Дежурный по звездам

Комендант сидел в маленькой комнате с низким сводчатым потолком, загораживая спиной окно. Он был краснощек и широкоплеч. Контраст между внешностью коменданта и аскетическим монастырским убранством был так разителен, что Кузовлеву вдруг стало весело. Он вспомнил уроки литературы.

Еще одно последнее сказанье — И летопись окончена моя…

Он декламировал это когда-то с чувством, стихи ему нравились, но он никак не мог представить себе монаха Пимена. А ведь именно в таком месте должен был сидеть Пимен. Как это ему не приходило в голову?

Кузовлев, с трудом сдерживая улыбку, кашлянул.

— Я вас слушаю, товарищ лейтенант. — Майор внимательно посмотрел на стоящего перед ним офицера.

— Я прибыл в ваше распоряжение, товарищ майор.

— Ваше удостоверение личности? — вместо ответа потребовал строго майор.

Он долго разглядывал то Кузовлева, то его фотографию, укоризненно покачал головой:

— Удостоверение недавно получили, а в волосах уже седые пряди… Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного… Обычная работа.

Комендант неторопливо, с особым старанием пригладил свои пышные черные волосы, явно любуясь собой. Взял карандаш и застучал по столу, хитро прищурившись.

— Эскадрилья вылетела на север.

— Мне нужны точные данные, товарищ майор.

Майор недовольно смотрел на лейтенанта, наклонив голову. Засопев, грузно осел на стуле:

— Чтобы иметь точные сведения, надо вовремя прибывать в часть, товарищ лейтенант! Документы ждут вас в канцелярии. Маршрут следования в них указан. К месту назначения с вами последует сержант Сироткин.

Кузовлев вышел на монастырский дворик. Еще раз с интересом посмотрел на древние высокие стены с разрушившимися кое-где бойницами. В это время рядом тяжело хлопнула дверь. Обернулся. На пороге, жмурясь от яркого солнца, держа за пряжку раскатанный ремень, в расстегнутой на груди шинели, замер высоченный конопатый парень.

— Сержант Сироткин? — окликнул Кузовлев.

— Так точно, товарищ лейтенант! Сержант Сироткин!

Высоченный парень смотрел на лейтенанта и улыбался, затем быстро захлестнул ремень, привычным движением расправил складки шинели, загнал их на спину и шагнул с порога:

— Вместе будем добираться.

Шагая к центру города, где около сквера находился родильный дом, лейтенант несколько раз искоса взглянул на своего спутника. У рыжеволосого Сироткина не только лицо — большие красные руки и те были густо обсыпаны веснушками. Такого раз увидишь — не забудешь. Но в какой эскадрилье служил сержант, Кузовлев припомнить не мог. Он хотел было спросить у Сироткина, кто его командир, но раздумал.

— А чего это мы в город пошли? — внезапно спросил сержант. — Вокзал в другой стороне, товарищ лейтенант!

— Я знаю, где находится вокзал, — спокойно ответил Кузовлев. — Идите за мной.

— Есть, идти за вами! — после короткой, но достаточной для выражения обиды паузы сказал Сироткин.

«А он нахал! — подумал Кузовлев. — Недовольство выказывает!»

Теперь Кузовлев испытывал к своему спутнику смутную неприязнь. Он смерил его осуждающим взглядом и поджал губы. Дальше шли молча.

На углу городского сквера, возле голубой цветочной палатки, Кузовлев остановился. За витриной торчала в глиняных горшочках герань, белели опадающие флоксы, цеплялись проволочными стеблями за невидимые гвозди бумажные розы и бессмертники. Продавщица, подперев кулачком пухлую щеку, читала какую-то книгу — затрепанную, с пожелтевшими страницами.

— Девушка, необходим хороший букет! — наклонясь к вырезанному в стекле окошечку, сказал Кузовлев.

— Цветов нет, еще не привозили, — не отрываясь от книги, ответила девушка.

— А скоро привезут?

— Не знаю.

Желтая страница с тихим шелестом упала справа налево.

— Порядочек у вас! — с досадой сказал Кузовлев продавщице. — Для чего только эту торговую точку держат?.. Когда завоз? К обеду? К вечеру?

Продавщица кивнула:

— Угу.

«Нет, такую ничем не проймешь!» — Лейтенант с тоской посмотрел на розовое здание городской больницы. Как туда пойдешь без букета? А ждать, когда привезут, тоже рискованно. Вдруг совсем не привезут?

— Товарищ лейтенант, если цветы очень нужны, я достану! — раздался над ухом звонкий голос сержанта. — Только смотаться придется, тут недалеко… Ваша девушка какие предпочитает? Розы или гвоздики?

Кузовлев недовольно повернулся к Сироткину. Он и сам не знал, чем раздражал его этот неунывающий бесшабашный парень. Таким, во всяком случае, он представлялся лейтенанту. А может быть, просто вид этого веселого сержанта не соответствовал настроению Кузовлева?

— К вашему сведению, товарищ сержант, цветы нужны не кому-нибудь, а жене майора Федорова. У нее родилась дочь. Вот в этой самой больнице, — назидательно сказал лейтенант.

— Дочь! У товарища майора?! — В голосе сержанта прозвучала такая радость, будто он сам получил какой-то неожиданный подарок.

Кузовлев с удивлением заметил, что глаза у Сироткина нежно-голубые. «Словно цветущий лен», — подумал он.

— Товарищ лейтенант! — Сержант вытянул руки по швам. — Разрешите, товарищ лейтенант, я сгоняю! Одна нога здесь, другая там! Если та курносая дома, полчаса не пройдет — с цветами вернусь!

Какое-то мгновение Кузовлев колебался. Заполучить букет очень хотелось! Но ведь, кто его знает, этого Сироткина? Застрянет у своей знакомой, и они опоздают на поезд. Риск большой. Второй раз он не может опоздать.

— Отставить! — решительно сказал Кузовлев.

Сияние в глазах сержанта угасло:

— Ей-богу, зря, товарищ лейтенант.

— Времени нет, — озабоченно взглянув на ручные часы, Кузовлев, торопливо зашагал через сквер к дверям больницы.

Пожилая медсестра в белом, жестком от крахмала халате, приняв лейтенанта за молодого счастливого отца, певуче осведомилась:

— Вас как, папаша, с наследником поздравить или с разорительницей?

— Я не отец! — густо покраснев, признался Кузовлев.

И, заметив у столика для передач мать майора Федорова, кинулся к ней за выручкой:

— Екатерина Ивановна!

— А! Это вы! — обернулась старушка. — Вам чего, голубок?

— Да решил зайти поздравить, а цветов вот не достал. Уезжаю я сейчас, нет времени. Можно записку оставить?

— Записку-то? Можно. Да не волнуйтесь. Я в своей припишу, что вы заходили, привет передаете… А когда… в полк приедете, не тревожьте Анатолия-то. Поняли? Пусть за Людмилу не волнуется. Я ей добраться до него помогу. Одну не отпущу.

Выйдя из больницы, Кузовлев последний раз посмотрел в сторону гарнизона. Два года назад там был его дом, ждала комната в общежитии холостяков, где каждый гвоздь в половице стал вроде своим, привычным, нужным. Иногда казалось — все бы бросил и уехал куда-нибудь подальше, а вот теперь, поди ж ты, жалко расставаться!..

Пассажирский поезд уходил на Север в середине дня. Сироткин оказался на редкость расторопным парнем: в купе появились большой чайник с кипятком, маленький с заваркой, пакетики с сахаром. Аккуратно разложив на столике купленные лейтенантом в станционном буфете бутерброды с вареной колбасой и сыром, сержант довольно потер руки:

— Садитесь, товарищ лейтенант, заморите червячка.

Кузовлев был сыт, но не хотелось огорчать Сироткина, портить ему аппетит, поэтому он, улыбаясь, протянул руку за бутербродом и выпил стакан чаю.

— Вы продолжайте, — сказал лейтенант, вставая. — А я, пожалуй, полезу наверх.

— Да вы ж совсем ничего и не поели… — начал было Сироткин, но Кузовлев, упершись руками о края полок, легко забрался наверх. — А я, товарищ лейтенант, поглазею в окно. Скоро наша земля начнется. Сам-то я вологодский. Поезд к самому дому везет!

— А я буду спать. Разбудите, когда станем подъезжать.

Кое-как умостив голову на жесткой подушке, Кузовлев закрыл глаза. Но сон не шел. Разговаривать с Сироткиным желания не было. Может, и не так плох сержант, а просто не о чем было им говорить.

Вздохнув, Кузовлев повернулся на правый бок, лицом к стенке, потом на левый. Сунул руку под подушку, натянул на голову простыню. Мешали посторонние звуки: стук колес, голоса в соседнем купе, чьи-то шаги в коридоре. Не давала покоя одна мысль: как его встретит начальство? Как объяснить, что не мог бросить женщину в беде? Не чужая она ему. Нет. Чем подтвердить все случившееся? Кто поверит, что Наталья Николаевна ему близкий человек, а не случайная курортная знакомая? Захарушкин — тот первый не поверит! Ему только заикнись о женщине — и сам не рад будешь. Такого наговорит — не оправдаешься. Захарушкин, с его широко расправленными плечами, уверенной нагловатой улыбкой — свой в доску, рубаха-парень, — с его постоянной хвальбой об успехах у женщин, сейчас вдруг стал почти физически неприятен Кузовлеву. Лейтенант представил Захарушкина рядом с Натальей Николаевной. Вот он игриво стреляет в ее сторону глазами, говорит какие-то пустяки, вроде бы безобидные, а на самом деле имеющие другой смысл. И стиснул зубы от негодования. Кто-кто, а Захарушкин о Наталье Николаевне не узнает никогда. Вообще никто о ней не узнает. Незачем трепать ее имя. Отстал от поезда — и все! Отвечаю за все один!

С тревогой подумалось: как она там, что с ней, насколько серьезен перелом? вдруг не сможет больше танцевать? как же ей жить дальше-то? Если бы рядом был он… Может быть, надо чем-то помочь! Кузовлеву почудилось, что его щека вновь пылает от близости нежной кожи, что его руки почти физически ощущают тяжесть ее тела… И он чуть не задохнулся от внезапно нахлынувшей нежности. Растерянный и счастливый, Кузовлев уставился на подрагивающую стенку вагона.

— Наталья Николаевна… На-та-ша!.. — шепотом позвал он, словно она была рядом.

Может быть, она замужем? Нет, нет, она не замужем! Конечно, не замужем. Одна. Он, Кузовлев, обязательно найдет ее!..

И вдруг ему стало стыдно. Разве не таскался он с Захарушкиным на курортные танцульки, не говорил комплименты первым попавшимся девчонкам, подражая бывалому приятелю, девизом которого было брать от жизни все, что можно? И разве не он бродил по ночам с той белокурой, в сарафанчике-разлетайчике, студенткой?! Не он «заливал баки» про свое одиночество, хотя одиноким никогда себя не чувствовал? Не он целовал ее с волнением в крови, понимая, что поступает нехорошо, но и утешался тем, что так делают все? Расставался с этой студенткой всегда с огромным облегчением. И встреч не искал. Она то и дело сама попадалась ему на пути. Может быть, искала легкого знакомства, а может быть, просто так, от нечего делать часами бродила по пляжу?

«Мог бы я рассказать о ней Наталье Николаевне?» — честно спросил себя Кузовлев. И тут же понял, что должен рассказать, чего бы это ему ни стоило и чем бы ни кончился этот разговор. Иначе бы вышло, что он подлец: обманул дорогого ему человека.

Однообразно постукивали колеса, в соседних купе по-прежнему слышались голоса, смех, кто-то то и дело проходил по коридору вагона, внизу на столике побрякивал носиком чайник о край кружки сержанта Сироткина, а лейтенант Кузовлев лежал, закрыв глаза, и чувствовал себя — пожалуй, впервые в жизни! — по-настоящему одиноким и несчастным. И так непривычно было это чувство для его молодости, что он постарался отогнать от себя неприятные мысли. «Все образуется, главное, что у меня есть Наташа», — с этой мыслью он и заснул.

Вечером сержант Сироткин разбудил Кузовлева. Они подъезжали к большой станции, где им предстояло пересесть с пассажирского на скорый поезд. Лейтенант поспешно умылся, причесал волосы. За темным окном замелькали огоньки домов.

— Переезд! — радостно сказал Сироткин. — От него до нашей деревни Защигорье три километра! Точно, товарищ лейтенант! Меряно-перемеряно! — Васильковые глаза Сироткина засветились как-то по-особому.

…В деревянном здании станции стояла сырая теплынь, гудели голоса. Возле круглых окошечек билетных касс толпились люди, одетые по-зимнему. Видно, весна сюда еще не добралась.

Сироткин, отправившийся узнать о прибытии нужного поезда, вернулся возбужденный.

— Только в десять утра пойдет! — сообщил он.

— Чему ж вы радуетесь? — спокойно спросил Кузовлев. — До утра придется в этой дыре сидеть. — Он с неудовольствием оглядел тесноватый зал с деревянными скамьями, сплошь занятыми пассажирами.

— Товарищ лейтенант! — раздался неуверенный, просительный голос Сироткина. — А, товарищ лейтенант!

— Ну, чего вам?

Сержант переступал с ноги на ногу, весь вид его был робко-просительный.

— Товарищ лейтенант, так ведь моя деревня рядом. Я ж говорил! Всего три километра.

— Ну?

— Мать там, отец…

Кузовлев сообразил наконец, к чему клонит сержант, и строго сказал:

— Отпуск в армии дают только за отличную службу. Это вам должно быть хорошо известно, товарищ сержант.

— Так разве я про отпуск? — Рыжие брови Сироткина вскинулись вверх в искреннем изумлении. — Просто по случаю… Рядом же! Я ж не один, мы с вами вместе пойдем. Отдохнем! Всего три километра! Правда, товарищ лейтенант!

Перспектива всю ночь просидеть в шумном сыром зале Кузовлева не радовала. Да благо бы еще где сидеть! Тут и стоять-то негде. Но он не хотел поддаваться соблазну.

— Ничего, Сироткин, как-нибудь перебьемся, — сказал Кузовлев. — Ничего.

Сержант покраснел. Большие руки его перебирали сыромятный ремень. Голова поникла.

— Товарищ лейтенант! — Голос Сироткина звучал глухо. — Больная у меня мать-то! А отец старый. Две войны воевал. В Отечественную гвардейцем был. Пять орденов у него. Он до Берлина дошел, товарищ лейтенант!

— Так уж и до Берлина, — неуверенно усмехнулся Кузовлев.

— Честное слово, товарищ лейтенант! — Сироткин посмотрел на лейтенанта своими ясными васильковыми глазами. — И на рейхстаге расписался! Там тесаком так и вырублено: Сироткин Иван Данилович! Да вы увидите отца сами, и ордена его увидите!

— Чтоб увидеть — идти надо.

— Товарищ лейтенант, так всего три километра. А, товарищ лейтенант? Главное, мать больна. А, товарищ лейтенант?

Кузовлев сдался. Почему он должен изображать непреклонного и сурового офицера, когда ему хочется сделать приятное этому рыжему ясноглазому сержанту? Да и время есть. Поезд все равно где ждать.

— А вы точно узнали, что поезд в десять утра? — спросил Кузовлев, и ему даже неловко стало от того, как засияло веснушчатое лицо сержанта.

— Точно! Хотите, я еще сбегаю! — Сироткин было рванулся с места.

— Отставить! — сказал Кузовлев. — Но учтите, Сироткин: чтобы ни-ни.

— Товарищ лейтенант! — Сироткин прижал к сердцу громадный красный кулак. — Большое спасибо. Да я, товарищ лейтенант… Я хорошей службой отплачу.

— Ладно. Ищи камеру хранения! — махнул рукой Кузовлев.