Где ночует зимний ветер

Я посмотрела на окно. Все стекло затянуло толстым слоем льда. Длинные стрелы искрившихся снежных звездочек ползли вверх. Я приподнялась на руках. Продула в льдышке глазок. За маленьким кусочком чистого стекла лежала белая равнина. Ветер срывал снег и гнал его перед собой по застругам бугров, сухой и колючий.

Я испуганно сжалась: показалось, что ледяное дыхание мороза вошло к нам в вагон и достало меня. Потерла руками холодные уши, кончик носа. «Неужели здесь можно жить и работать?» — подумала я.

Посмотрела на веточку сирени. Вечером поставила ее в пустую бутылку. Налила воды. Хотела подольше сохранить мамин подарок. Веточка стояла поникшая, листья пожелтели и свернулись, цветы осыпались.

Я не могла отвести глаз от сирени, заставить себя думать о чем-нибудь другом. Она сразу погибла от мороза, а что будет со мной? Не хотела себя расстраивать, гнала мысли прочь. Но спокойствие не приходило. «Может быть, я зря поддалась уговору Дяди Степы, зря согласилась ехать на Север? Как-нибудь пережила бы все свои неприятности в Москве».

Из крана в умывальнике не лилась вода — замерзла. Проводница протянула мне кружку с теплой водой. Воды хватило, чтобы только почистить зубы и чуть-чуть протереть глаза.

За окном искрился ослепительно белый снег. На него невозможно смотреть, слезы заливали глаза. Это первое знакомство с Севером. «А что ждет меня впереди, когда придется ступить на снег? — мучительно думала я, обхватив стакан с чаем и грея об него руки. — А может, лучше остаться в вагоне? Никуда не выходить! Купить билет и махнуть назад в Москву? Нет. Я уже раз спасовала. Не пошла на завод. Подведу Дядю Степу. Она поверила в меня… Что сказал бы Иван Сидорович?.. Назвал бы дезертиром».

— Анфиса, ты легко одета, — задумчиво сказала Елизавета Прокофьевна и покачала головой, уставившись на мой лыжный костюм, скользнув взглядом по ботинкам на толстой подошве. — Шуба у тебя есть? Теплая овчинная шуба? Валенки взяла? У нас зима. А разберется пурга! Другой раз целую неделю метет. И без хлеба насидишься, чего только не бывает.

— Нет у меня шубы. — Я повернулась и посмотрела на женщин. У Елизаветы Прокофьевны и Тамары на ногах меховые унты, головы покрыты пуховыми платками. Скоро и я стану такой же матрешкой!

— Мне Дядя Степа валенки предлагала, но я их не взяла. В Москве весна, тепло сейчас!

— Заладила, Москва, у нас в Москве, — перебила меня бесцеремонно Тамара. — В Крыму еще жарче. Почему об этом не вспомнила? Там и море Черное. А едешь ты на Север, и у нас еще намерзнешься. Нос сто раз успеешь отморозить. В июне начнет снег таять, реки вскрываться и ручейки заговорят под снегом.

— Неслух ты, девка, — покачала головой Елизавета Прокофьевна. — Валенки ты зря не взяла. Без ног останешься. На Севере за один день сто перемен. Бывает, в июне снег метет, а в другой раз так запуржит в июле, прямо зима. В августе всегда белые мухи прилетают, а в сентябре снег ложится.

— Так рано? А когда же у вас лето?

— Сама считай, — засмеялась Тамара весело. Ямочки на щеках ее сразу стали глубокими. — Пишут, что два с половиной месяца у нас лето. Ты два месяца отбрось, останется одна половинка. Это точно. Если пятнадцать дней выпадут хороших за лето — слава богу! Придет время, поживешь еще в куропачьем чуме!

— В каком чуме?

— В куропачьем, — пояснила словоохотливая женщина. — Так принято говорить о ночевке в снегу. Куропатки в снегу ночуют.

— А вы ночевали?

— Пришлось один раз.

— Не замерзли?

— Почему? Я была в малице, — улыбнулась Тамара, вспомнив свою ночевку в снегу. — Хорошо спала. Один рукав под голову положила, вторым укрылась, тепло было…

Я со страхом посмотрела в белое окно и, чтобы больше не расстраиваться, вышла в коридор.

Остановила проводницу с тюком теплых одеял:

— Скажи, разве я не дура? Дядя Степа велела мне валенки взять, а я отказалась. Что делать, не знаю.

— Дай телеграмму домой. А впрочем, не нужно. В экспедиции тебя оденут. Ты там кем будешь работать?

— Не знаю еще. Я ничего не умею… Ты как думаешь, не стыдно мне там будет?

— Почему стыдно? А ты разве принцесса? Стыдно воровать и попрошайничать, а работать никогда не стыдно. Знаешь, надоела мне железная дорога. Мотаешься из конца в конец. Сначала было интересно новые города смотреть. А теперь наскучило. Тебе завидую. В экспедицию с радостью пошла бы работать, лишь бы приняли. Могу работать поваром, уборщицей, кочегаром. Что я говорю! Зачем им кочегары? — Проводница весело засмеялась. — Заболталась. Про усы вспомнила.

— Долго мне еще ехать?

— Не беспокойся. Я тебя предупрежу.

Когда я вернулась в свое купе, женщины сидели и переглядывались, как заговорщики.

— Анфиса, — Елизавета Прокофьевна поднялась, и голос ее зазвучал торжественно. — Мы с Тамарой решили подарить тебе унты. Ты примерь. — Она протянула мне два меховых сапога. Один отделан зеленым сукном, второй — красным. Я посмотрела на милых конспираторов.

— Нет, нет, я не возьму. Себя раздели. А вы как доберетесь домой? У вас мороз!

— Ты не беспокойся, — улыбнулась Елизавета Прокофьевна. Морщины на ее лице разгладились, пропали. — Дам домой телеграмму. Еще есть время. Телеграмма дойдет. Унты мне привезут или валенки. Я домой еду, а ты где возьмешь? Так мы решили с Тамарой. Скорей меряй унты и не разговаривай. Слышишь?

— Не надену.

— Анфиса, не будь дурочкой, — сказала с возмущением Тамара. — Нагляделась я достаточно за свою жизнь на обмороженных. Не хочу, чтобы тебе в больнице пальцы отрезали.

— Подчиняюсь силе, — сказала я. Быстро расшнуровала ботинок. Опустила ногу в меховой мешок. Приятное тепло заставило меня другими глазами посмотреть на этих отзывчивых женщин. И мороз за окном уже казался не таким страшным, а ветер, раскачивавший вагон, не пугал, как прежде.

Последние три часа пути оказались самыми длинными и долгими в моей жизни. Два раза я садилась есть, но Елизавете Прокофьевне и Тамаре все казалось мало. Они усиленно потчевали меня из своих запасов.

Явилась Антонина в белой куртке, с подносом, заставленным стаканами с чаем. Поезд дернул, и ложки в стаканах затинькали колокольчиками.

— Ваше купе решила напоить чаем в первую очередь, — улыбнулась Антонина. — Тебе, Анфиса, скоро выходить. — Она достала из кармана пакет с ванильными сухарями. — Ешь! Приедешь поздно. Кто тебя накормит, кто напоит чаем?

— Не пугай девку, — сказала Елизавета Прокофьевна. — Не к медведям едет. В экспедиции народ хороший. Насмотрелась я на геологов.

Поезд резко затормозил. Стукаясь друг о друга, налетели вагоны. Расплескался в стаканах недопитый чай.

— Собирайся, Анфиса. Через пять минут тебе выходить!

Я не могла скрыть страха. Хотя давно ожидала эту команду, готовилась к ней, но прозвучала она для меня совершенно неожиданно. В горле пересохло. Сразу лишилась голоса.

— Анфиса, надевай унты, — решительно приказала Елизавета Прокофьевна. — А ботинки укладывай в мешок.

— Хорошо, — я стала лихорадочно запихивать в рюкзак зубную пасту, кофточку, мыло, щетку. Потом натянула на себя вторые лыжные брюки. На голову нахлобучила лохматую вязаную шапку. Шею обмотала теплым кашне. На руки натянула перчатки.

Заскрипели тормоза. Поезд остановился. Пассажиры вышли из своих купе провожать меня. По очереди жали руку.

— Счастливо! Передавай привет сто десятому! Привет начальнику Тюменской экспедиции. Пусть летом ждет к себе в гости!

— Передам! Передам! — торопливо отвечала я.

Отлетела в сторону тяжелая железная заслонка, и Антонина открыла дверь.

Ветер ударил в грудь. Десятки тысяч острых иголок впились в открытые щеки, нос, губы.

Вагон медленно вполз в снежный тоннель. Я хотела спрыгнуть на стену снега, но испугалась.

В темноте замелькали огоньки ручных фонариков. Они обшаривали вагоны поезда.

— Ани-куш-кина-а! — вразнобой из разных мест выкрикивали мою фамилию. — Ани-куш-кина-а!

— Здесь! Я здесь! — замахала я рукой, взвизгивая. — Я приехала!

— Ура! Приехала! — гаркнули в черной ночи.

Антонина пожала мне еще раз руку. Я обернулась и быстро чмокнула ее в нос, потом расцеловалась с Тамарой и Елизаветой Прокофьевной. Заплакала, как будто теряла своих родных и близких. Слезы сразу замерзли и повисли на ресницах тяжелыми дробинками.

— Прыгай! — кричали из темноты. — Не бойся, прыгай! — Лучи фонариков сбежались вместе и высветили горбатую макушку снежной горы. Я хорошо рассмотрела истоптанный ногами снег, весь в темных пятнах мазута и сажи.

Паровоз дал оглушительный гудок.

— Прыгай!

Но я нерешительно толклась на тесной площадке.

— Прыгай, я поймаю! — С горы в снежный тоннель слетел приземистый бородач. Он оказался в кругу света. Я швырнула тяжелый рюкзак, который он сразу же поймал. Паровоз дернул вагоны, потащил их за собой. Я зажмурила глаза и бросилась вниз. Мужчина оказался в самом деле сильным. Руки крепкие, как стальные крюки. Лохматая борода защекотала мне лицо.

Хриплый голос обрушился на меня:

— Говорил, не надо бояться. Эх, ты, Аникушка! — Мужчина подержал еще немного меня на руках и осторожно поставил на землю. — Аникушка!

Оттого, что бородач назвал меня просто Аникушкой, я смутилась и обрадовалась. Сказала просто, как будто была с ним знакома сто лет:

— Неужели все пришли меня встречать?

— Один геолог дома остался. С радикулитом мается. Придется сегодня его горячим утюгом прогладить.

— Правда?

— Точно говорю. Первое средство.

Я попыталась представить, как незнакомого геолога будут гладить горячим утюгом, и захохотала. Понимала, что неприлично смеяться, но не могла удержаться.

— Смотри, не загладь складки.

— Постараюсь, Аникушка, Имя у тебя есть?

— Анфиса.

— А меня Владимиром крестили.

— Бугор, отпусти девчонку! — Лучики фонариков высветили нас. — Аникушкина, выбирай валенки. Принесли тебе.

Из темноты в луче света тянулись ко мне валенки: черные, серые, подшитые и обсоюзненные для красоты кожей.

— Я унты достала.

— Телеграмма пришла: ты едешь без валенок.

— Это, наверное, Дядя Степа прислала?

— Начальник получил, — сказал вразумительно Владимир. Он протянул мне два огромных растоптанных серых валенка, в каждом из них я могла спокойно сама спрятаться.

— Почему ты Бугор?

— Так прозвали.

Фонарики пробили темноту. Прямо на меня двигался высокий, широкоплечий мужчина в меховой шапке, в огромных собачьих унтах. По тому, как все собравшиеся расступились, я поняла, что это начальник партии.

— Здравствуй, Детский сад. — Мужчина крепко пожал мне руку. — Почему отказалась в Москве взять валенки? Теперь видишь, какой у нас мороз кусачий? Три нос ладошкой, три сильнее, а то побелел! Ну, у меня ты здесь не забалуешь! — Он протянул пару новых черных валенок.

— Вот, унты у меня! — я приподняла ногу. — Мне в поезде Елизавета Прокофьевна подарила.

— Унты — это хорошо! Но валенки все равно бери, не отказывайся. Две пары всегда надо иметь. Одни сушишь на печке, а вторая пара на ногах. — Мужчина внимательно смотрел на меня, прищурив темные глаза. — Так-то, Детский сад, узнаю своего Степана. Будем знакомы. Начальник партии Александр Савельевич Карабутенко.

Новое место. Новые испытания. Но мысли опять о недавнем прошлом…

В нашем классе — шумное оживление. На черной доске мелом кто-то старательно написал аршинными буквами:

«До последнего звонка — тридцать пять дней. Просим вас не мучить нас!».

Девчонки шептались по углам. На мое появление не обратили никакого внимания. Не стали приставать с расспросами, почему я не была вчера в школе. А я ездила на аэродром. Горегляд был в зоне. Оставила ему в проходной записку. Случайно услышала, что у него в воздухе отказал мотор. Жив ли он? Что сказать Маше? Скоро я узнала, что девчонок расстроило вчерашнее классное собрание, на котором я, естественно, не присутствовала. Девчонки обиделись на Марию Петровну. Петруша не заступилась за нас, когда директор сказала, что на последний звонок в школу мы должны явиться в парадной форме: девчонки в белых фартуках, а мальчишки в белых рубашках.

Мне тоже давно хочется сбросить надоевшую школьную форму в чернильных пятнах. Красивое платье неузнаваемо преображает и украшает. Сразу себя чувствуешь настоящим, взрослым человеком.

Девчонки обсуждали прически. Одна-единственная вольность, которую можно пока себе позволить. Да еще мягким карандашом для рисования чуть-чуть подкрасить брови и ресницы.

— Девчонки, давайте сходим к Корольковой, — сказала, оживляясь, Оля Веткина. — Маша здорово умеет придумывать прически к лицу.

— Правда, почему мы забыли о Маше? — поддержала Олю Элла Эдигорян.

— Девчонки, Маша больна, — тихо сказала я.

— Что с Корольковой, Фисана, ты знаешь?

— Заразная болезнь. Кажется, скарлатина, — врала я бессовестно, запугивая девчонок. — К ней никого не пускают.

— Я болела скарлатиной, — решительно сказала Оля Веткина, оглядывая девчонок, словно доверяла им большую тайну. — В больнице целый месяц провалялась. А потом началось осложнение на уши.

Я случайно оглянулась назад, уловила настороженные взгляды Алика Воронцова. Он явно нервничал. Незаметно кивнул головой, чтобы я вышла в коридор.

Я еще немного поболтала с девчонками. Назвала несколько фасонов причесок и улизнула из класса. Поднялась по лестнице на третий этаж. Алик ждал меня на площадке.

— Где ты была вчера? Я тебе сто раз звонил.