Помоги проекту - поделись книгой:
ВЛАДИМИР РЕКШАН
Проибишн в России не пройдет
А. П. Чехов. Дядя Ваня
Краснорожий финн‑стюард прикатил тележку, а Бородатый Андрюша‑Дюша сказал:
— Джин энд тоник!
— Джин энд тоник ту, — сказал и я, хоть и не так бодро, но с надеждой.
Так повторялось несколько раз. До Нью‑Йорка было лететь далеко, и мы протрезвели до такой степени, что Женя — медицинский директор — не понял. Мы с ним обнимались и целовались.
Когда пересекаешь по прямой не помню какой мост и приближаешься к Манхэттену, то видишь огромную рекламу «Тошиба». Постепенно, подъезжая, на тебя надвигается другая реклама, заслоняя и «Тошибу», и пол‑Манхэттена. Это реклама водки «Столичная».
Четверых русских поселили в роскошном доме на берегу Чесапикского залива. Это имение Эшли Папы Мартина. Папа — всеамериканская знаменитость. Он был алкоголиком практикующим, а вот уже лет тридцать пять алкоголик выздоравливающий. Преданий, вообще‑то, много всяких, мифов, былин. Чесапикский миф‑былина гласит: в нашем доме встречался Джон Кеннеди с Мерилин Монро. Я лежу на кровати, и мне хочется думать, что на ней лежал Джон. Или Мерилин. Или они лежали вместе. Вчера мы расписались в Билле о правах. Одно из прав гласит, что мы не имеем права курить в туалете и вступать в сексуальные контакты. Мы не можем этого делать, поскольку алкоголики. А Джон и Мерилин могли, они алкоголиками не были. Нет, кажется, Мерилин была.
Бородатый Андрюша‑Дюша квасил, не просыхая, но врачам заявил, будто десять дней в завязке. Когда его отправили в туалет написать в баночку, мы пошутили: «Сдаст на анализ сто граммов джина с тоником». Женя, частный детектив из Москвы, показывал удостоверение об американском детективном образовании. На дипломе золотая печать. Он занимает соседнюю спальную с Алексисом из МИДа и храпит с ним на пару по ночам. У Жени‑детектива давление 195/120.
После завтрака идем в курилку. Лысый южанин шепчет по секрету:
— Сегодня кофе настоящий. С кофеином. Шур! Ко Дню Благодарения парни постарались.
Вот и взяли по стаканчику.
Завитая старушка что‑то спрашивает, я отвечаю на плохом английском, но мой английский никого не беспокоит. Все слегка возбуждены — ко Дню Благодарения в молельном доме покажут кино. У нас же в Белом доме и кофе, и телевизор. И по закону о правах пациентов к нам никто не может заходить без приглашения.
— О, я была в России! — говорит гватемальская красавица Мария (просто Мария?). — Двадцать лет назад. Около Блэк си. Оши? Очи!
— Сочи!!!
— Йес. В Киеве еще. В Москве. Как это… Говер‑мент сидит?
— Кремль! — кричим мы. — Красная площадь!
— «Джим Бим» убил мою память.
— У них в Гватемале, — говорит Юджин‑детектив, — вся жизнь на сексе. Они трахаются каждый день пять часов без остановки.
— Не может быть, — возмущаюсь я, потому что мне завидно.
Вечером выступает Франческа: первый раз попробовала вино лет в 6‑7, угостила мать на праздник. Ощущение яркое. Отец алкоголик, но так не считает. В хай‑скул выпивала по выходным и в более взрослой компании. В колледже пила каждый день. Скрытно. Вышла замуж. Трое детей. Сложности с мужем. Могли не разговаривать по несколько месяцев. Он ее иногда бил. Иногда просто молча насиловал. Открыла для себя наркотики. Даже закончила курсы медсестер, чтобы работать в медицине и быть ближе к таблеткам. Сама себе выписывала рецепты. Когда муж в очередной раз избил, ушла из дома с большой бутылкой. Поставила рядом с собой перед тем, как вырубиться: не подумают, что наркоманка. Муж скоро умер от сердечного удара. Хотела тоже умереть. Каждый раз, когда просыпалась живая, проклинала Бога. Были контакты с Анонимными алкоголиками, но отнеслась к программе «Двенадцать шагов» несерьезно. Снова запои, клиника. Случайно попала в Эшли. Нарушала режим. Пыталась уйти, но вдруг подумала: «Куда?» Зашла в часовню и стала кричать на Бога. Когда устала, встала на колени и попросила: «Спаси». Так сделала Первый шаг. Теперь работает в клинике, один из руководителей. Уже не молодая, но ухоженная, корректная женщина с печальным лицом.
В курилке исполнили с Бородатым Андрюшей‑Дюшей классическую русскую шутку‑джок. Закурили «Беломор». Жуткое табачное облако поползло над столиками, неся запах русских пивных и цехов. Американский народ, алкаши и драггеры, затихли, обернулись, а юная алкашка из Техаса спросила:
— Парни, это что — сигарос?
— Это папиросас, — ответил Дюша, а я уточнил:
— Папиросас русских призонеров, которые прорыли Беломорканал в 20‑30‑х.
— Без марихуаны, — сказал Дюша.
Американский народ помалкивал. Рок‑н‑ролльного вида алкаш попросил:
— Курнуть можно?
— Шур, — ответил я и протянул пачку.
На запах прибежала женщина с рацией, местная сека за народом.
— Это без кайфа, — сказала деваха из Техаса. Женщина с рацией поверила, но не очень.
— Надо окурки убрать, — сказал я.
На утренней лекции Папа пошутил: «Если будете пить — помрете. Я похороню вас бесплатно и буду молиться за вас. Но надеюсь, это будете вы, а не я». (Аплодисменты.) А вечером приехал профессор математики и рассказывал, как бился в белой горячке. «Алкоголик всегда путешествует по чувству вины. Только у психопатов нет чувства вины. Это чувство — разрушитель».
Алексис рассказывает, как вылетел из МИДа:
— Два месяца на больничном пил с соседними урками. Взял список тех, кого курировал, стал звонить и занимать деньги — заболел, мол, подкиньте на неделю. Уркаганов отправлял по адресам. Все местные бандиты квасили на деньги дипломатов. Меня мать вычислила и домой увела, а уркаганы продолжили звонить по спискам и собирать деньги на пьянку, ломиться в двери к будущим консулам. Меня в КГБ вызывали — в чем дело? шантаж? Из МИДа по собственному желанию полетел. На партсобрании факали со страшной силой. ОБХСС зацепило — использование служебного положения и так далее… Я уцелел, но без работы. Так и началась полная задница. Полет в бездну, головой в дерьмо. Семнадцать больниц за три года.
Текст утренней молитвы‑медитации?
Эшли входит в десятку лучших подобных центров страны. На открытие десять лет назад приезжала жена президента Нэнси Рейган.
Двадцать седьмого ноября в наш дурдом приехали алкаши из Хав‑де‑Грейса на вечернюю встречу. Дождь стал ливнем, и по дороге в церковь мы совсем промокли. Командовал парадом молодой алкаш с выправкой и голосом сержанта морской пехоты. Он им и оказался. И без перевода общий смысл жути жизни сержанта удалось уловить. Алкоголь анонимен, как и Анонимные алкоголики, и он бьет наповал, не разбирая национальностей и рас.
Рядом с Эшли чья‑то вооруженная вилла. Так и написано на щите в начале дороги, проложенной за нашим домом: «Частное владение! Мы вооружены. Просим без приглашения не беспокоить. Стреляем без предупреждения», — такой приблизительно перевод.
Мы в Белом доме — унесенные ветром. Иногда пробивает в мозгу — какая‑такая Америка? что за Чесапикский залив? кто я, вообще, такой и что делаю здесь? Я здесь осваиваю программу Анонимных алкоголиков — это понятно. Я почти на месяц поселился в причудливом изобретении человеческого разума. Эшли — это дворцово‑храмовый центр алкоголизма. Роскошные дорогие здания, картины в золотых рамах, медсестры в белых халатах и экуменические, а хочешь — католические, православные, иудаические, мусульманические или еще какие службы. Это место, где об алкоголе и наркотиках говорят как о достойных противниках круглые сутки, где имя врага твоего на устах твоих каждый час, где на групповых и общих митингах прежде, чем сказать что‑либо, ты должен представиться по форме, что я и делаю:
— Май нейм из Владимир. Ай эм из алкоголик, — а все хором подхватывают:
— Привет, Владимир!
Папа Мартин шутит:
— Мать будит сына: «Вставай, Джон! Тебе пора в школу». Сын прячется под одеяло: «Не хочу. Они ненавидят меня, бросают в меня камнями». Мать срывает одеяло: «Какого черта! Вставай! Тебе тридцать четыре года, и ты в этой школе директор! Будешь знать, как пить по уикендам!»3333
24 ноября. Воскресенье. В Эшли родительский день. Пузатый секьюрити предупреждает с доброй улыбкой, что передачи станет проверять, что встречаться можно лишь в отведенных местах и т. д. Родители великовозрастных алкашей и драггеров, невесты и жены, дети гуляют под ручку вдоль Чесапикского бэя, сидят в беседке или в золотых залах Бентл‑холла, читают свежие газеты, которые подвозят лишь по выходным. Нам на обеденный столик положили любовно газету со статьей про русскую армию — деморализована она, обезлюдела и прочее. Читать все это не хочется. Мы — унесенные ветром. Пусть так и останется хотя бы ненадолго.
Да здравствует клубника, бананы и всемирное алкогольное братство. Но где‑то в глубине субстанции, называемой душой, безнадежно звенит одинокая струна — а к нам‑то никто в родительский день не приехал. Понятно, что это совсем уж невозможная штука. А все‑таки жаль.
В понедельник митинг‑грэтитьюд. Обстановка торжественная. После Папиной речи, которая полна анекдотов и шуток, выпускники Эшли выступают со спитчами. Черный американец лет сорока — костюм, галстук, нарядная жена тоже вышла к трибуне — прочел спитч, полный благодарности. За ним еще несколько человек прошли через церемонию. Юджин‑детектив и я оделись в костюмы, а Бородатый Андрюша поверх белой рубахи натянул артистический жилет.
Сегодня прошла интенсивная русская группа. То‑кали про наш алкоголизм. Алексис из МИДа, он же наш консультант, помогал переводить схему из учебной брошюры.
— Здесь все нарисовано, — объяснял он, и мы разглядывали картинки. — Что питает алкоголизм? Гордыня. Злость. Зависть. Похоть…
На Чесапикском заливе опупенной красоты восходы. Апельсиновым джусом часов с шести заливается кромка горизонта. И закаты такие же: быстрые, как в Сухуми. Полная луна выкатывается на небо и серебристой дорожкой, словно копируя «Ночь на Днепре», умножается в заливе. Алкогольно‑дворцовый комплекс Эшли подсвечивается с улицы фонарями. Газоны подстрижены, собаки эшлинские иногда выкатывают на улицу свои откормленные тела. Сегодня привезли Деда Мороза, ангелов и лампочки. Скоро Кристмас и Новый год. На дворе 12 градусов по родному Цельсию.
Утром 2 декабря опять тепло. Рядом с Эшли поле, на котором собираются тучами перелетные птицы. А 1‑го ездили в соседний городок. Нарушение режима обусловлено серьезной целью. Предполагалось взять напрокат гитары до следующего понедельника. В понедельник торжественный ланч в честь Луиса (Лу) Бентла, на чьи деньги и построен Бентл‑холл — центральный алкогольный дворец.
Гватемальская Мария.
Техасская Шери.
Смешные они все‑таки, американцы. Утром все друг другу кричат: «Монинг!» Представьте себе картину в России: идешь по улице и встречным вопишь: «Утро! Утро! Утро!» — а тебе в ответ: «Утро‑утро!» Захожу я вечером в Бентл‑холл, а язык как‑то сам выбрасывает приветствие кастелянше: «Монинг! Утро!»
Каждый вечер на общем митинге кто‑либо из персонала рассказывает историю своей жизни. Когда это слышишь изо дня в день, то как‑то затухает русско‑народный апломб по поводу мощи и глубины нашего пьянства. Становится даже обидно, как будто лишился последнего достоинства державы… X. пила, драгталась, детей отобрали, муж бил до увечий. Другой бил опять до увечий — сломал нос, ноги, отбил позвоночник. Муж вернулся из каталажки и потащил с собой. Отказывалась. Тогда достал нож и сказал, что убьет детей. Ушла. Снова избил. Попала в Эшли. Теперь работает здесь с фанатизмом и благоговением перед Фазером.
Приехали на вечерний митинг из соседнего городка две белокурые телки: вместе квасили, старшая воровала одежду из супермаркета, пропивали. Внешне еще держались, но уже таскали деньги из детских копилок.
Вчера подсел за обедом Толстый Билл. Проработал в НАСА двадцать пять лет, на правой руке золотой именной перстень за отличную работу. Шестнадцать лет назад НАСА отправило лечиться. Теперь он на пенсии и преподает трезвость в Эшли. Рассказывал, будто по пьяни все путал имя: вместо Билл — представлялся Фил. Прилетел как‑то на родину предков в Ирландию. На шее толстая цепь с медалью «10 лет трезвости». В аэропорту подходят торжественно и спрашивают: «Вы итальянский посол?» — «Нет, я ирландский алкоголик». — «Вы ирландец! А похожи на итальянца». — «Попили б двадцать пять лет — и вы бы стали как итальянец».
Сочинил музыку на утреннюю медитацию «Сиренити Прэй», хочется, чтобы понравилось людям.
Каждый день набивают холодильник продуктами сверх жратвы в Бентл‑холле. Население Белого дома устало есть. Вчера тетка‑набивальщица спросила: «А сувениры есть?» Сбегал наверх и принес авторучку и матрешку.
Шерри на «колесах» с двенадцати лет. Поджарый, с бородой, сотрудник ФБР.
В Балтиморе дождь. Перед этим мы соскочили с субботней лекции, и Весе отвез нас в город. Весе ударился макушкой о дверной косяк микроавтобуса. Разбился до крови, но к медсестре не пошел. «Старый стал. Так и уволить могут».
Мы с Юджином сходу впилились в порнопереулок. Метровые члены и надувные влагалища. Кассеты. Клубы. Бабы. Обдолбанные черные и белые. «Эх, махнуть бы по стаканчику», — мечтательно говорит Юджин. «Что ты!» — в ужасе отвечаю я.
Холодно и хочется домой. Белая избушка и кровать Монро становятся настоящим домом.
Поделиться книгой: