Франсуаза Саган

В день инаугурации романистка в длинном платье, рядом с Жан-Филиппом Лекатом, тогдашним министром культуры, Робертом Фавр-Лебре, президентом фестиваля, и своим другом режиссером Жюлем Дассеном, не подозревает еще, в какую ловушку она попала. Ее короткометражка «Еще одна зима» в секции «Угол зрения» была встречена аплодисментами коллег по жюри, приглашенных на просмотр. Среди этих людей она чувствовала себя замечательно, никто не оспаривал ее права выбора обладателя Пальмовой ветви.

Такое соревнование, как Канны, предполагает коммерческие игры и систему своего рода скрытых влияний. Она была покорена фильмом Фолькера Шлендорфа «Барабан» и с радостью обнаружила, что большая часть жюри была с ней согласна. Франсуаза собиралась короновать фильм немецкого режиссера, когда произошел неожиданный поворот в пользу «Апокалипсиса сегодня» Фрэнсиса Форда Копполы, совершенно ее ошеломивший.

Имело здесь место давление или нет, она расценила это как интригу Роберта Фавра-Лебре и решила покинуть фестиваль, хлопнув дверью. Ее с трудом уговорили, и она приняла участие в последнем голосовании: пять голосов за Копполу, пять голосов за Шлендорфа. Франсуаза хотела использовать свой двойной голос президента жюри в пользу «Барабана». «Нет, — неожиданно возразил ей Фавр-Лебре, у вас только один». В конце концов Золотая пальмовая ветвь была поделена между двумя фильмами.

Но семь месяцев спустя после того, как оба фильма вышли во Франции, Франсуаза Саган предала случай на голосовании огласке. В интервью «Матэн де Пари» она начала полемику с Робертом Фавром-Лебре, который обвинил ее в нарушении «тайны» обсуждения, обнародовании сплетен и неоплаченном по выезде из «Карлтона» счете (напрасно, ведь она не пьет уже более пяти лет). Чтобы прекратить обсуждение, Франсуаза предложила заменить жюри Гонкуровской премии на жюри Каннского фестиваля, тем самым продемонстрировав чистосердечие в отношении непоколебимых общественных установлений.

Это ее донкихотство еще заставит улыбнуться — когда встанет вопрос о приватизации TF 1. Выступающая решительно против Франсуаза организует 3 июня 1986 года вечер антиприватизации в своей квартире на улице Шерш-Миди. Там присутствуют бывший министр культуры, социалист Жак Ланг, архитектор Ролан Кастро, Франсуаза Верни, Ален Рене и его жена Флоранс Мальро, помощник генерального директора TF 1, Эрве Буржес и его директор программ Паскаль Жозеф.

«Нас в гостиной около тридцати, многие сидят на полу, это все мне напоминает атмосферу мая 68-го года», — пишет Эрве Буржес в своей книге «Цепь на руках»[367]. Его вмешательство произвело эффект холодного душа, поскольку перед людьми, которые говорили о сопротивлении «посягательству крупного капитала на канал», он выразил удивление по поводу недостатка у них реалистического взгляда на вещи. Франсуаза Верни, также пораженная этим ребячеством, оценила собрание как сообщество неразумных мечтателей. В своей книге Эрве Буржес пишет: «Франсуаза говорила быстро и отчетливо, обращаясь к своей подруге: Зачем ты пришла? Что мы будем делать? Для чего мы собрались? И каждый выдвигает свои предложения, одно причудливей другого. Да, это “ремейк”, довольно смешной, мая 68-го года!» Эта интерпретация обидела Франсуазу, которая организовала вечер по просьбе Моники Ланг: «Я считаю, что это не слишком воспитанно: он напрашивается ко мне, пьет шампанское, кричит, как другие, и потом описывает меня как пассионарию. Это неблагодарный человек».

Год спустя романистка сообщила о подготовке сериала «Банко», названного именем ее собаки, для TF 1, ставшего тем временем собственностью Франсиса Буйгю. Этот телесериал, посвященный взаимоотношениям и соперничеству двух семей, напоминал творчество Франсуазы Верни, которая реализовала себя в подобном жанре, например, адаптировав для телевидения бестселлер Линды да Сюза «Картонный багаж». Таким образом, быть выпускницей «Эколь Нормаль»[368], кандидатом наук по филологии и одной из деятельниц французской издательской индустрии, сначала в «Грассе», потом в «Галлимар» и «Фламмарион» — это свидетельство неординарности. Личность Франсуазы Верни, «которая забавляется жизнью так, чтобы потом появилось нечто, что позволит другим приятно провести время»[369], должна была сразу заинтересовать Франсуазу Саган.

Журналистка и писательница Анник Жэй была свидетельницей возникновения их союза, заключенного в момент, когда Франсуаза задавалась вопросом о своей литературной карьере, внезапно прекратив совместную работу с Жан-Жаком Повером. Летом 1979 года она оказала помощь издателю «Ответов», сборника интервью, который удержал их на плаву во время финансовых затруднений. «Я отправился в Экомовиль, — рассказывает Повер. — Франсуаза искала плечо, на которое можно опереться, так как с Анри Фламмарионом дела уже не ладились. Она мне вручила письмо с договором о сотрудничестве, и я смог прочесть рукопись, над которой она работала, — “Плавание ‘Нарцисса’”, которая станет “Женщиной в гриме” и будет иметь успех во всем мире».

Она опубликует этот большой роман летом 1981 года, провозгласив с удовлетворением: «Ну вот и настал час мести…» Поскольку ей всегда ставили в упрек ее вечную камерность и ее тоненькие романы, она наконец позволила себе сочинить «Женщину в гриме»[370]. Это ее тринадцатый роман, пятьсот страниц, наполненных событиями, миллион характеров, приблизительно четыре «Здравствуй, грусть!» или «Души, покрытой синяками». Франсуаза Саган билась над историей, которую она задумала, увидев рекламу музыкального круиза, на протяжении двух лет.

В сентябре в Каннах несколько десятков меломанов — баловней судьбы отправляются на «Нарциссе», пакетботе класса люкс, в десятидневный музыкальный круиз по Средиземному морю. Сказочные стоянки: Капри, Портофино, Картаж, Сиракузы, Аликанте, Пальма… Изысканная кухня: «Стоянка определяла музыкальное произведение, а музыкальное произведение определяло меню».

Этот удивительный жестокий и забавный роман — единственный в таком роде у Саган. Не предусмотрев никакого плана, не зная заранее, как будут вести себя персонажи, она позволила себе идти у них на поводу, пока не была создана рукопись в восемьсот страниц. Эта работа совпала с тяжелым для нее жизненным периодом.

Обвиненная в плагиате в связи с предыдущим романом «Спящая собака»[371], навеянным новеллой Жана Гугрона, она вынуждена была вступить в борьбу с «Фламмарион», публиковавшим ее книги на протяжении тринадцати лет.

«Рене Жюйар, очень милый человек, боялся сыграть роль ведьминого подмастерья, — рассказывает Франсуаза. — Он говорит мне: “Ваши дела идут настолько хорошо, что я не хочу вас стеснять своими замечаниями”. После его смерти я стала издаваться у Фламмариона. Этот издательский дом, серьезный, семейный, мне рекомендовал мой друг Бернар Франк… Мне действительно не на что было жаловаться… до того дня, когда банк Ротшильда пожелал удостовериться в моей платежеспособности после пятнадцати лет неведения».

Между издателем и автором установились теплые отношения, основанные на молчаливом согласии, которое предполагало и размолвки и примирение. «Фото Франсуазы всегда стояло на письменном столе Анри Фламмариона, но после их разрыва он позволял плохо высказываться о ее книгах», — говорит Клод Далла Торре[372]. Анри Фламмарион, который на протяжении десяти лет выплачивал автору ежемесячно 25 тысяч франков, не принимая во внимание счета, а в последние четыре года увеличил сумму до 60 тысяч франков, вдруг счел себя оскорбленным и заблокировал свои счета в ответ на совершенно обычную просьбу банка.

Как быть в этой финансовой путанице? Дело будет передано в суд, где сторона издателя позволит себе оскорбительные высказывания[373].

«Очень тяжело писать после дня, проведенного в этой смрадной атмосфере, — говорит Франсуаза Саган. — Эта книга была якорем спасения. В каком-то смысле я каждый вечер погружалась в мир вымысла, который был в тысячу раз соблазнительнее для меня, чем реальность».

Бернар Франк приходит ей на помощь и с едкостью резюмирует ситуацию: «Один сюрприз за другим. Фламмарион, после утверждения, что нужно быть сумасшедшим, чтобы говорить о плагиате в отношении “Спящей собаки” Саган, в следующую минуту хочет ее лишить ежемесячных выплат и даже требует денег. Я не знал, что Анри Фламмарион и его сын Шарль в этом смысле приверженцы Жарри: Ubu roi, ubu fils»[374].

Мы далеки от этого солнечного летнего дня 1966 года, когда Франсуаза Саган и Анри Фламмарион бросились к друг другу в объятия. После смерти Рене Жюйара и после ухода на покой его жены Жизели д’Ассейи Франсуаза почувствовала себя сиротой. Она вынуждена была позволить удочерить себя «другому» папе-издателю, который строил бы с ней планы на будущее, не ставя на первое место денежный вопрос.

«У моего отца, — говорит ей Анри Фламмарион, — была танцовщица, Колетт; теперь нам ее не хватает». — «Ну вот и отлично, — ответила Саган, — я великолепно танцую». Издатель проявляет спокойствие и уверенность, кроме того, это старый друг ее родителей… Он предлагает ей 25 тысяч франков в месяц авансом сверх авторских прав, составляющих 20 процентов от стоимости каждой книги. Но Франсуаза, как стрекоза, совершенно не способна управляться со своим бюджетом; она обращается к своему банкиру, Эли де Ротшильду, который просит одну из своих сотрудниц, Мэрилену Детшерри, заняться делами безденежной романистки.

Через ее посредничество банк платит за жилье, газ, электричество, телефон, домашний персонал, поставщикам и так далее, она занимается также переездами, потому что в это время Франсуаза уезжает и не возвращается, в то время как мебель расставляется по местам и восстанавливается семейная обстановка. Лишенная одно время чековой книжки, она вынуждена была обходиться тысячью франков карманных денег на две недели. Зато она выплачивает в 1970 году абсолютно все налоги перед получением скидки в 10 процентов на декларацию, о которой она не просила.

Итак, разрыв с «Фламмарион», а в ноябре 1980 года Франсуаза Саган и Жан-Жак Повер придают официальный статус своему сотрудничеству, обменявшись письмами, эквивалентными контракту. «Следуя доброму правилу, поскольку теперь везде нужны “бумаги”, как мне говорила одна из моих бабушек, я предлагаю вам уточнить условия нашей работы», — подчеркивает издатель, который просит романистку предоставить ему «права издания, перевода, адаптации во всех жанрах, на все языки и во всех странах» ее двух следующих романов, один из которых «Плавание “Нарцисса”».

За каждую из ее книг он гарантирует три миллиона франков авторских прав, «сумма, которая вам будет выплачена в соответствии с оговоренными условиями». Он заканчивает, передавая поцелуй и выражая радость быть ее издателем.

С именем «Жан-Жак Повер» на обложке выйдут «Женщина в гриме», изданная в «Рамзай» в 1981 году, и «Неподвижная гроза» совместно с «Жюйар» в 1983-м. Как бы то ни было, идиллия приобретает резкие оттенки, перед тем как обернуться и вовсе неудачей. Франсуаза без энтузиазма констатирует: «Повер играл двойную роль: издателя и импресарио, что позволяло ему проникать повсюду». Кроме ссор она ему обязана встречей с романистом Эриком Орсена[375], который стал ее другом и литературным директором в «Рамзай», он поддержал ее против нападок «Фламмарион».

Встретив в 1983 году Франсуазу Верни, она выразила надежду на длительное сотрудничество, основанное на взаимной симпатии. Анник Жей, которая была посредницей, вспоминает встречу романистки и литературного директора, состоявшуюся вскоре у «Галлимара», на улице Себастьен-Боттен: «Франсуаза сказала мне: “Повера с меня хватит. Я подписала с ним договор на две книги. Мне нужен издатель, но кому я сегодня нужна?”»

«Она была почти убеждена, что никого больше не интересует. Я ей рассказала о Франсуазе Верни. В этот вечер я обедала с Жан-Клодом Латте, ответственным за издательскую группу “Ашетт”. “Франсуаза Саган вас интересует?” — спросила я его. “Она бы оказала нам честь”, — ответил он мне, и на следующий день я провожала его к Франсуазе, на улицу Шерш-Миди. Еще через день она нанесла визит Верни. Это был удар молнии. Договор был заключен с “Галли-мар” из-за того, что они нашли общий язык, хотя с финансовой точки зрения “Латте” предлагало более выгодные условия»[376].

Первой изданной в результате этого договора книгой стали мемуары «В память о лучшем», появившиеся в 1984 году и рассказывающие о писательнице, которая как ни в чем не бывало стала классиком. В книге Франсуаза воссоздает мимолетные впечатления прошлого. Она перебирает свои интимные воспоминания, словно драгоценности, ее живой ум соседствует с природным милосердием, здесь она преподает урок доброты, а ее любовь к литературе приобретает статус высшей истины.

«Сначала, — говорит Франсуаза Верни, — она не верила в эту книгу. Перспектива собирания статей ее не привлекала. Но понемногу она в это все втянулась из симпатии, которую она испытывает к людям». Романы «И переполнилась чаша» и «Рыбья кровь», опубликованные соответственно в 1985 и 1987 годах, родились в атмосфере их взаимопонимания. Подруги встречаются раз в неделю, обычно в субботу или воскресенье.

Романистка пишет ночью в тетрадках, потом записывает на кассеты и отдает их машинистке. Когда несколько глав готовы, она передает их Франсуазе Верни. «Мы обсуждали сюжет книги, — объясняет литературный директор. — Франсуаза принимает критику и советы. У нее совсем нет тщеславия литературных дам. Сильные картины ее заводят. Или персонажи, такие как, например, режиссер Константин Фон Мек, снявший фильм “Рыбья кровь”. После первого порыва, где проявляется уже ее почерк, она правит. Она работает гораздо больше, чем многие думают, и часто сомневается».

«В течение нескольких лет, — прибавляет Франсуаза Верни, — она была немного пренебрежительна к своему творчеству. Мне кажется, что пятьдесят лет стали для нее решающим моментом, она очень много внимания уделяет работе».

Ее бывший муж Боб Вестхоф не раз был разбужен посреди ночи, чтобы высказать свое мнение: «Она смотрела мне прямо в глаза, пока я читал. “Какое у тебя впечатление?” — спрашивала меня сурово Франсуаза. Нужно было быть очень внимательным с ответом. Если я ей указывал на повторение или еще что-нибудь неважное, она раздражалась: “Я не об этом тебя спрашиваю. Я хочу знать, это для тебя занимательно?”»

На самом деле на протяжении долгого времени единственным человеком, который мог судить ее работу, был ее близкий друг Бернар Франк. «Мы никогда не были похожи, например, на Сартра и Симону де Бовуар, — говорит он. — Здесь никогда не было и намека на пару и на подглядывание за тем, кто что делает. Читая друг другу, мы успокаивались. Снимали как бы друг перед другом шляпу. Лично я никогда много не думал о нашей дружбе: она мне казалась очевидной. Мне часто было хорошо, я чувствовал себя счастливым у Франсуазы, и я думаю, что в определенные моменты она тоже радовалась, что я был рядом». Это написано о Кажарке — единственном месте, где Франсуаза могла работать спокойно. Она поехала с ним туда на зиму к бабушке. «Мы дрожали от холода, — говорит она, — там не было центрального отопления, — но работали там месяц или два».

Друзья Франсуазы

«С Сартром мы очень хорошо понимали друг друга. Мы оба родились 21 июня, я тридцать лет спустя после него. Мне его очень не хватает», — говорит Франсуаза. Она публично высказала свою привязанность к нему за год до его смерти[377] по случаю его последнего дня рождения, 21 июня 1979 года. Это «письмо о любви к Сартру» появилось в «Эгоисте» с согласия философа и писателя, оно является частью книги «В память о лучшем».

Романистка возобновила с ним отношения, прерванные более двадцати лет назад. Их дружеская близость проявлялась от случая к случаю, в основном на обедах, где присутствовали Симона де Бовуар и Бернар Франк, в ком Сартр предчувствовал талант, посвятив ему в его двадцать один год литературную хронику «Тан модерн». «Я встретился с Сартром опять в 1963 году, в баре “Пон Руаяль”, — рассказывает Франк. — Он мне предложил увидеться с Лe Кастором и Франсуазой. Вчетвером мы позавтракали в “Релэ биссон”. Я заказал устриц и рыбу. Это было почти провокацией: Сартр испытывал ужас перед устрицами и ненавидел рыбу. Франсуаза тоже такие вещи не любит, они с Сартром обошлись бифштексом. Вдруг Симона де Бовуар спросила, не хочу ли я написать фельетон в “Тан модерн”. На мой удрученный вид она сказала: “Я вижу, что вы мне не доверяете”. Несмотря на восхищение, которое я по отношению к ней испытывал, я буквально выдавил из себя “да”, поскольку эта работа плохо оплачивалась, да и сам журнал не пользовался такой популярностью, как в 50-е годы. Ле Кастор, приехавший на мельницу рядом с Милли несколькими годами раньше в обществе Клода Ланзмана, казался мне очень забавным, но у Франсуазы было больше точек соприкосновения с Сартром. По поводу ее невнятной речи он сказал ей: “Я не всегда понимаю, что вы говорите, но мне никогда не надоедает слушать ваш голос”. Они утешали друг друга, когда у кого-то из них не ладились дела. Франсуаза в этот момент особенно переживала. Она жила на улице д’Алезиа, в четырнадцатом округе и часто заходила за ним на бульвар Эдгар-Кине, и они шли обедать в располагавшийся неподалеку “Аббэ Сен-Гийом” на улице Томб-Иссуар. Они невольно составляли пару, о которой ходили легенды».

На протяжении года Жан-Поль Сартр и Франсуаза Саган будут обедать вместе почти каждую неделю.

«Когда я приходила к нему, в его трехкомнатную квартиру в современном довольно страшном доме, он ждал меня уже готовый к выходу. У меня едва было время позвонить, как он выходил, и мы отправлялись. В ресторане я пыталась заказать столик, а он меня удерживал за руку, это было комическое зрелище. Его это забавляло. Я чувствовала себя его матерью. Он был почти слепой, поэтому я ему резала мясо. Мы разговаривали как путешественники на перроне вокзала. Говорили о жизни, о любви, людях вообще, но никогда о наших книгах.

Зато мы обсуждали наши замыслы. Я помню, как он рассказывал про новеллу, которую он не мог написать из-за своей слепоты. В этой его ситуации есть трагизм. Но он до конца был бодр, человечен, абсолютно терпим. Он мне сказал, что умные люди никогда не бывают злыми. “Я знал, — говорил он, — только одного человека одновременно умного и злого: это был педераст, который жил в пустыне!”»

Не в состоянии больше писать, в 1975 году Жан-Поль Сартр согласился высказать свои мысли о современности посредством телевидения. Издатель и писатель Марсель Жюйан после присуждения звания президента Национального общества телевидения «Антен 2» был вдохновлен этим амбициозным проектом, увязшим в возникших вокруг него спорах. С Франсуазой Саган дело пошло на лад: на телевидении появился ее сериал «Золотая кровь Борджиа», который романистка написала в соавторстве с братом, занимавшимся зарубежными связями канала.

На этот пост Жак Куарэ был принят по рекомендации Франсуазы, которая переживала, что ее друг погружен в угнетающую атмосферу интриг. «Она мне сразу сказала, что нельзя оставаться один на один с этими людьми, — рассказывает Марсель Жюйан. — На ее взгляд, телевидение — это мир злых и вредных людей. Чтобы защитить меня от них, она направила ко мне Жака, в каком-то смысле своего ангела тьмы, Портоса из “Трех мушкетеров”».

Франсуаза Саган, старавшаяся уберечь горячего и чувствительного президента «Антен 2»[378] от неприятных эмоций, подсказала ему несколько замечательных идей и поддерживала его против врагов. «Она мне посоветовала сделать передачи про животных с Брижит Бардо, — говорит Марсель Жюйан. — Я встретил Брижит Бардо у Франсуазы, которая ходила за мной по пятам, не боясь себя скомпрометировать. Однажды у меня были неприятности, связанные с прессой. В машине раздался телефонный звонок: она позвонила, чтобы прочитать мне статью, которую написала в мою защиту для “Франс-суар”. Она называлась “Я вам запрещаю прикасаться”».

Марсель Жюйан не забыл также стремительное спасительное вмешательство Франсуазы Саган: «Она жила в то время на улице Гийнемер, напротив Люксембургского сада, а я занимал квартиру рядом с другом, на улице Феру. Мне только что сделали укол кортизона, я разговаривал с ней по телефону. Вдруг я упал в обморок. Франсуаза быстро прибежала, толкнула дверь, которая, к счастью, не была заперта, и, увидев, что я без чувств, вызвала полицию и скорую помощь».

Это одна из черт ее характера: Франсуаза Саган редко теряет присутствие духа. Эта естественная склонность к абсолютно спокойному поведению часто и многими отмечалась. «У вас альтруистический рефлекс!» — воскликнула она в машине фотографа Жан-Лу Сиеффа. Он только что внезапно затормозил и, чтобы ее поддержать, бросил руль. Это происшествие, которое относится к 1956 году, может показаться незначительным, но оно соответствует свойствам натуры романистки: склонности к юмору и естественности.

Однажды двое воров проникли в ее комнату на первом этаже на улице Алезиа средь бела дня, так, что их не услышала ни Пепита, черная кухарка, ни Ахмед, который исполнял обязанности дворецкого.

«Надо же, трубочисты, — подумала я. — Они разговаривали между собой, не обращая на меня внимание. Я поняла, что происходит, только тогда, когда один из них навел на меня пистолет. “Зачем вы ко мне пришли?” — спросила я их. “Мы работаем на этой улице”, — ответил он мне, требуя ключ от ящика. “Там только любовные письма”. Это было уморительно, когда они их стали читать и покраснели. Когда они уходили, я им крикнула: “Не прикасайтесь к собаке!”. — “Хорошо”. И на лестнице они перешагнули через Верзера, который даже не пошевелился. Занимавший комнату этажом выше Бернар Франк вышел почти тотчас. “С кем ты разговариваешь?” — “С ворами, которые пришли за моими драгоценностями”. Страховое общество мне возместило девятнадцать миллионов старыми франками. Это было не слишком много, но это меня устроило».

Верзер — замечательная немецкая овчарка. В Дортмунде его отец приобрел известность, приняв участие в задержании сорока одного вора, но сам он не обидел бы и мухи.

«Это моя ошибка, — говорит Франсуаза. — Я его воспитала, как большую кошку. Из-за его замечательной родословной ко мне часто приходили дамы со своими горячо любимыми представительницами породы женского пола. Рандеву происходило в гараже. Через час дама возвращалась и говорила мне натянутым тоном: “Моя собачка, наверное, не слишком хороша для него, он совсем ею не заинтересовался. Он предпочел играть в мяч”. Я смущенно объясняла, что Верзер так и остался ребенком и что он всегда был немного простофилей. Через три-четыре раза мне надоело извиняться. Верзер умер девственником в шестнадцать лет и, казалось, прожил счастливую жизнь».

Франсуаза очень тяжело переживала смерть своей немецкой овчарки, безобидной, как ягненок. Когда у него парализовало заднюю часть тела, она втащила его к себе в комнату и провела возле него целый день, прежде чем ему сделали усыпляющий укол. На протяжении пяти лет романистка отказывалась завести другую собаку, потом в ее жизни появился Лулу, сын фокстерьера ее подруги Пегги Рош. Она назвала его Банко, по названию игры, которой она увлекалась в казино.

«Это, безусловно, самая умная из четырех собак, которые у меня были, — сказала Франсуаза. — Когда меня просят уточнить, какой именно фокстерьер, я говорю: “Это тротт[379] с двумя т. Фокс тротт…” — “А! Фокстрот!” — восклицают люди в восхищении и в следующую секунду впадают в гнев, поняв, что над ними подшутили».

В передаче Жан-Пьера Гутена «Тридцать миллионов друзей» на TF 1 она выразила свою любовь к животным (за исключением хладнокровных, таких как змея или лягушка) и сказала, что любит гладить их шерсть.

«Животные рядом со мной с детства. Это элемент физической и эмоциональной жизни. Иногда я испытываю ощущение, что мои отношения с моей собакой намного нормальнее, чем с некоторыми людьми».

Ночью ее домашние питомцы спят на ее кровати. Из-за Мину, большого рыжего кота, романистке иногда снится конец света:

«Солнце увеличивается, приближается. Я иду по улице, обращаюсь к пассажирам, говорю им, что это важно, но они меня не слушают. Солнце продолжает расти и вдруг взрывается».

Проснувшись, она обнаруживает, что кошмаром она обязана коту, который свернулся клубком на ее ногах. Франсуаза пинком прогоняет Мину, который будет теперь целый день на нее дуться. В ее доме в Экомовиле нашли убежище лошадь Пимпин, осел и коза, уши которой Верзер любил жевать. У этой козы интересная история[380]. Франсуаза увидела ее на улице Верней, в седьмом округе, когда обедала у подруги. Очаровательная Кармен играла на барабане, стоя на табуретке, как ее научили трое бродячих цыган, стоявших рядом.

Договорившись с ними о цене, счастливая романистка, предоставившая им досрочный отпуск, поселила козу в усадьбе, где Кармен разоряла сад и время от времени запрыгивала на столик для аперитива.

«Совершенно неожиданно, — рассказывает Франсуаза, — она умерла… от старости на следующий год. Растянулась на солнышке и больше не поднялась, во рту у нее был цветок мака. Ветеринар, которого позвали слишком поздно, сказал нам, что ей было сто или около ста лет, если считать по человеческому возрасту. Она так и не смогла перебороть свой инстинкт: Кармен была старой театралкой, которая делала мне одолжение, играя на барабане. А я маршировала».

Скаковая лошадь Гасти Флег также много значила для нее. Она, вероятно, была достойна уважения, так как ее хозяйка говорила ей перед забегом: «Будь внимательна… Если ты видишь, что бесполезно, не несись… Не беги слишком быстро… Прыгай аккуратно»… «Эта лошадь, — прибавляет она, — сослужила мне огромную службу, помогая мне в нужный момент».

Силуэт лошади порой сопровождает ее посвящения. Но лишь немногие обладают теперь маленьким рисунком, полученным первыми читателями «Здравствуй, грусть!», попросившими автограф. По просьбе Жерара Мурга она приехала вечером 14 мая 1954 года к пяти часам в 9-ю типографию на улицу Опера, где были проданы 84 экземпляра романа. «Было шампанское и печенье, — вспоминает Мург. — Первый тираж был почти продан. Я предложил Франсуазе назвать типографию ее именем. “Может быть, ‘Здравствуй, грусть!’”? — спросила она. “Нет, нет, будущее остается за Саган”, — ответил я под одобрительную реакцию взволнованного Рене Жюйара».

В любом случае, более четверти века спустя, в 1980 году, кубинский представитель в Гвинее приветствовал всегда сердечным «Здравствуй, грусть!» своего французского коллегу Жан-Мари Франка[381], когда встречал его в Малабо, в столице, вне посольства. Для дипломата Фиделя Кастро, находившегося на посту в африканской стране, знаменитый бестселлер романистки, который он, наверное, прочел до своего пребывания на Кубе, олицетворял Францию, как Де Голль, Брижит Бардо, Морис Шевалье[382], в Америке.

В поисках настоящего времени

«Я очень привязан к Франсуазе Саган, однако я не читал ни одной из ее книг, кроме сценария по мотивам “Здравствуй, грусть!”. Я так глубоко понимаю ее, что подсознательно боюсь не найти в ней ожидаемой глубины. Я вбил себе в голову — быть может, ошибочно, — что она пишет для женщин.

Франсуаза казалась мне постоянно неудовлетворенной, постоянно находящейся в поисках чего-то. Эва Гарднер, Рита Хэйворт под французским “соусом”.

Я часто с удовольствием встречаюсь с ней, но у меня никогда не было желания ее читать…»

Эти строки из автобиографии Омара Шарифа опубликованы «Этернель маскюлэн»[383]. Этот знаменитый переводчик «Доктора Живаго» разделял страсть Франсуазы к игре и к лошадям, что их и сблизило в Довиле. Во время их пребывания в Нормандии их интересы сконцентрировались вокруг казино, поля для скачек, торгов годовалыми жеребятами.

У египетского актера была знаменитая мать, игравшая лично с королем Фаруком, который в сентябре 1956 года встретился с молодой романисткой за столом баккара в казино Монте-Карло. Ее игровой опыт составлял три месяца. Она не умела играть взакрытую и невольно смухлевала, когда пыталась собрать туза и семерку. Фарука чуть не хватил удар. «В тот вечер я, конечно, выиграла, однако же не припомню другого случая, когда бы мои выигрыши сопровождались таким конфузом», — говорит она, вспоминая этот эпизод[384].

Бернар Франк также был заядлым игроком. Сидя в августовский вечер 1960 года в своей студии на улице Сен-Пэр, он решил навестить свою подругу Саган в Экомовиле. Франк не стал менять пять фишек номиналом по сто франков, которые лежали у него в кармане, взял такси и, на свое несчастье, остановился в Довиле, в двенадцати километрах от усадьбы Саган. Остановка у казино стала для него роковой. Ближе к утру он оставил там чек на восемь тысяч франков, который нужно было погасить в течение недели.

Приехав в усадьбу, он увидел на входной двери записку: «Бернар, мы рады, что ты решился на эту героическую вылазку. Мы очень устали и не можем больше ждать. До завтра, целую нежно». Он мечтал только об одном — выспаться. Разумеется, Франсуаза Саган помогла ему. Бертран Пуаро-Дельпеш, который был там вместе с Жан-Полем Фором и Жаком Шазо, вспоминает, что романистка увезла всех есть креветки в Онфлер, а потом отправилась в казино Довиля, где оплачивала и рвала чеки, которые выдал Франк, и без особых усилий отыграла его долг. «Франсуаза даже выиграла приличную сумму, из которой выделила пятьсот франков, чтобы сделать покупки к обеду», — уточняет он.

Усадьба Брейль представляла собой красивое, но без особых излишеств строение. Там подавали очень вкусный куриный суп с домашним рисом, но особенно хороша была атмосфера нежности и дружеской близости, царившая там, где находилась Франсуаза. Маленькая деревенская гостиная, очень плохо обставленная, где в августе топили для красоты камин, была в каком-то смысле сердцем этого жилища. Там играли в карты, в джин, покер, бридж, белот, по настроению приглашенных или заехавших проездом. Там бывала певица Барбара, для которой Франсуаза купила пианино «Плей-ель», кутюрье Ив Сен-Лоран в сопровождении Пьера Берже, приезжавший обдумать свои будущие модели, или Джеймс Джонс[385], автор «Отныне и во веки веков», который провел там месяц.

Эти постоянные шумные приезды и отъезды не всегда нравились Марку и Фернанде, супругам, смотревшим за домом, которые видели, как в Экомовиль приезжали все до последнего члены «jet society», чья воинственная светскость находила отражение на страницах международных журналов «Вог» или «Зе Бест», журнала Массимо Гарджиа, итальянского плейбоя, за которого Франсуаза чуть не вышла замуж. «В 1973 году мы собирались пожениться, — говорит он, — этот год для каждого из нас оказался тяжелым. Мы поддерживали друг друга».

Возмущенная статьей в еженедельнике «Минют», посвященной состоянию ее здоровья, романистка сообщила о своем намерении покинуть Францию и окончательно обустроиться в Ирландии.

«Ирландия, — говорит она, — это страна, где защищена свобода каждого. Там я смогу написать хорошую книгу, до сих пор я писала только приятные».

В мечтах Франсуаза Саган видела себя едущей в запряженной лошадью нарядной повозке. Увы! Повозка на самом деле оказывалась не из крашеного дерева, а из пластика, без подножек и с совсем маленькими окошками. Среди ее друзей, вместе с ней была Эльке, пикантная брюнетка, которая работала на немецком телевидении в Мюнхене. Франсуаза остановила выбор на домике береговой охраны и взяла напрокат разбитую колымагу.

В программе развлечений визит в паб, прогулки верхом, чтения, ловля лососей, шумные партии в гольф. На краю поля перед домом вся компания развлекалась тем, что отмечала путь колышками с повязанными на них белыми платками. Последний раз она играла в гольф в шикарном клубе в Германии. По неопытности она «пропахала» игровую площадку, к большому неудовольствию директора. «Хоть раз у вас сделают канавки…» — парировала Франсуаза.

Вначале казавшаяся неудачной поездка в Ирландию закончилась сумасшедшим весельем, но, разумеется, ни за что на свете Франсуаза не согласилась бы остаться жить здесь или в каком-либо другом месте за границей.

Во время путешествия она часто любуется прелестью закатов, ей доставляет удовольствие изысканный ужин с тремя или четырьмя сведущими людьми, разговаривая с которыми, она может получить представление о стране. «Ей не нравится гулять, как это делают все туристы, — говорит Пегги Рош. — Она не любит посещать достопримечательности и предпочитает читать в отеле, в тишине, без телефона. На Сейшелах она пыталась найти казино с американской рулеткой». В апреле 1987 года романистка, которая никогда до этого не плавала в круиз, что удивит читателей «Женщины в гриме», ступила на борт пакетбота, отправлявшегося в недельное плавание по Адриатическому и Эгейскому морям из Венеции.

Город дожей принадлежит миру ее наваждений, где обретаются поэзия, воображение, элегантность, — значит, сама красота. В первый раз она испытала такое эмоциональное потрясение, когда в 1954 году еженедельник «Эль» предложил ей попутешествовать по Италии и сделать репортаж. Возвращение в Венецию в конце путешествия Франсуаза Саган восприняла как внезапное проявление скрытой реальности:

«Когда возвращаешься, поражает серовато-голубоватый рассвет над этим городом, еще сонным, погруженным в волны тумана. Приближение по морю к Венеции — это что-то совершенно особенное. Это прибытие должно восхитить варваров и заставить расступиться их лодки; все эти торговые улочки, широкие и тихие, весь этот большой порт, такой открытый и такой уязвимый, опасный в своей неподвижности, постепенно сужающийся — эстуарии становятся проспектами, бульварами, улицами, потом улочками, и, наконец, можно только догадываться о существовании какого-то места, где произошло убийство, трагического тупика, какой-то великолепной западни…»[386]

Действие первой новеллы Франсуазы Саган, опубликованной в Соединенных Штатах, «Убийство в меню»[387], происходит в Венеции. Две молодые супружеские пары сидят на террасе Гритти: Жиль и Памелла Мендий, Анна и Андре Бассен. Анна любовница Жиля, он только что сказал ей, что хочет расстаться. Муж Анны знает об их отношениях, но всегда веселая и беззаботная Памелла ни о чем не подозревает. Напряжение нарастает, Анна все более и более убеждается, что не хочет потерять своего любимого.

Они обедают вчетвером, танцуют; вернувшись за стол, Анна вынимает револьвер и стреляет в Жиля в упор.

Саган блистательно показывает цинизм этих красивых и богатых молодых существ, которые играют в жизнь, в любовь, пока кто-то не решает пренебречь правилами игры: ревность превращает в драму водевильный сюжет.

Тема ревности стала сюжетом ее пятого романа «Волшебные облака», название которого позаимствовано из «Стихотворений в прозе» Бодлера. В поисках счастья Жозе и ее муж, американец Алан, только что разошлись. Как всегда у Саган, женщина лучше переносит эту изматывающую борьбу внутри пары, где каждый ищет разделенной любви.

Жозе обладает «непробиваемым оптимизмом, который был единственной константой ее характера», что очень важно для Саган:

«Жозе не помнила, чтобы когда-нибудь испытывала безысходное отчаяние. Правда, случалось, она была подавлена, иногда до отупения. Четыре года назад, например, она рыдала, когда умер ее старый сиамский кот. Она хорошо помнила, как ее сотрясали волны неутешного горя, ей казалось, что кто-то со скрежетом скоблит у нее внутри, и это было больно до слез. Она помнила, как неотступно возникала перед ее взором уморительная мордочка кота, как ей хотелось вновь увидеть его спящим возле камина, ощутить его трогательное доверие к хозяйке. Да, именно это было самое ужасное: исчезновение того, кто всецело тебе доверял, кто во всем на тебя полагался. Видимо, поэтому так невыносимо тяжело терять ребенка. Возможно, еще труднее было бы пережить гибель ревнивого мужа»[388].

«Я буду ревновать не тогда, когда ты встречаешься с другой, а когда с ней смеешься», — говорила романистка Массимо Гаржиа. «Франсуаза — это нежность, способность понять многие вещи прежде, чем они высказаны», — замечает Массимо, написавший в статье[389]: «Для большинства мужчин женщина — это объект обладания, часто покупка. Эта форма власти над женщиной тем более сильна, чем слабее социальный статус мужчины. Поэтому очень часто чувство неудовлетворенности в социальном плане выражается в любовных отношениях. Это объясняет тот факт, что многие ищут девушек-девственниц или женщин-рабынь…»

Будто в ответ на это суждение своего итальянского друга Франсуаза пишет:

«Мужчина отдается точно так же, как женщина (если использовать это слово), и женщина выбирает своего любовника в соответствии с критерием безнаказанности. Оставшись объектом, она становится субъектом. Она автоматически делает из своего компаньона другой объект. И, конечно, вкус к обладанию красивым объектом свойствен не только мужчинам; даже если большая часть женщин не говорит об этом в таких выражениях…»[390]

Какой возраст считает Франсуаза Саган самым лучшим? Романистке было двадцать восемь лет, когда она написала о преимуществах тридцати.

«Начать с того, что мужчины могут сколько угодно заставлять вас страдать — для вас это ничего не значит, и они это хорошо понимают. Враги, к которым мы испытываем страсть и любовь, когда нам двадцать, становятся нежными и близкими (прибавлю: оставаясь смутно опасными, как прежде) в наши тридцать. Проходя, они салютуют нашему оружию: о маленькой морщинке в углу рта, которая изводит нас перед зеркалом, мужчины знают, что это шрам другой любви, великой любви, и что это нам помешает выброситься из-за них в окно и слепо выполнять все их капризы (я вам советую тем не менее постучать по дереву). Более счастливого возраста невозможно себе представить».

Саган цитирует Бальзака о женщине тридцати лет и заканчивает так:

«Мы дадим мужчинам восхитительное доказательство нашей слабости — мне уже не двадцать лет, вы знаете — да, я очень любила X, я была так молода… Мужчины станут нежными, уплывут тихо в наше прошлое, будут тактичны, не замечая, что в нашей теперешней жизни мы триумфально беззаботны. Нет слабости, которая при правильном использовании не становится силой»[391].

Отпраздновав пятьдесят, Франсуаза Саган остается верной самой себе, всегда отдавая себе отчет в том, что «мы рождаемся, умираем и живем в одиночестве». В интервью, взятом Пьером Дюмайе, романистка на вопрос о старости ответила:

«Для меня старость — это когда вам больше никто не нравится и вы никому больше не нравитесь. В надежде на совпадение».

Сегодня она просто говорит:

«Мне кажется, у меня никогда не будет времени быть старой».

«Я не могу представить себя похороненной, — прибавляет она. — Я вижу себя исчезнувшей, улетучившейся. Вообще-то говоря, существует семейный склеп в Созаке, меня туда положат вместе с другими, их чуть-чуть потеснят».

Что до будущего, образа, который она оставит после смерти, это ее меньше всего беспокоит:

«Я не уверена, что у нашего существования есть продолжение; из-за атомных механизмов XXI век может вообще никогда не наступить. В этих условиях имеет значение прожитая жизнь. Что касается жизни воображаемой… Я вас отсылаю к цитате Шатобриана, которую я поставила эпиграфом к “Женщине в гриме”: “Какое значение можем мы придавать мирским делам? Дружба? Она исчезает, когда тот, кто любит, становится могущественным. Любовь? Она обманчива, мимолетна или преступна. Слава? Вы делите ее с посредственностью или преступлением. Удача? Можно ли счесть за благо подобную суетность?”»[392]

На самом деле ее занимает только настоящее, которому принадлежит ее творчество, и ее фривольности нужны ей для ее книг, как Марселю Прусту нужно было посещать общество снобов парижских салонов. Ее любовь к праздникам была сначала попыткой себя защитить, поскольку ее взгляд на людей — это выражение одиночества, подвергнутого испытанию светскостью. Франсуаза Саган всегда шла до конца в своих страстях, находя в излишествах лишь элегантную манеру никогда не показывать свою тоску и не впасть в соблазнительно спокойную безнадежность.

Пока я пишу…

Нужно ли ненавидеть Саган? Писатель-дипломат Ромен Гари[393] задал этот вопрос в «Эль»[394], прочтя «Немного солнца в холодной воде». Авантюрист, эксперт по безнадежности, заметил в романистке (это была ее восьмая книга) жестокое намерение продолжать описывать некую социальную реальность. Ее верность «буржуазному реализму» раздражала многих, особенно после событий мая 1968 года.