Тайна Зинаиды Серебряковой

— Мне тоже принесите, — кивнул толстяк.

— Ну ладно, я тоже попью за компанию, — сказала немолодая попутчица.

— Девушка, вы чай будете? — крикнула проводница куда-то в пространство, но не дождалась ответа. Пожала плечами и пошла было из купе, да вдруг так подвернула ногу, что упала чуть ли не на колени Струмилину. — Ох, извините. Извините! Кто это тут обувь разбрасывает?

Она подняла с пола красную босоножку с высоченной шпилькой:

— Ничего себе! Ноги можно переломать! Аккуратнее надо!

— Это вон девушкины, наверное, — услужливо мотнула головой невзрачная женщина, показывая на спящую. — Мы-то вроде все обутые.

Почему-то при этих словах все дружно проверили, обутые они или нет, хотя и Струмилин, и остальные, конечно, заведомо знали, что никому из них не могут принадлежать эти легкомысленные туфельки. На ногах толстяка оказались ярко-коричневые полуботинки. Струмилин был обут в запыленные кроссовки, немолодая женщина — в стоптанные босоножки неопределенного цвета, а проводница носила крошечные черные туфельки на устойчивой платформе.

— Как можно ходить на таких каблуках, не понимаю! — сказала она сердито, швыряя босоножку под нижнюю полку. — Тем более в нетрезвом состоянии!

«Неужели эта она так налакалась? — подумал Струмилин про спящую. — Неудивительно, что сразу завалилась спать!»

Проводница наконец-то удалилась вместе со своим приклеенным пирожком. Попутчица попросила Струмилина выйти на минуточку — она хочет переодеться и постелить постель.

В эту минуту в купе вновь появился «пирожок» — и три дымящихся стакана в классических железных подстаканниках. Струмилин посторонился, потом вышел. Хотел прихватить с собой стакан, но там явно крутой кипяток. Ничего, пусть остынет.

Поскорее бы попутчица переоделась. Смертельно устал сегодня, вот натурально — смертельно. И ничего в жизни так не хочется, как напиться чаю, завалиться на свою 34-ю полку — и уснуть…

* * *

Ну, потом-то способность мыслить связно вернулась к Джейсону. И он посмотрел на фотографию Сони Богдановой уже другими глазами. Нет, очарование этого лица не уменьшилось, и сердце по-прежнему ошалело прыгало, однако Джейсон подумал: «Фотография — все же только фотография. Жаль, что нет видео».

Он сел за компьютер и написал, что красота Сони Богдановой произвела на него огромное впечатление, однако он привык не доверять первому впечатлению и просит прислать ему видеокассету, запечатлевшую Соню в самых разных ракурсах. Например, на пляже или в бассейне, в деловой обстановке и обстановке домашней, во время занятий спортом etc. В нем заговорил бизнесмен, а вернее, купец, желавший увидеть не только казовую сторону предлагаемого товара, но и изнанку его. Купец же написал в конце, что готов оплатить услуги профессионального оператора, только пусть ему сообщат номер банковского счета Сони.

Ответ пришел на диво быстро. За это время Джейсон продолжал посматривать поступающую почту просто так, из врожденной привычки всякое дело доводить до конца, хотя разглядывание множества хорошеньких лиц его уже не забавляло, а раздражало. Красавиц в России не уменьшилось, однако ни одно лицо не произвело на него такого ошеломляющего впечатления, как Сонино. Даже и сравнить нельзя было!

Причем это лицо казалось чем-то знакомым. Джейсон даже начал размышлять: «А не видел ли я ее во сне?» — и внезапно сообразил: да ведь она неотличимо похожа на прекрасную женщину с картины Серебряковой «Прощание славянки». Те же утонченные черты, загадочный взгляд, что-то детское в линии рта. Тот же бледно-золотой оттенок косы. Правда, у той славянки по волосам гуляют сполохи огня — погребального костра ее мужа.

А ради него, Джейсона Полякофф, взошла бы Соня Богданова на костер?

Он теперь подолгу простаивал перед зеркалом. Ну да, привлекательный мужчина, однако ничего особенного, совершенно ничего особенного! Вдруг он ей не приглянется? Вдруг ей вообще не нравятся брюнеты? Вдруг она больше не захочет иметь с ним дела?!

Когда пришла ссылка на файлообменник, где было помещено видео, Джейсон вдруг оробел. А вдруг придется испытать разочарование? Вдруг она маленькая, толстенькая, кривобокенькая, ходит вразвалку, вдруг у нее сиплый или слишком громкий голос, вдруг она, господи помилуй, курит?! Казалось, он не вынесет крушения своего идеала!

И все-таки он справился с приступом малодушия, открыл файл — и обмер. Надолго.

Это была не просто любительская съемка — Джейсону прислали настоящий, профессионально смонтированный фильм. Соня Богданова в лесу и на ипподроме — она оказалась прекрасной наездницей, что необычайно порадовало Джейсона, имевшего трех превосходных скакунов и большого любителя верховой езды, — Соня в небольшой уютной кухоньке готовит обед для немолодой, измученной жизнью, но все еще удивительно красивой женщины, судя по удивительному сходству, своей матери. Соня примеряет платья в магазине — демонстрируя повадки знаменитой модели и отличную фигуру, примеряет туфли, показывая потрясающие ноги, Соня мечтательно смотрит на закатные облака, плетет венок из ромашек, причесывает длинные волосы, струящиеся по ее плечам, как золотая пряжа, смеется с подружками, каждая из которых, сама по себя недурненькая, безнадежно блекнет на ее фоне. Соня поет…

У нее оказался прелестный голосок, совсем небольшой, но такой приятный и задушевный, что у Джейсона невольно защипало в носу. Ну а уж когда он увидел ее в купальнике…

Он утер слезу умиления и, немедленно позвонив в агентство «Qantas»[5], заказал билет из Москвы в бизнес-классе ровно через месяц, считая с сегодняшнего дня, на имя Софьи Дмитриевны Богдановой.

Затем включил ноутбук и самым четким почерком и самым бешеным слогом… откуда это? Тоже Тургенев? Ах нет, Пушкин, «Барышня-крестьянка»! — самым, стало быть, четким почерком и самым бешеным слогом сделал Соне формальное предложение руки и сердца, предложив ей немедленно приехать в Сидней, чтобы окончательно решить все при личной встрече.

Эх, если бы он только мог бросить все и уехать к ней, вернее, отправиться за ней! Но, как назло, именно в эти дни, эти недели он был прикован к делам. Ну а если совсем честно, Джейсон боялся увидеть Соню в убогой российской обстановке. Здесь-то, в Сиднее, он мгновенно огранит свой алмаз как подобает. Лучшие магазины, салоны и все такое. А там, в Северо-Луцке… черт его знает, что за подозрительный городишко, ну просто кошмарно не нравилось ему название! Все еще боялся какого-то последнего, трагического разочарования.

Нет, пусть приедет она. Все-таки не зря ответила на его объявление, не зря прислала фото и, как последнее доказательство серьезности своих намерений, — этот видеофильм. Значит, и он, Джейсон, ей приглянулся — Соня так и пишет в своем письме: «Вы кажетесь мне весьма приятным и порядочным человеком, от души надеюсь, что наша зародившаяся взаимная симпатия даст толчок более серьезным отношениям».

Более серьезным отношениям…

Конечно, она приедет!

Хотелось, чтобы это случилось как можно скорее. Хотелось, чтобы она была здесь уже сейчас! Но Джейсон прекрасно понимал, что раньше чем через месяц это никак не возможно. Письмо с билетом, приглашением, подтверждением его платежеспособности и оплаченной медицинской страховкой будет отправлено экспресс-почтой DHL, то есть в этом Богом забытом Северо-Луцке оно окажется через три-четыре дня. Но Соне же надо устроить свои дела на родине. Вдобавок возможны задержки с визой. А вдруг у нее не готов загранпаспорт? Значит, его придется делать, и делать срочно. И визу оформлять по срочному тарифу. На всю эту срочность Джейсон вложил в конверт — надежный, плотный конверт экспресс-почты, упакованный в дополнительный непромокаемый пакет и скрепленный печатью, — две тысячи долларов. Наверное, она не захочет приехать к нему в чем попало, ей понадобится приодеться. Впрочем, такой красавице не о чем беспокоиться. Да и лучшие магазины и бутики Сиднея отныне к ее услугам…

Джейсон отправил письмо и постарался набраться терпения. Теперь он ничего не может сделать. Надо ждать, ждать…

И что-то сделать со своим подсознанием, которое вдруг сошло с ума и принялось каждую ночь посылать ему эротические сны такой напряженности, что Джейсон даже похудел.

* * *

— Просыпайтесь! Пассажир, просыпайтесь! Приехали! Да вы что все, с ума посходили? Просыпайтесь! Станция Горький!

Струмилин с усилием разлепил веки. Такое впечатление, что он только что уснул. Голова как болела вечером, так и болит.

Он хотел повернуться на другой бок, но чья-то назойливая рука вновь вцепилась в плечо и принялась довольно чувствительно теребить, причитая:

— Просыпайтесь! Пассажиры, вставайте! Конечная станция! Немедленно собирайтесь и выходите, а то отгонят поезд на запасные пути, потом оттуда не выберетесь!

Струмилин приподнялся, очумело приоткрыл глаза. С великим трудом дошло: он не дома, а в купе поезда. Он не отсыпается после суточного дежурства, а возвращается из Северо-Луцка. А на часах — шесть. Ох, голова тяжеленная, как с большого бодуна. Хотя что они там пили-то? Всего ничего, и еще днем.

Память возвращалась с трудом. Струмилин тупо озирался, потирая виски и чувствуя себя почему-то выжатым лимоном.

На нижней полке копошился толстяк, натягивая простыню на волосатые плечи и одновременно пытаясь спрятать не менее волосатые ноги.

— Побыстрее можно?! — послышался возмущенный визг, и Струмилин, нагнувшись, увидел внизу знакомый «пирожок». Отсюда, сверху, проводница казалась вовсе крошечной. — У меня уже все пассажиры вышли, а это купе спит как убитое. Билеты принесла — спят. Чай предложила — спят. Всё, вставайте!

Забирайте билеты, вещи — и всё, быстро выходим, а то сейчас полицию позову. Что это вам, вагон или дом отдыха?

Она в сердцах швырнула на полки билеты:

— Тридцать четвертое место — Струмилин, тридцать шестое — Литвинова, тридцать третье — Чуваева, тридцать пятое — Бордо́…

— Не Бордо́, а Бо́рдо, — обиженно поправил толстяк.

— Какая разница? — Не удостоив его и взглядом, проводница в раздражении принялась дергать красный подол, по-прежнему свешивающийся с 36-го места. — Девушка, вы там живы или нет? Просыпайтесь, в конце-то концов!

Скорченная фигура со слабым стоном распрямилась, потянулась.

— Слава богу, жива! Всё, немедленно встаем и выходим! — кричала проводница.

— Да вы сами сначала выйдите, дайте мужикам одеться, — хрипло попросил Струмилин и удивился своему голосу. Ангина, что ли, взялась невесть откуда? Больно уж хреново он себя чувствует. Тело и голову ломит, давление на нуле.

— Ой… — послышалось внизу. — Ой, девушка, мне плохо. Сердце… Ой…

— Ну, медпункт в здании вокзала, — сказала проводница довольно-таки бесчеловечным голосом. — Тут два шага.

— Да вы что, я умираю…

— Секунду, — скомандовал Струмилин, брякнувшись плашмя на полку и споро натягивая джинсы. — Секундочку, я врач.

Спрыгнул — и чуть не зашиб топтавшуюся внизу проводницу, так его вдруг шатнуло. Сердце, чудилось, еле вытягивает… В глазах потемнело, но заставил себя проморгаться.

— Извините, девушка. Что-то голова закружилась. А ну, подвиньтесь-ка.

Женщина в цветастом халатике лежала на своей 33-й полке бледная до жути. На висках бисеринки пота, пульс частит страшно. Странно — у нее тоже резко упало давление. Ладони ледяные, влажные. Дышит неровно.

— Чаю горячего и очень сладкого принесите, быстро, — не оборачиваясь, скомандовал Струмилин.

— Что?! — возмутилась проводница. — Да вы еще за вчерашний чай не заплатили!

— Быстро, я сказал, — рявкнул Струмилин, нашаривая в кармане какие-то деньги. — Вот сотня, хватит?

— Да вы что, мужчина, раскомандовались? — Проводница деньги взяла, но возмущаться не перестала. — Мы уже на станции, понятно вам? На стан-ци-и! Через… — она взглянула на часы, — через пять минут нас отгонят на запасной путь! Мне убираться надо, вагон сдавать. Мне домой надо уходить! Буду я вам тут чаи варить!

— Ой, не надо чаю, — простонала лежащая женщина. — Когда его вчера выпила, мне так плохо стало сразу… Может, заварка?..

— А что заварка? — обиделась проводница. — Не «Липтон», конечно, но вполне приличная заварка, я сама такую пью.

— Отличный чай, очень хороший был чай! — подал голос Бо́рдо. — У меня давление повышенное, иной раз заснуть не могу, так голова болит, а вчера как выпил — сразу уснул, и ничего не болело, и спал как убитый, и сейчас чувствую себя великолепно. Спасибо за чай, девушка!

— Может, кофе лучше выпить? — предложил Струмилин. — Быстрее действует. Есть у вас кофе, девушка?

— Что-о? — Голос проводницы превратился в ультразвук.

— Людочек, ты там как? — послышался ленивый бас, и в купе заглянул высокий полицейский — очевидно, из поездной бригады. — Есть проблемы?

— Не то слово! — прокричала Людочек. — Чай им не нравится! Кофе подавай! Да весь вагон пил этот чай и уже вышел! И ни с кем ничего не случилось!

— Потише и подробнее, — приказал парень, вытесняя проводницу из купе. — Так, пассажиры, предъявим билеты и документы, быстро.

— Слушайте, тут женщине плохо, — сказал Струмилин. — Внезапная гипотония и тахикардия, вы понимаете?

— А то, — авторитетно сказал полицейский, поигрывая резиновой «демократкой». — Чего ж тут непонятного? Паспорт ваш можно глянуть?

— Вы кто? Где я? — послышался вдруг сиплый голос сверху, и все посмотрели на 36-ю полку.

Девушка в красном платье, очевидно окончательно разбуженная поднявшимся бедламом, свесила голову — ее распустившиеся волосы опутали серое омоновское плечо, как золотистая паутина.

Струмилин тихонько присвистнул.

Девушка глядела мутными глазами, потирая горло:

— Вы что здесь все делаете? Как я сюда попала?

Омоновец поморщился:

— Девушка, ну что вы так кричите? Паспорт дайте. Ваша как фамилия?

— Литвинова, — почему-то злорадно подсказала из коридора Людочек. — Место тридцать шестое, фамилия Литвинова.

Струмилин снова тихонько присвистнул.

Полицейский покосился на него, но ничего не сказал и вытянул из-под подушки, на которой спала Литвинова, плоскую черную сумочку с длинным ремешком.

— Позвольте? — Он осторожно, двумя пальцами, вытянул оттуда паспорт в зеленой обложке: — Ваш? Так, правильно, Литвинова Лидия Дмитриевна, год рождения тысяча девятьсот девяностый, место рождения город Комсомольск-на-Амуре, прописка нижегородская… Все нормально.

Струмилин только головой покачал.

Литвинова Лидия Дмитриевна с прежним тупым изумлением оглядывала купе, рассеянно потирая горло, на котором виднелась слабая красная полоса, словно кожа здесь была содрана.

— Ничего не понимаю, — прохрипела она. — Ни-че-го…

«Я тоже», — подумал Струмилин.

— Ладно! Всё! — пронзительно закричала из коридора проводница, у которой, похоже, окончательно лопнуло терпение. — Антон, гони ты их всех в шею! Мне уходить надо, уходить домой, а еще уборка!

— Так начинай убираться, Людочек, — миролюбиво сказал омоновец Антон. — С другого конца вагона и начинай. А я сейчас документики проверю — и отпущу товарищей.

Антон сунул паспорт Литвиновой Лидии Дмитриевны в черную сумочку. Однако он сделал неосторожное движение и чуть не уронил ее. Оттуда выпал зеленый патрончик с аэрозольными духами под названием «Опиум» и еще что-то блестящее, круглое.

— Ой, извините. — Антон собрал вещи с пола и загляделся на золотой перстенек с изящной печаткой. — Что ж вы кольца так неаккуратно кладете? Потеряете и не будете знать где.

— Боже мой! — воскликнула вдруг больная Чуваева, про которую все уже позабыли. — Но ведь это мое кольцо! Мое! Там и гравировка есть, три буквы: ВКЧ, Валентина Кирилловна Чуваева! Это я!

— Есть такая гравировка, — согласился Антон.

— Вы зачем взяли мое кольцо? — жалким голосом вопросила больная Чуваева, возмущенно глядя на Лидию Литвинову. — Вы что, с ума сошли? А… а…

Словно вспомнив что-то, она привскочила на полке и сунула руку под подушку. Вытащила оттуда потертую сумку — видимо, все женщины в мире прячут в поездах сумочки под подушки! — нервно дернула молнию и простонала:

— Кошелька нет! Меня обокрали! Она меня обокрала!

— Деньги свои проверьте, — скомандовал Антон мужчинам.

Струмилин сперва похлопал по карманам пиджака, потом вывернул их, но напрасно — бумажник исчез. Та сотня сохранилась только потому, что завалялась в джинсах.

— Пусто-пусто, — доложил Струмилин, косясь то на заспанное лицо Литвиновой, то на толстяка, который бестолково копался в карманах и в портфеле, шепотом причитая:

— Все деньги! Бумажник! Карта «Виза»! «Эппл»! И… о «Ролекс», мой «Ролекс»!

Он выставил вперед загорелую волосатую руку, на запястье которой остался только бледный след — здесь, очевидно, и находились прежде часы.

Омоновец Антон был парень деловой — он велел всем предъявить багаж. У заторможенной Литвиновой, изумленного Струмилина и ошеломленного Бо́рдо никакого багажа изначально не было, только у последнего оказался портфель с пачкой каких-то бланков.