Помоги проекту - поделись книгой:
ВСЕЛЕННАЯ Г. Ф. ЛАВКРАФТА
Свободные продолжения
Книга 6
Часть 1
ГДЕ-ТО ТАМ
Стефан Брег
ПЯТЬ ДВЕРЕЙ
Некоторые двери лучше всегда держать закрытыми. Даже во сне. Именно эти слова я сказал Ричарду при нашей последней встрече, и теперь они не покидают меня ни на миг — моя память беспрестанно прокручивает в голове ту встречу и тот разговор, что так меня встревожил.
Я сижу в маленьком кафе на Дрейкотт-авеню. Меня окружают люди — они пьют, смеются, спорят, обсуждают свои проблемы, беспокоятся о своем будущем. До меня невольно долетают обрывки их фраз, но очень скоро их болтовня перестает меня волновать. Я смотрю в никуда, и мир вокруг затихает. Да, эта техника непросто далась мне, но теперь от осознания, что я в любой момент могу погрузиться в мир грез, мой разум ликует. Конечно же, для сомнамбулизма кафе является наименее пригодным местом, поэтому я вновь фокусирую взгляд на ближайшем столике с двумя дискутирующими джентльменами и полностью прихожу в себя. Мой кофе совсем остыл.
Иллюзорный мир нередко бывает опаснее обычного. В первую очередь тем, что там хочется остаться навсегда, отрешиться от суеты и проблем. Действительно, летать над облаками и погружаться в бездну океанов куда интереснее редактирования статей в местной газетенке с ограниченным тиражом.
Ричард, сколько я его помню, всегда был в поиске чего-то нового. Его, словно магнит, притягивало все неизведанное, непознанное. В Ньюфаундленде на берег выбросило огромное морское чудовище? Ричард просто обязан был посмотреть на него своими глазами. Вновь стали популярны спиритические сеансы? Ричард, во что бы то ни стало должен был поучаствовать в них. И неважно, что чудище оказалось полуразложившимся кашалотом, а спиритический сеанс — полной профанацией. Это были эмоции и новые впечатления, которыми так дорожил мой друг.
Справедливости ради, стоит отметить, что он немало путешествовал и многое повидал. Таинственные храмы в джунглях Бирмы, великие пирамиды Египта и Мексики, мрачные замки Европы — все это заставляло его срываться с места и мчаться за тысячи миль от родного дома навстречу приключениям. В этом мы были с ним очень непохожи.
Отточенную веками технику осознанных сновидений Ричард привез из путешествия по Индии. Он никогда не говорил, кто и за какие заслуги обучил его этому приему, но втянуть меня в эту историю было довольно безрассудно с его стороны.
Да, первое время я испытывал просто неземной восторг от всего происходящего, но чем чаще я погружался в свои фантастические сны, тем более серым и безвкусным виделся мне реальный мир. Ричард же казался полностью поглощенным своими сомнамбулическими приключениями. К тому же он совершенно не воспринимал происходящее там, как сон. Для него это были отличные от нашего, параллельные измерения, где его сознание обладало большой силой и безграничными возможностями. Он считал себя чуть ли не хозяином астрального мира, величайшим странником в истории. Пока не встретил там таинственную личность, поведавшую ему множество секретов о пространствах за гранью нашего сознания.
Эту встречу Ричард расписал мне на следующий день во всех подробностях. Я лишь ухмылялся в ответ, но ровно до тех пор, пока не услышал об удивительном способе раскрыть неподвластные тайны вселенной. Он был поразительно прост и крайне заманчив, но именно этим внушал вполне оправданные опасения. А что, если тонкий мир действительно существует? Что, если кажущийся таким ничтожным риск за возможность обладать бесценным знанием на самом деле чрезвычайно велик?
Таинственный человек поведал, что, находясь в осознанном сновидении, стоило лишь выкрикнуть странную труднопроизносимую фразу, своеобразное заклинание, после произнесения которого пути назад уже не было. Останется лишь выбор, и, наверное, только судьба решала, каким будет его итог.
«Перед тобой окажется пять дверей, — говорил мне Ричард, тяжело дыша и сжимая бокал виски так, что побелели костяшки пальцев. — Пять порталов, за каждым из которых тебя ждет определенная участь. От непередаваемо ужасной до потрясающе величественной. Но ужасна лишь одна дверь, так что шансы познать великие тайны очень высоки. Я хотел сразу же выкрикнуть это заклинание, но что-то остановило меня. Мне кажется, что я просто обязан был поделиться этим с тобой. Поэтому, проснувшись в полночь, я уже не смог сомкнуть глаз. Этой ночью моя жизнь изменится. Я чувствую, случится то, что должно. Я выберу правильную дверь.»
Его слова произвели на меня впечатление. И сейчас, сидя в уютном летнем кафе, я думаю о них, пытаясь понять, связаны ли они с тем, что произошло в итоге.
Тело Ричарда обнаружила горничная на следующее утро после нашей с ним встречи. Он был одет в свой лучший пиджак и, не подавая признаков жизни, лежал в своей постели. Врач потом сказал мне, что его сердце остановилось во сне.
Так неужели это правда? Неужели все то, что я считал иллюзией, реально? Чем больше я размышлял об этом, тем сильнее чувствовал усталость. Усталость от этого суетного физического мира, от бестолковой беготни и бессмысленных тревог. Я, наконец, решился на отчаянный шаг.
Кафе осталось далеко позади — я направился домой с твердой уверенностью выполнить предназначенное мне испытание. Я должен узнать судьбу Ричарда. Я должен открыть одну из дверей.
Мой путь совсем недолог. Я поднимаюсь к себе на третий этаж, прохожу в свою квартиру и на минуту задерживаюсь в прихожей, пытаясь выровнять дыхание и еще раз собраться с мыслями. Входная дверь остается приоткрытой.
В конце концов, решение принято окончательно, и больше времени на сомнения я себе не даю. Зашториваю окна, снимаю обувь и медленно ложусь на кровать.
Дыхание — главный секрет быстрого разрыва сознания с реальностью. Даже покой имеет здесь лишь второстепенное значение. Что же за гуру научил тебя этой великолепной технике, Ричард? Почему ты не поведал мне об этом даже перед столь рискованным мероприятием? Но полно, необходимо забыть обо всем, сосредоточиться на своем теле и той цели, которая ждет меня по ту сторону.
Вот та легкость, то невероятное чувство безмятежности, что ознаменовывает собой переход сознания в другую фазу. Я лечу сквозь туманное неизведанное пространство, чтобы оказаться в мире, созданном моим воображением.
Вокруг меня тревожимое ветром поле, окруженное по всему горизонту прекрасными кучевыми облаками, похожими на фантастические горы с темными склонами и белоснежными вершинами, достойными быть обителью олимпийских богов.
Я мог бы любоваться красотой этого мира, мог бы парить над ним, но сейчас, хоть мое тело не осязаемо, я чувствовал сильное волнение. Но, не дожидаясь, пока оно поработит меня, я вскинул руки и выкрикнул заклятие, которому научил меня мой единственный друг.
Ничего не произошло. Мир остался прежним. Может, все это лишь случайность, и нет никакого великого выбора. А, может, Ричард не решился поведать мне правильные слова. Как бы то ни было, мне не удалось призвать таинственные силы, и я решился проснуться.
Переход из сновидений в реальность всегда получался легко. Так поначалу было и в этот раз, но вдруг что-то пошло наперекосяк. Я очнулся в своей кровати, но вокруг была темнота, сопровождаемая целым сонмом потусторонних звуков: смех, скрежет, неразборчивые крики и глухие удары раздавались со всех сторон. Я вскочил с кровати, ущипнул себя и вдруг понял, что это реально. Страх овладел мной. С языка сами собой слетели слова молитвы. Я вдруг будто против своей воли закричал, что отказываюсь от произнесенного заклинания — настолько мне стало не по себе. В ответ раздался страшный скрип, заставивший меня зажмуриться и закрыть ладонями уши. Когда он прекратился, я открыл глаза.
Появилась маленькая комната в форме пятигранника — пять невзрачных дверей на каждую из стен. Тьма исчезла, исчезла также кровать. Остался лишь я и выбор, от которого зависела моя судьба.
«Пять дверей, — в голове пронесся прошлый разговор. — Открой одну из них, и она заставит тебя проснуться, другая — отправит в самый прекрасный мир, что есть во всех реальностях. Третья — навечно лишит тебя сновидений. Четвертый проход откроет тебе все тайны мироздания. Пятая же дверь… Пятая откроет портал в царство хаоса и леденящего ужаса, что будет вечно терзать тебя, не давая сойти с ума или умереть. Вечная жизнь в бездонной пропасти, полной хтонических тварей. Один шанс из пяти. Это более чем справедливо, главное — верить в себя»
Рассказ Ричарда я помню слово в слово, но дрожь все равно пробирает меня до костей, будто я стою на вершине Эвереста и вот-вот сорвусь вниз.
За каждой из дверей мне что-то слышится. За одной слышен плач, за другой — завывание ветра. Я слышу детский смех и жуткие вопли, доносящиеся из глубины. Лишь за одной дверью гробовая тишина, ничего не доносится оттуда.
«Жизнь — всего лишь вереница из вариантов», — вдруг вспомнилось мне.
В тот же момент в моей голове звучит голос, и я узнаю его, отчего глаза мои наполняются слезами. Это Ричард. Он отыскал мое трепещущее сознание во мраке чуждой реальности.
— Прости меня, друг, что подверг тебя этому, что вынудил пойти на такой риск. Знай, я сейчас там, где нет рассвета и заката, нет ночи и дня. Это место — прекрасный сад в пустыне вселенной, и его не описать существующими словами. Я выбрал лучшую из дверей. У меня мало времени. Ты должен знать — двери лживы. Верь в себя.
— Ричард! — я кричу изо всех сил, но не получаю ответа.
Смех и плач. Крик и ветер. Тишина. Ложь.
Я вобрал воздух в легкие и дернул на себя ручку той двери, из-за которой доносились крики боли и отчаяния. Все в тот же миг померкло, и меня затянуло в неизвестность…
Тьма и тишина. Пустота, пустотой лишь прикидывающаяся. Я начинаю слышать едва различимый однообразный гул вокруг себя. Тело покалывает, но я не понимаю почему. Мои ноги не чувствуют опоры. Когда пространство за моей спиной вдруг ярко освещается, я оборачиваюсь, чтобы узреть источник света. Бессчетное количество огромных нечеловеческих глаз наблюдает за мной. Они дрожат, переливаясь всеми возможными цветами. Дрожу и я, ибо невозможно перенести подобное зрелище без трепета. Когда чудовищное создание вдруг устремляется ко мне, мой крик тоже мало походит на человеческий.
Одна мысль успела мелькнуть в моей голове за миг до этого. Лишь одна.
«Двери лживы…»
Роман Викторович Дремичев
РИ`Й
Огромный огненный шар солнца высоко висел в ясном небе над головой. Его раскаленные лучи безжалостно терзали одинокого путника, устало бредущего по горячим пескам. Осунувшееся лицо, порванные пропыленные одежды, истертые сандалии — человек проделал уже довольно долгий путь и не знал, сколько еще ему брести в этом раскаленном аду. Еды — нет, вода закончилась несколько часов назад, а на горизонте, как назло, не видно ни единого укромного места, где можно отыскать хоть каплю живительной влаги для высохшего горла, не говоря уж о пристанище для уставшего тела. Куда ни кинь взгляд лишь безжалостные, пышущие жаром пески, медленно из века в век ползущие по сухой земле с места на место по воле горячих ветров. Одни барханы кругом, а за ними еще одни, и так до самого горизонта.
Вот путник оступился, зачерпнув сандалией песка, и упал на колени. Он тяжело дышал, ноги сводило судорогой, он очень устал. От этой всепроникающей жары, кажется, закипает мозг, мысли путаются, медленно уплывая куда-то в туманную даль — и ощущение такое, что здесь даже жарче, чем в пекле, где обитают разъяренные и жестокие демоны. Человеческая плоть медленно, но неумолимо сдавалась под напором стихии пустыни, высыхая и склоняясь к смерти.
Какие боги привели его сюда? Кто же навел те странные мысли, что здесь он сможет обрести спасение? Спасение? — нет, здесь можно найти лишь смерть. Пустыня выпьет жизнь по капле, всасывая ее в песок, и даже не обратит внимания на еще одного беднягу, чьи кости со временем укроет среди барханов.
… он бежал из Курдишана без оглядки, даже не успев взять с собой в дорогу свои вещи, так и оставив их на постоялом дворе толстяка Акина в тесной комнатке на втором этаже. Лишь полупустой бурдюк с теплой водой, черствый хлеб да нож — вот и все, что он смог добыть, перед тем как на украденном в торговом квартале коне выскочить через южные ворота в пустыню. За ним гнались, это он понял еще в городе, умело обманывая преследователей, петляя по узким улочкам, переполненным товарным и праздным людом, разбрасывая фрукты, сбивая с ног путников и оставляя позади себя бедлам — орущую возмущенную толпу, осыпающую его черными проклятиями, но, тем не менее, задерживающую идущих по пятам преследователей. Он ясно понял, кем были они — три черные тени, что неотступно следовали за ним, все быстрее разгадывая его уловки и трюки. Лишь на улице менял он сумел на какое-то время исчезнуть из их вида, чтобы украсть коня и покинуть этот проклятый город.
По его следу шли лучшие воины шаха Кумара, в сокровищницу которого прошлой ночью попытался проникнуть дерзкий и ловкий вор. И если бы не охранные чары, наложенные на тайную комнату, укрытую в недрах огромного дворца шаха, куда, видит солнечный бог, его завели злобные бесы Тантара, он сейчас бы не удирал сломя голову от погони, а пил бы сладкий душистый чай в каком-нибудь караван-сарае в дне пути от Курдишана, наслаждаясь покоем и тишиной под сенью опахал, окруженный прекрасными девами…
Но все произошло совсем не так, как он рассчитывал. Темные силы, которым мудрый шах доверил охрану своих сокровищ, сломали все его планы, и вот теперь он мчится на запад через южную пустыню, все дальше и дальше углубляясь в неизвестные земли, а за спиной маячат мрачные слуги шаха и наверняка у них строгий приказ догнать и жестоко покарать беглеца и вора, дурака, вознамерившегося посягнуть на сокровища правителя…
… прошло много часов погони и многое изменилось. Солнце поднялось высоко, тени исчезли, как и любая растительность вокруг. Жара стала просто невыносимой, от солнечных лучей, переполнивших все пространство, слепило глаза, дышалось с трудом.
Усталый, измученный скачкой конь пал где-то после полудня, не выдержав всего этого безумия. Выпучив налитые кровью глаза, он обреченно рухнул на песок и уже не встал, тихо с хрипом дыша и роняя на землю кровавую пену.
Беглец, понимая, что это конец, оставил бедное животное и, даже не взглянув на его муки, медленно побрел дальше, не рискнув тратить время на оказание последней милости умирающему животному. Разум человека был на грани от страха и истощения, он словно плыл среди цветных волн, и невыносимый жар немилосердно терзал погружающийся в пучины грез распаленный мозг.
Когда однажды беглец решил обернуться назад, то он заметил далеко-далеко на самом горизонте, на высоком бархане три черные тени, едва различимые в парах нагретого воздуха, — слуги шаха не отставали, все так же упорно преследуя его.
Страх вновь наполнил его душу, противной дрожью скользнув по натруженным мышцам, и заставил его двигаться дальше — спасаясь, убегая, скрываясь — на пределе сил, выжимая все оставшиеся соки из натруженного тела. Человек уже почти не соображал, куда идет, лишь бы подальше от врагов и неминуемой смерти. То, что сама смерть окружала его вокруг, все радостнее сжимая свои костлявые пальцы на его сухом горле, об этом он не думал. Так же он не знал, что давно сошел с привычной караванной тропы, и двигается сейчас напрямик на юг через центр раскаленный песков, углубляясь в «Багровую пустошь», где давно никто не отваживался путешествовать. Здесь — самое сердце жары.
Вскоре три черные тени замерли далеко за его спиной, глядя напряженно ему вслед. Воины шаха в пропыленных, покрытых коркой соли одеждах смотрели, как он сам себе прокладывает дорогу в бездну, направляясь в проклятые земли. Они стояли так, пока одинокая фигурка беглеца не скрылась за дальним барханом, а после медленно повернули назад своих коней и отправились к родным очагам, на все сто процентов уверенные, что безумец сам выбрал свою судьбу, и жестокие боги песков покарали его, затуманив разум и завлекая в объятия смерти. Мертвая пустыня не зря носила название «Черная погибель».
Мертвая Земля — часть огромной пустыни Хардиш, расположенная на юге от Курдишана, Града Тысячи Столбов, последнего города племени артаков, известна своей мрачной славой. Караваны обходят ее за много дней на запад или восток, не рискуя направляться в темные земли. Ни один человек за многие века не отважился направиться туда, ни один путник не рискнул нарушить покой раскаленных песков. Древние тайны и страшные проклятия скрывает эта земля. Легенды кочевников оставили о них смутные упоминания и предостережения. И самый ужас рожден среди песков «Багровой пустоши», где по преданию не ступала нога человека с древнейших времен. Это место навсегда проклято — там обитает лишь смерть, более ужасная, чем огненное солнце. Смерть, рожденная еще до человека, и ее нельзя тревожить, заветы отцов и дедов строги в этом.
Вот беглец, носивший имя Джан, медленно взобрался на высокий бархан и тяжело осел на землю, сил больше не было. И пусть солнце уже скатывалось вниз по краю небосвода, уступая место приближающейся ночи, не так изнуряя своим жаром, это уже ничего не значило. Путнику срочно нужна была вода. Язык во рту высох, и натруженное горло саднило, в голове бухали разъяренные барабаны песчаных демонов — утхаров, перед глазами плыл фиолетовый туман, уставшее тело словно онемело и почти перестало слушаться.
Он даже не почувствовал, как песок под его телом подался, заскользил на непрочной опоре, и Джан, не удержавшись, кубарем скатился вниз, взметнув вверх тучи песка и пыли.
Лишенный сил, он замер внизу в небольшой котловине весь покрытый песком и солью, ослепленный солнцем, с зудящей и нестерпимо чешущейся кожей. Он потерял свой тюрбан при падении и сейчас его черные волосы, покрытые коркой песка, больше всего походили на сухие веревочки. Он немного полежал, приходя в себя, и хотя молоты в голове все не утихали, порождая противное гудение, но он вдруг отчетливо различил один такой знакомый звук, от которого едва не подавился — растревоженное горло захотело сглотнуть, смочиться слюной, которой не было. Слизистую тотчас словно резануло раскаленным лезвием, Джан едва не взвыл от резкой боли, стиснув глаза. Но это теперь было не важно. Где-то совсем рядом слышался манящий шум текучей воды. Это было, словно милость безжалостных небес снизошла на землю, живительная влага в пределах доступа, а это означало жизнь — его жизнь.
Джан, уже почти ничего не видящий в предсмертном тумане, медленно пополз на этот звук, дарующий надежду на спасение среди безжалостных песков. Где же это, где же? Сердце так бешено билось в груди, что готово было выпрыгнуть, пробившись сквозь клетку ребер, и умереть. Но он упрямо из последних сил полз вперед, пока его руки не уткнулись в каменный бортик. Он ощупал его — грубые кирпичи, плотно пригнанные друг к другу и скрепленные каким-то раствором. А дальше… Джан перекинулся через невысокий борт, и его руки погрузились в прохладную свежую воду, кожа немилосердно зачесалась, словно на нее напал какой-то зуд, но это было терпимо, а через несколько мгновений боль прошла.
Джан, больше ни о чем не думая, перегнулся через край и начал пить. Он почти не чувствовал вкуса, сделав несколько глотков, ощущая как живительная влага стекает в истомившийся желудок, как тело наливается жизнью и страх смерти отступает, скрываясь за туманным окоемом. Немного передохнув, дав жидкости наполнить все внутри, он снова припал к воде и пил, пил, пил, пока не почувствовал, что больше не в силах сделать ни одного глотка. Затем он ополоснул лицо и, тяжело дыша, но блаженно улыбаясь, замер у края этого бассейна, выложенного неведомо когда, неведомо кем, и забылся тяжелым сном, до поры не вспоминая ни о шахе, ни о его проклятом сокровище, ни о всадниках-преследователях. Измученное тело исчерпало запас сил и требовало немедленного покоя.
А солнце — оранжевый шар — почти скрылось за горизонт, и совсем скоро ночь опустится на землю, принеся с собой холод и мрак.
Джан очнулся перед самым закатом. Он обвел мутными глазами место, где очутился по прихоти злодейки судьбы. И лишь сейчас внимательно осмотрелся вокруг. Он лежал на дне небольшой круглой ямы длинной шагов в пятьдесят, окруженной невысокой стеной песчаника. Из стены, выложенной известняковыми плитами, вытекал небольшой ручеек и стекал по выдолбленному скату в огороженный пруд — округлой формы неглубокий бассейн.
А посреди этой котловины высились странные колонны разных размеров и высоты, побитые ветрами и временем, сделанные из какого-то черного камня, слегка отблескивающего на свету.
Джан окунул руку в бассейн, умыл лицо и встал, почувствовав, что вода и короткий сон вернули часть сил в его тело. Он присел на бортик бассейна, достал пустой бурдюк и наполнил его водой, затем немного попил и, спрятав бурдюк, направился ведомый интересом к колоннам.
Больше здесь ничего не было. Лишь эти мрачные персты стояли, образуя круг вокруг центра ямы. Некоторые из них были почти разрушены, лишь небольшие остатки камня торчали еще из песка, а все остальное валялось рядом. У многих были сколы и глубокие трещины, говорящие о том, что и этим колоннам недолго еще вздыматься в небеса и их ожидает участь тех, что сейчас лежат на земле. Как же давно были возведены они здесь и для чего? Может это остатки древнего города, который тысячелетия назад поглотила пустыня, или который был предан огню и разрушен в страшной кровопролитной войне пустынных племен. Сколько веков песчаных бурь простояли они здесь, терзаемые ветром и песком? И какие тайны скрывает налет времени, что осыпается медленно год за годом с них, растворяясь в песке пустыни.
Джан подошел к ближайшей колонне и дотронулся до нее, под рукой он почувствовал холодный камень, даже не нагревшийся на этом жарком солнце, что терзало землю целый день. Странные, почти стершиеся письмена и рисунки покрывали ее — уже почти уничтоженные временем, но все еще еле видимые глазом, проступающие, словно сквозь толщу забытых веков. Извивающиеся существа с головами птиц и змей, многоногие крылатые монстры, замершие в странных позах, какие-то звезды или искры с огромными пастями, полными острых зубов, деревья с тысячей голов на своих ветвях и множество иных не менее страшных существ летящих, парящих, танцующих и устраивающих кровавые пиршества.
Что же это такое? Разум человека, наконец, начал включаться в работу, и медленно мысли потекли вдаль. И тут пришла тьма — солнце напоследок мигнуло, озарив небеса, и мгновенно скатилось за горизонт, явив миру усыпанный звездами купол ночного неба.
Джан дернулся, словно придя в себя от туманного сна, и тут же зашипел от боли, так как неожиданно поцарапался об острый край шершавой колонны, и капельки крови застыли на ее поверхности черными бусинками, блестящими в тусклом свете далеких звезд.
То, что произошло после, было совершенно неожиданно — яркий белый свет наполнил изнутри остатки колонн, словно просочившись из них сквозь трещины и щели, разрезав ночной мрак, высветив четко все рисунки и старинные письмена на неведомом языке — мертвый холодный свет, будто отражение мира духов, скрытого до поры во мраке мировых бездн. Те колонны, что лежали на земле, тоже засветились светом, но не столь ярким, более приглушенным. Затем над вершинами оставшихся целыми колонн взметнулось багровое пламя, оглушительно взревев, лизнуло черные небеса и превратилось в большие шары бушующего огня, наливающиеся багровым с желтоватыми всполохами внутри. На сколах поверженных временем исполинов взметнулись снопы огненных искр, раздался громкий треск, но больше ничего не произошло, лишь обломки, замершие среди песка, почти прекратили излучать дивный свет.
Странное гудение наполнило остывающий воздух. Свечение колонн усилилось, земля под ногами замершего от ужаса человека задрожала, словно в припадке безумия пески пришли в движение. Джан в испуге отшатнулся, широко раскрыв рот и глаза, ужас все глубже проникал в его тело, терзая мозг, спутывая мысли и тормозя природные рефлексы.
— О, Великий Хатор-Раш, владыка жизни, о боги мрака и тьмы, что же здесь творится?
И тут песок в кольце колонн вспучился, словно пузырь, и опал вниз, образуя неглубокую воронку, медленно он начал движение по спирали, утекая вглубь земли. Вот появился стальной зев, и из него пахнуло невыносимым смрадом и разложением. Казалось, все вокруг в единый миг умерло, просто перестало жить, весь мир как будто наполнился смертью и грязью, гнилью и нечистотами. Стало трудно дышать, человек закашлялся и упал на землю, сотрясаемый приступами сильнейшей рвоты. Зеленоватый ядовитый туман взвился, клубясь, в остывающий воздух, раздражая глаза, кожу, принеся с собой нестерпимый зуд и жжение.
Джан уже почти ничего не видел, — туман жестоко разъедал слезящиеся глаза, — но все же краем глаза он разглядел, как из под земли медленно к небесам поднимается черный блестящий столб, покрытый наростами, слизью и какими-то ошметками, — толщиной больше самого толстого дерева саванн. Свет колонн стал почти непереносим. И вдруг по краям столба выдвинулись сотни острых коленчатых пик, покрытых вязкой субстанцией. Джан непроизвольно взглянул вверх и замер, полностью перестав дышать. Прямо над ним возвышался огромный черный червь. Сейчас на закругленном конце его тела вспыхнули багровым огнем десятки узких глаз-щелочек. Силы древнейшего, незнакомого человеку зла плескалась в них. Зла, бесчинствовавшего на этой планете задолго до появления самого первого первобытного человека. Это был взгляд бога, пришедшего из иных пространств, правителя забытого и канувшего в небытие мира, расцветшего на заре времен. Это был взгляд, наполненный ненавистью и мраком, уничтожающий саму душу, ибо был рожден еще до ее создания.
И тогда Джан закричал так, как никогда не кричал прежде, но его никто не услышал. Забытое в веках божество дернулось, раскрыв ужасную пасть, лишенную зубов, и бросилось на человека, первого кто за долгие века потревожил его сон. Еще миг и кровь оросила холодеющий песок. Чудовище, окруженное клубами зеленого тумана, смачно чавкало, утоляя свой вселенский голод — вечный, нестерпимый, жуткий. Оно — проклятие этих обреченных земель, загнанное в пески тысячелетия назад, плененное и заточенное навеки, несущее лишь смерть, ибо было самой смертью.
Старинные знаки и рисунки племени А`хтка, созданного из космической пыли миллиарды лет назад неведомой цивилизацией галактических странников, еще сильны и способны сдержать Великого Ри`йа — проклятого бога, рожденного под Пульсирующей Звездой в лучах Синего Солнца в Иной Вселенной. Одного из тех, кто некогда спустился на Землю, сея разрушения и смерть. Одного из тех, что спят вечным сном, замурованные в самых мрачных и гибельных местах планеты.
…вот свет колонн потух, огромное тело скользнуло обратно в недра пустыни, и тишина накрыла одинокую яму, затерянную среди мертвых земель. И лишь маленький ручеек продолжает все так же медленно наполнять неглубокий бассейн…
Борис Александрович Мышлявцев
ЧУЖАЯ ЧЁРТОВА ЖЕНА
1
В тысяча девятьсот девяносто четвертом Курт Кобейн умер, и мы разъехались кто куда. Исчезло солнце, которое несколько лет притягивало все эту чёртову кучу планет и астероидов. В основном астероидов, крупных личностей среди нас было не так уж и много.
(Но размера Цереры некоторые достигали, и сейчас их имена вполне себе на слуху где-нибудь в провинциальных инди-сообществах, а некоторые даже и на национального уровня площадках. Да, кстати, если кто не знает: Церера — это такой офигенно большой безвоздушный камень, что болтается между Марсом и Юпитером. Видите, спецкурс по астрономии я неплохо усвоил. Это было ещё тогда, когда я учился в частной школе в Новом Корнуолле).
Короче, тусовка наша распалась и растеклась по стране. Да, кое-кто остался и в Сиэтле, и даже в Абердине. Такому, например, как Джейк Пустое Дерево… такому кроме Абердина вообще нигде не место. Он бы зачах в какой-нибудь Калифорнии или, не дай бог, Оклахоме. А возможно, он просто очень быстро заполнил бы свою восхитительную пустоту какой-нибудь редчайшей дрянью, из тех, что похуже героина или амфетоминов. Сидел бы в третьеразредном баре и за дозу запиливал старину Хендрикса. А что, думаете, он не смог бы? Ещё лучше самого Джимми смог бы, пусть земля ему будет пуховой периной, с парой девочек на этой перине. Запиливал бы, а потом в какой-нибудь особо паршивый вечер завалил пару тупых уродов в баре, каких-нибудь водителей грузовиков. Из тех, что приходят туда только на голых бабёнок попялиться. Их вальнул бы, а потом и себе, как Курт, засадил бы крупнокалиберным патроном. Потому что всё это дребедень лохматая, и нечего тут.
В девяносто четвертом мы все задумались: а что дальше? Я понимаю — музыканты. У них концертики, гастроли. Сформировался даже целый бренд музыки из Сиэтла. Пять аккордов с фузом, выпущенная клетчатая рубашка, а сверху еще одна, поменьше. Уже неплохо, а иногда нужна ещё пронзительная нота хрипловатым голосом, как бы с надрывом. Вот тебе и здравый гранж. Тем более, что и SONIC YOUTH наших сиэтловских до конца так и не бросали. Как Курта они на большую сцену вытянули, так и еще пару-тройку хороших команд постоянно крышевали. Это сейчас при названии SONIC YOUTH молодняк только лицо покривит, да ещё подумает при этом: это что, группа бой-скаутов, которым покровительствует губернатор? А тогда совместный гастрольный тур с ними означал счастливый билет на самолёт в будущее.
Вы не поверите, но я недавно смотрел видеозапись, где Ким Гордон плачет: на их большой концерт в какой-то стране НИКТО не пришёл. Никто, понимаете? А как по-моему, Ким Гордон — такая красивая девка, что просто туши свет. Как можно не прийти на её концерт? Это просто глупость и свинство.
После того, как Курт себе в рот пулю из ружья отправил, мы с Сесилией были в крутых раздумьях: что нам делать дальше и куда податься. Мне было двадцать три, а жёнушке моей и того меньше: двадцать два. А тут и подвалило это наследство: тётка померла. Я думал, она мне старинный ночной горшок подарит. «Настоящая эпоха Мин, особая технология глазурирования, утраченная после манчжурского завоевания», этим всё и обойдётся. Но в завещании она черным по белому написала: отдать, мол, всё движимое и недвижимое, моему родному и нелюбимому ничуть племяннику.
Я поехал в Плимут «вступать в наследство», а Сесиль тусовалась пока в Сиэтле. В Плимуте я имел пару неприятных бесед с дядей Инеком, но дело того стоило: у тетки остался нехилый домишко, хоть и старый как большой термитник. Дядя, помню, вспылил: мы тебе уже год назад писали, что тётя безнадежна, а ты даже не ответил. И звонки игнорировал. А вот как деньги — так и приехал сразу. Но я ведь не со зла игнорировал. Просто я тётю Эмили с детства терпеть не мог. Это ведь просто какой-то сухарь в юбке! А во рту — кленовый сироп: откроет свой рот, и давай тебя поливать: Иисус то, Иисус сё.
Как пел Курт, «Иисус, а ведь ты не за меня умер».
2
В домишке у тётки — куча барахла разного, вроде картин «американского барокко» (не помню точно, что это значит) и даже смешного столового серебра. Всю эту хрень я решил побыстрее продать, а домиком пока попользоваться. Интересно ведь пожить в фильме ужасов. Ну вот, как всё уладил — так и вызвал Сесиль в Плимут, Массачусетс.
Про Плимут что вам рассказывать? «Мэйфлауэр», первые поселенцы, здесь ковался характер колонистов, будущих американцев, бла-бла-бла. Если вы учились в нормальной американской школе — вам это всё в башку и без меня вбили. На самом деле первые колонисты приплыли намного южнее и намного раньше, но кого это волнует после того, как Юг проиграл свою войну? Вся эта херня насчёт переписывания американской истории хорошо описана в одной книжке парня по имени Дик Брайен. Обязательно почитайте. Он, хоть и фашист — но умный.
Живут у нас почти сплошь белые, и всегда так было, но против рабства мы выступили одними из первых. Так нам рассказывал престарелый учитель истории, мистер Бэйкер. Жалкий такой стручок, безобидный. Очень любил эту свою историю — а мы его обижали, особенно мальчики из семей побогаче. Нет, не все мы его обижали, но я в их числе был. Мы даже фокус с ним устроили почти такой, как в фильме про Тома Сойера. Не буду рассказывать про этот фокус, потому что он от оригинальной версии отличался в более непристойную сторону. Промолчу, а то вы ещё подумаете про меня, что я извращенец какой.
Сам я до улаживания всех дел жил в мотеле. У нас тут куча гостиниц и мотелей на любой вкус, даже для реднеков, ведь место-то очень туристическое! Вот в таком реднековском местечке я и жил, потому как оно дешевле. Наш семейный адвокат, мистер Торсон, всё устроил наилучшим образом. И вот, второго февраля тысяча девятьсот девяносто пятого я въехал в это «кладбище домашних животных», то есть тёткин каменный двухэтажный дом.
Во-первых, там и вправду была пара чучел: облезлый кабанчик, а еще — набитая соломой сова, у которой во время звонка зажигались красным светом глаза.
Поделиться книгой: