вот уже два года позади. Давно уже повзрослевший мопс не может сканировать вместе с хозяином его краеведческие материалы, лёжа на коленях. Теперь он лежит просто в ногах. Но именно это важно. Он по-прежнему участвует во всех делах хозяина, пускай даже во сне. Главное, рядом. Так вот, повзрослев, мопс не стал Джессей, а по-прежнему остался Джесулькой. Он это знал и это для него было важно. Не знал только, почему. Об этом мог знать только один человек. Он — хозяин. Но если бы знал мопс, то неизвестно ещё, полезно ли было это знание для него. И всё же мы скажем, назовём причину. Глаза. Джесуля осталась Джесулей за свои глаза. И Сизарик, наблюдая за происходящим в неизвестной пока для него комнате, впервые увидел эти глаза и согласился в душе со всем, что знал об этом до этого.

А комната была для него действительно неизвестная. Пристроившись на краешке карниза, он поймал себя на мысли, что не хорошо подсматривать и подслушивать. Однако, вторичная мысль, что он здесь не из-за крошек, а на службе, успокоила его. «Я собираю информацию, которой мне не хватает», — говорил он сам себе и тем утешался.

Мопс лежал под кроватью. Когда новый хозяин был дома, он мог лечь к нему и под бок. Но когда этот хозяин по каким-то причинам отсутствовал, Джеська пряталась под кровать. Удивительно, на прежнем месте всё было наоборот. В старой комнате она отвоевала себе место на диване, старом диване, 1974 года, который замедлили выбросить. В прежнем доме только одна комната была в её распоряжении, потому что это была коммунальная квартира. Теперь в её распоряжении были все комнаты, был простор, которого так не хватало ещё вчера. Но это почему-то не радовало.

Новый хозяин не работал и практически постоянно был дома. Добрая по характеру и довольно полная в теле женщина. Старый хозяин работал с утра до вечера и Джеське приходилось ждать его в запертой комнатушке весь день. В этой комнатушке шторы не раскрывались и ей не были видны даже кроны деревьев. Что оставалось делать? Ждать и тосковать.

«При новом хозяине, — размышляла про себя Джесси, — я стала больше гулять, что очень важно для меня. Но если при старом хозяине я гуляла меньше, то на это имелась причина. Какая? Лень? Нерадение? Может быть, может быть. Но почему я думаю так? Там была совершенно другая жизнь, другой ритм. Нет, всё хорошее там было от возможностей и если чего не было, то так же по возможности».

— Ах, Шарпик, Шарпик. Жаль, что ты не знаешь, какие ещё бывают хозяева.

— А ты расскажи мне, голубушка.

— Он меня любил.

— Меня мой хозяин тоже любит.

— Нет, мне иногда даже доставалось от него.

— И ты это называешь — любил? — удивился Шарпик.

В отличие от Джесси, он лежал на кровати и слушал её, просто свеся голову вниз.

— Понимаешь, если тебя наказывает хозяин, пусть и незаслуженно, значит ему самому плохо. Дело-то не в этом, а в последующем.

— Что в последующем?

— В последующем сокрушении, покаянии, угрызении совести.

— И тебе это по душе?

— По душе. Я не могу видеть, как люди страдают. Мне их жалко. — Сказала Джесуля и большущие глаза её наполнились слезами.

Голова лежала на полу, взгляд был устремлён в даль, мысль — в неизвестное. Нет, мысль Джесули была там, на старой квартире.

«Полечу узнаю, что там делается, — подумал про себя Сизарик, — а потом вернусь и расскажу.

* * *

Алексея, однако, дома не оказалось. «На службе, наверное», — подумал Сизарик. Он уже знал, где работал Алексей и поспешил туда. Но и в музее бывшего хозяина Джесули не оказалось. Сизарик замешкал. И тут чьи-то зубы клацнули буквально над головой.

Для безопасности Сизарик отлетел куда подальше и устроился на карнизе флигеля. От туда ему хорошо было видно, что творится внизу, на небольшой лужайке музейного двора. Это зубы старого пса по кличке Дунай испугали его. Закусив парной телятинкой, Дунский занимался типичным для себя делом — пугал и кусал посетителей, забрёдших в музей не с той сотороны, или гонял галок и серых ворон.

«Ну до чего глупый пёс! — проговорил Сизарик, когда собственное сердцебиение вошло в норму. — Тебя бы на кашу посадить, драная твоя морда!»

Тем временем Дунский изловчился-таки и сшибил одну из птиц. Она даже не успела сообразить, что произошло, как жизнь её в миг оборвалась. Другие с жутким карканьем рванулись ввысь. Со стороны могло показаться, что для них сей эпизод явился хорошим уроком. Дело в том, что дразнить вечно сытого Дуная на протяжении многих лет было типичной забавой местных птиц. Они прекрасно знали все его повадки и приёмы и насмехались над неуёмной дуростью. Каждый из них, равно как и сам Дунский, считали себя хозяином лужайки.

В действительности, жертвой пса оказалаось никому из местных неизвестная серая ворона, которая вздумала покуражиться перед всеми своею лихостью. От этого её никому и небыло жаль. Однако Сизарику было не по себе. Незлобливое по своей природе существо жалело всех и располагало своё крохотное сердечко ко всем. В последний миг чужой жизни Сизарик узнал-таки ту самую серую ворону, которая прозвала его обидным словом «альбинос». Узнал и с сокрушением подумал: «Нет, не скажу нашим. Не хорошо это».

Теперь он полетел к гостинице «Москва», что в центре большого города. Алексея послали туда и ему хотелось посмотреть на него. Уже два месяца Алексей периодически откомандировывался в эту гостиницу, которую разбирали изнутри. Да и не разбирали, а курочили. Каждому времени свои идеалы, как говорится.

Алексей ходил и снимал на цифровой фотоаппарат всё, что ещё можно было снять. Он чувствовал, что прикоснулся к чему-то необычному, но слов, выразить свои переживания, не находил, оттого и не обнаруживал перед сослуживцами, да и кем другим, своих чувств.

* * *

«Вот и я пошла по рукам», — заключила Дарушка, уныло сидя возле входной двери.

Мопс Джесси прожил у Алексея два с половиной года. Однажды она как обычно вышла на утреннюю прогулку с хозяюшкой, но домой подниматься не стали, всё чего-то ждали, оставаясь возле подъезда. Ожидание затянулось. Наконец подъехала машина, Джесси передали в чужие руки и увезли.

Никто не знает, о чём может думать собака, два с половиной года прожившая в одних условиях. С одной стороны было любопытно: «Куда же меня везут?». А с другой стороны беспокойство. Во-первых, знает ли хозяин, что меня забрали и увезли в неизвестном направлении, ведь он на работу ушёл рано. Во-вторых, не беспокоится ли Дарушка, доченька?

Всё было именно так. И хозяин знал о надвигающейся разлуке, и Дарушка не находила себе место весь день. Когда хозяюшка повела и её на прогулку, та всё бегала по знакомым кустам и тропинкам, всё искала, бедняженька, маму. А мамы уже нет и увидеться с нею никогда более не придётся. Это обстоятельство наиболее трагично сейчас, ведь Дарушке было семь месяцев, а не один, когда принято отдавать щенков.

Да-да, никто и не планировал её отдавать; хозяин с хозяюшкой оставили Дарушку себе.

На свет появилась она 2 марта, но роды у Джесули были ужасные. Нормально родился только первый щенок (о нём ещё будет сказано дальше). Второй и третий вызвали беспокойство. Второму не суждено было выжить (он умер на четвёртый день), а третьим была она — единственная девочка. Четвёртый щеночек был такой слабый, что уже на второй день погиб. Пятый родился полуживым и его сразу же не удалось спасти.

После этого дело с родами осложнилось и Джесуля уже не могла родить сама. Чтобы спасти её, пришлось делать кесарево сечение, везти в больницу. Врач достал ещё двух щенков, которые были обречены с самого начала — их некому было оживлять.

Сама Джесуля не вполне понимала, что с нею происходит. Природа брала своё, но неведомые до селе ощущения и трансформации обескураживали. Конечно, она запомнит, как ей было тяжело и эта тяжесть поможет справиться с потерей щенков, которых она в тот момент не вполне даже осознавала. Но вместе с тяжестью она запомнит и руки хозяина, который куда-то вёз её, ждал там, не отходил затем ни на шаг и привёз обратно. Человеческие знания собакам не доступны, но кто знает, кто знает…

Первого щенка отдали через семь недель и он уехал в Новосибирск. К этому времени мопсики подросли и играли во всю. Джесуля, хотя и хладнокровно относилась к ним в силу своей декоративной природности, но какие-то знания передавать начала. В те дни Алексей обнаружил, что собачка его поменялась. Изменился характер, поведение, даже внешний вид. Всё, детства нет и наступила взрослая жизнь.

Семь месяцев вместе — это уже серьёзно. Разлуку с братцем Дарушка перенесла в силу того, что сразу после этого её перестали уже сажать в коробку и общаться с мамой можно было постоянно. Пришла весна, а затем и лето. Вот когда они нагулялись вместе на стадиончике! Тогда ни кто, включая и хозяев, даже не подозревал, что вместе встретить зиму не придётся. В дело вмешался человеческий фактор.

Однажды на работе к Алексею зашла Дина — сотрудница музея, курирующая гостиницу «Москва». Полувзгляда было достаточно, чтобы понять, как там ему живётся в коммуналке с новыми соседями. Она очень тонко понимала, о чём думал Алексей и какие мысли бороли его вот уже месяц. Единственная в музее знала историю с мопсами. Алексей открыл ей только потому, что сама она любила и кошек и собак, заботилась об этом Дунае, Рексе, Молли, Муарзике, Хрустике. И ей было страшно слышать, что бывают люди, могущие обещать убить даже мопсов.

* * *

Спустя две недели от Варкуши прилетела весточка. Как ждал её Сизарик, как ждал! Перелётные городские птицы из числа галок нашли Дарушку. «Плохо ей, плохо ей…» — говорили они. И Сизарик, когда Дарушку выводили гулять, всегда встречал её у детской песочницы во дворе и как мог утешал.

— Вот и о братце своём, Валарике, я стала тосковать, — жаловалась Дарушка.

— Ничего, ему, наверное, там хорошо; там у него много друзей и все мопсы.

— Как знать, как знать, — вздыхала Дарушка, — он же мне братик.

— Ну хочешь, я слетаю в Новосибирск и узнаю? — предложил Сизарик.

— Да лучше уж вестоку от мамы получить.

Новая хозяйка Дарушки замечала, что с собакой происходит неладное, но всё списывала на привыкание к новым условиям. Время шло, а поведение мопсика не менялось. В родимой квартире Дарушка со свойственной щенкам активностью старалась отвоевать у Джеськи так называемое рабочее пространство. В общем, брала инициативу в свои руки даже там, где этого вовсе не требовалось. Всем своим поведением говорила окружающим: «Я здесь главная!». А Джесуля уступала ей во всём, даже в еде. В новой квартире прежние повадки как-то попритихли.

В конце концов новой хозяйке надоело смотреть на унылого мопса, а как он ей достался совершенно даром, то и избавиться от него было не тягостно для души. Нужет был дополнительный повод? И его нашли. Так Дарушка, до сего часа считавшаяся высокопородным племенным щенком, вдруг стала инвалидом с кривыми ногами. Удивительнее всего то, что новая хозяйка любого могла убедить в том, что видела только сама. Участь Дарушки была решена и оставалось найти лишь покупателя, а это дело не хитрое, обычно неделя-другая.

Когда Алексей лишился своих мопсов, он пересмотрел своё отношение к профессиональным кинолагам. До этого он и сам себя считал немного кинологом, но теперь отказался от этого «звания» наотрез. Ему открылась внутрення природа этих людей и душа принялась скорбеть. А кому скажешь, с кем поделишься? Кто с тобою согласится? Он мог сказать только Дине, у которой в доме жило три кошки.

— Ты только подумай, — обращал он ладони к небу, — что они делают? Они заводят питомцем, вяжут их, а затем отдают в добрые руки.

— Ну и что? — не сразу сообразила Дина, о чём идёт речь.

— Как, ну и что? Как, ну и что?! Попользовался собакой и за дверь?!

— Ну ведь кто-то же не может себе позволить купить дорогого породистого щенка. И многие не собираются их разводить. Отдают в добрые руки, чтобы кому-то не было одиноко.

— А о собаке не думают?! О её душе не думают?! Сочинили себе, что нету у неё души и стало всё возможно, мол, привыкнет, лишь бы кормёшка была, так что-ли?

— Лёша! Что ты возмущаешься? — старалась утешить его Дина. — Собакам часто бывает лучше, ты же не знаешь.

— Да, действительно, — вспомнил Алексей про своих мопсов, — я был бы очень рад, если бы Джесульке моей и Дарушке было бы лучше. Я с ними и гулять мог не каждый раз, и особенно-то воспитанием не занимался.

— Ну вот, а им нужна дисциплина. Не очеловечивание, а дисциплина; дисциплина стаи.