На тюленьем промысле

VIII

Промысловые избушки

Поморы ставят на берегах промысловые избушки.

Сколотят наскоро из старых бревен, из корабельного теса; вырубят низкую дверь и окошки, как дыры; сложат каменку-печку, без трубы и заслонки; по стенам поставят широкие лавки — вот и избушка. Зыряне такие избушки зовут „пывзян" — баня. Они ставят их в лесу и по берегам озер. У поморов почти каждая промысловая артель имеет такие избы.

Обычай позволяет пользоваться и чужими избами, если они свободны. На Севере борьба с природой — трудна. Каждый человек окружен опасностями. Взаимная помощь — главное условие успеха в этих пустынных и суровых краях. Каждый по опыту знает, что он не может обойтись без содействия других людей. Вот почему каждый считает нужным оказывать помощь и гостеприимство всякому, кто в нем нуждается.

Когда помор покидает такой временный дом, он оставляет в углу под лавкой мешочек с мукой, немного пороху, зарядов, спичек, соли, сухарей. Спросите его, зачем он это делает? Он ответит:

— А как же! Пригодится, если кто-нибудь зайдет переночевать. Иной раз человек все теряет, доберется до становища чуть жив. Ну, вот ему и будет чем поддержать себя.

В удобных местах, куда собирается много поморов, промышляющих за навагой, треской, сельдью или тюленем, таких избушек нередко поставлено рядом очень много. Издали можно подумать, что это село или деревня. Вот это и называется становищем. Пока длится промысел, жизнь в становище кипит недели две-три, месяц. Кончится промысел, все уезжают. Становище остается мертвым и пустым. Только мусор, щепки, копоть да угольки говорят о том, что здесь еще недавно жили люди.

IX

Встреча

В становище, куда привел Андрея Якунька, только в одном доме оказались люди.

Чтобы влезть в избу, Андрею пришлось сильно согнуться между притолкой и высоким порогом.

На лавках сидели люди. В полумраке избы они казались ему темными, почти черными. На черной копоти стен только с трудом можно было различить их.

Из печки выходил дым. Он еще более мешал видеть. Он ел глаза, щипал ноздри.

С Андреем поздоровались, расспросили откуда и куда. Посадили за стол, предложили поужинать вместе. Якунька вынул из печки черный котел с горячей похлебкой. Все уселись вокруг котла, взялись за ложки и медленно, и степенно, соблюдая строгую очередь, стали зачерпывать „горячее".

За ужином и в разговорах прошло незаметно время.

Андрей повторил еще раз свою печальную историю, которая вызвала в слушателях большое участие. Но особенно все заинтересовались, когда узнали, что мальчик пробирается в Койду.

— В Койду? И мы из Койды! Да ты чей будешь-то?

— „Андрей Гусев, Осипа Гусева сын. А дядя мой Степан Гусев в Койде живет".

Если на всем побережье от Архангельска до Мезени назвать имя Степана Гусева, всякий местный помор непременно улыбнется и скажет:

— Степан Гусев? Степан Гусев — хороший человек.

На Севере много земли.

На сотни верст тянутся еловые леса. На сотни верст пролегли реки и морские берега. А людское жилье попадается редко. От иного села до другого летом даже нет сухопутной дороги. Да и зимой приходится ехать десятки, а то и сотни верст прежде чем доберешься до „соседей".

Но людей там так мало, что каждый человек на виду. Поморы почти все знают друг друга. Все встречаются то в море, то на берегу, то в Архангельской гавани, куда приезжают сдавать рыбу и другой промысловый товар. Встречаются на Мурманских Становищах, на Новой Земле, на устьях Канинских рек, куда ходят ловить навагу.

Многих знают по имени. Знают кому какая была удача, с кем приключилась беда, с кем сыграли плохую шутку грозное море да злая непогодушка.

А Степан Гусев был смелый помор, моряк, каких мало. Притом же приветливый и гостеприимный человек, готовый каждому оказать услугу и помощь.

Скоро Андрею собравшиеся в избе поморы стали казаться своими людьми. Будто он вырос среди них и знал их давным-давно.

X

Артель Ильи Котова

Вся артель вместе с зуйком Якунькой была из семи человек. Во главе ее стоял Илья Котов. Это был опытный „коршик“. — Так зовут на Белом море старшего на судне и старшего по артели. Название это взялось вероятно от слова „кормчий“, который, согласно поморскому обычаю, правит не только рулем, но и всем задуманным предприятием. Коршиком становится человек опытный в морских и охотничьих делах, обыкновенно с детства привыкший к морю, видевший на своем веку и бури, и беды, и лишения, и тысячи опасностей, неразлучных с морским ремеслом. Таким именно коршиком и был Илья Котов.

В этом году все Койдинские артели двинулись в Мезенскую губу, где разведчики усмотрели многочисленные стада кожи.

Одна артель Ильи Котова отправилась на „Зимний Берег Горла“ по настоянию своего коршика.

Расчет у него был такой. Правда, что тюленей очень много в Мезенской губе, но зато и артелей должно было собраться там также очень много.

Кроме Койды, все промысловые люди Мезени, Семжи, Долгой Щели, Неси и др. сел снарядились походом на злополучную кожу Мезенских берегов. Илья выждал время, прикинул сколько десятков карбасов собирается отвалить от устьев рек Кулоя, Мезени и Неси, и решил поступить по-своему.

Последним выступил он в путь. До зари покинула его артель Койду, и тут, за околицей, Илья об'явил товарищам, что думает итти к Зимнему Берегу.

— Там прибыльней будет и просторней! А кожи на нас хватит с избытком.

Илья не ошибся. В становище не было никого. Артель Котова была единственной, которая явилась сюда. Простору, значит, будет довольно. Только бы добраться до кожи, а там только знай свое дело.

XI

Неожиданное приглашение

Ночь надвинулась незаметно. Артель поужинала и стала укладываться спать. Одни устраивались на лавках, которые окружали по стенам всю избу. Другие ложились на пол. Андрей лег поближе, к теплой еще печке.

— Вот что, паренек, — обратился вдруг Илья к мальчику. — Оставайся-ка с нами! Степана Гусева теперь тебе не найти. Он, верно, уж в море. До Койды еще далеко! А у нас будешь сыт и накормлен, да и ремеслу поучишься. Вперед пригодится, когда придется этим делом жить. А дядя Степан спасибо скажет.

Андрей думал недолго. Поморы, которых он встретил, ему нравились. Кроме того, ему пришло в голову, что гораздо лучше притти в Койду уже с некоторым морским опытом.

Андрей был парень неробкого десятка. Иначе бы он не отважился пуститься один в такую дальнюю дорогу. Ведь от Архангельска до Койды больше двухсот верст по прямой линии, как птицы летят. А по берегу, как он шел, должно было быть не меньше трехсот. Итти нужно было все безлюдными местами, ночевать, где придется, а питаться только тем запасом сухарей, который был у нега за спиной. На все это ему хватило смелости. Хватит и на то, чтобы пойти с поморами в море. К этим людям, обвеянным морскими ветрами, он чувствовал невольное уважение. Он радовался, что они берут его в свое общество, зовут с собой на опасную работу. Заслужить их одобрение, не ударить перед ними лицом в грязь, казалось ему высшим счастьем. Самая возможность такого необыкновенного и рискованного предприятия восхищала его. А те трудности и опасности, которые были впереди, не пугали, а только еще более манили его воображение.

Андрей дал свое согласие и уснул крепким здоровым сном.

XII

Выступление

Пришло утро. Илья поднял артель до зари. Выступать надо было пораньше. Труда впереди было много.

Между берегом и открытой водой лежала широкая полоса береговых льдов; через нее надо было перебраться.

Андрей не знал, как это можно сделать. Но когда артель спустилась к самому льду, он увидел небольшой, одномачтовый карбас5, поставленный на полозьях. Он был уже вполне готов к походу. Карбас здесь был оставлен еще с осени и заранее вытащен на берег. Много было потрачено артелью труда, чтобы откопать судно, высоко занесенное снегом. Особенно трудно было освободить примерзшие полозья и сдвинуть их с места. Но это было еще до прихода Андрея. Теперь карбас был поставлен на удобном спуске. На него уже были снесены все снаряжение, весь скарб, погружены дрова и сухие сучья для топлива. Теперь оставалось только тронуться в путь.

Андрею Илья дал запасную малицу и велел обрядить немедленно поверх куртки.

— На море, брат, теплей одеваться надо. Ветер-то просвищет за милую душу. До самого нутра ознобит. Это тебе не лес, а вольное море!

Что такое малица?

Это меховое платье, которое носят на всем Севере, от Беломорья до Восточной Сибири. Это род мехового халата, без пол и застежек. Она надевается через воротник, как рубашка или мешок. Когда малица туго перетянута поясом, ветер ниоткуда не может под нее пробраться. Самоеды пришивают к рукавам рукавицы. Когда самоед стаскивает варежку, она болтается тут же, под рукавом. Он никак не может ни потерять, ни забыть ее.

Зимой поверх малицы надевается еще „совик". Он шьется так же, как малица, только мехом наружу. В таком платье северянин не боится никаких морозов. В нем он даже рискует спать прямо на снегу.

Товарищи подошли к карбасу и взялись за лямки. — Это веревки, привязанные с обоих бортов, с широкими петлями по концам. Каждый надел петлю себе через плечо. Илья махнул рукой, все налегли на лямки, и карбас двинулся к морю.

По пологому склону лодка скользила сама, пока не скатилась на самый припай. На припай карбас нужно было втаскивать. Приливной волной два раза в сутки припай надвигается на береговую полосу. В это время бывает момент, когда он поднимается над ней ледяным валом, на который надо взобраться.

На льдах лодка пошла не так легко. Этой зимой январь и февраль были богаты бурями, которые сильно исковеркали лед и сделали его очень неровным. Он был покрыт буграми, торосами и стамухами. Их приходилось обходить, а через небольшие бугры с усилием перетаскивать карбас.

Припай в этом месте имел ширину около десяти верст. Сколько времени надо, чтобы пройти такое расстояние?

Не больше двух с половиной часов неторопливого шага. Не правда ли? — А Андрею с товарищами удалось это сделать только на вторые сутки.

По бугристому и шершавому льду лодку можно было тащить только очень медленно. Кроме походного снаряжения, двухмесячных запасов, большой бочки с пресной водой, она была еще тяжело загружена дровами, которых также надо было захватить с таким расчетом, чтобы хватило по крайней мере на месяц. Но это все было бы ничего, если бы можно было итти напрямик.

На самом деле, постоянно встречались такие места, которые нужно было далеко обходить. То это были скопления торосов и стамух, то трещины, через которые неудобно было переправляться, то широкие полыньи морской воды, с массой ледяных обломков, по которым нельзя было ни плыть, ни итти.

XIII

Ночевка на льду

К вечеру все устали так, как-будто прошли верст сорок, а до моря было все еще не близко. Впрочем, со всеми поворотами, обходами и возвращениями, ноги товарищей отмерили, пожалуй, не менее шестнадцати или восемнадцати верст.

Но устали не одни только ноги. Устали спина, грудь, плечи и поясница.

День был по-весеннему теплый. Ветра не было вовсе. Поморы поснимали шапки, рукавицы и даже малицы и оставались в одних толстых фуфайках или ватных поддевках. Пот градом катился у них со лба. Лица разрумянились, как маков цвет.

Все были рады, когда Илья скомандовал, наконец, ночевку.

Якунька вытащил из лодки большой железный лист, который поморы величают своей „печкой". Ловко соорудил из бересты, чурок и поленьев великолепный костер, воткнул по бокам две развилки, и на крепкой перекладинке подвесил над огнем котелок с крупой и большой железный чайник с пресной водой.

Поморы опять понадевали шапки и малицы, разобрали вокруг костра теплые оленьи „постели" и с удовольствием растянулись на них в ожидании скорого ужина.

После ужина стали устраиваться на ночлег. В карбасе поверх слоя дров были положены доски, а на них мягкие оленьи меха. Положили под головы кто что имел, закутались ватными одеялами. Поверх еще натянули большие артельные покрывала, сшитые из многих овчин. Ими укрываются сразу три-четыре человека, лежащих рядом.

Когда Андрей улегся между Якунькой и Ильей, он был удивлен, как тепло ему стало. Никогда бы он раньше не мог поверить, что так хорошо будет спать зимой на открытом море, вдали от берега, среди снежной пустыни и морских льдов.

К ночи небо сделалось ясным. Заискрились яркие звезды и месяц засветил среди них тонкий серебреный серп.

— „Что это там все шипит?“, — спросил Андрей.

— Это море слышно. Бурун дышит. Теперь уж не так далеко от воды. Завтра доберемся, — сказал Илья и, повернувшись на бок, задышал так же ровно, как морской прибой.

XIV

Первая добыча

На другой день только к полудню удалось дотащить лодку до моря.

После обеда тотчас решили осмотреть ближайшие окрестности.

Якуньку и Андрея оставили смотреть за лодкой.

Взрослые разделились на два отряда. Илья с двумя товарищами отправился на север, Семен — лучший стрелок в артели — с Иваном и Петром на юг.

И минут через сорок глухой стук выстрела долетел до ушей мальчиков.

— Стреляют! — сказал Якунька. — Семен стреляет!

— „Ты почему знаешь, что Семен?"

— С той стороны слышно. Там Семен!

Он ткнул пальцем на полдень. Узкие глазки его щурились. Широкий рот улыбался.

Все затихло. Время бежало монотонно, но Андрею не было скучно. Он прислушивался к шуму набегающих волн, смотрел, как пенился и сердился неугомонный бурун у самого края льдов.

„Чего он сердится? — думал он. — Ветра нет. И солнце светит".

Кругом было так тихо и так необыкновенно. Синело небо вверху. Снег ослепительно сиял от радостного мартовского дня.

Сзади него вдруг что-то засопело.

Андрей оглянулся. Возле потухшей печки прямо на снегу, подложив под голову шапку, сладко дремал Якунька. — „Словно котенок".

К вечеру обе партии вернулись к лодке. Их ждала горячая похлебка и кипяток в железном чайнике над огнем.

Илья не нашел ничего. Семен стрелял двух зайцев. Одного убил. Другой успел уйти и нырнуть в воду.

— Как же так? — удивился Андрей, — Неужели заяц может нырять?

Долго смеялись над ним поморы. Шуткам и остротам не было конца.

Андрей родился и вырос на заводе. Море и язык моряков мало были ему знакомы. Он не знал, что „зайцем" поморы зовут бородатого тюленя, самого крупного из тех, которые попадаются у берегов Белого моря.

Он не встречается стадами, как „кожа", т.-е. гренландские тюлени. Зато он много крупнее, и убить зайца считается у поморов большой удачей.

Охотники, конечно, не могли унести зайца с собой. К нему нужно было подойти завтра на лодке.

XV

„Заяц“

Утром спустили карбас, взялись за весла и стали „выгребать". Ставить парус было нельзя. Ветер был „противной".

Илья сел у руля. Четверо гребцов — попарно на двух скамьях. Каждый из них работал одним веслом.

Семен прилег на носу и зорко вглядывался в тороса. Рядом поместились Андрей и Якунька. Андрей любовался причудливыми очертаниями льдов. Море с бегущими грядами волн восхищало его. Мерное покачивание карбаса не было ему противно. Морской болезнью он не страдал. Вдали на воде виднелись плавающие льдины. Иногда мелкие ледяные осколки чиркали об обшивку карбаса.