Помоги проекту - поделись книгой:
Увы, оценочный элемент просачивался во все эти противоположности. Сейчас, используя термины первых глав этой книги, я могу дать формулировку:
Но как это выразить одним словом? Ненасытимые? Напористые? Пробивные? Необузданные?
Русская литература уже на первых своих шагах вглядывалась в это противостояние. Именно оно отражено Фонвизиным в коллизии Простаковы и Скотинины против Стародума и Правдина, Грибоедовым — в образе Фамусовской Москвы, объявляющей высоковольтного Чацкого сумасшедшим.
Устав ломать голову, я решил оставить первоначальные обозначения, иногда дублируя их понятиями «близорукие против дальнозорких». Всё же и дальнозоркость, и близорукость представляют собой
В сегодняшнем интеллектуальном мире догматы равноправия, недопустимости дискриминации, равенства всех перед законом настолько сильны, что очевидный факт врождённого неравенства людей по энергии, талантам, умственным и художественным способностям упорно затушёвывается, отодвигается на задний план, замалчивается. Между тем именно врождённое неравенство порождает многие социальные разногласия, конфликты, катаклизмы.
На заре цивилизации одним из важнейших шагов прогресса был тот момент, когда человек научился запасать пропитание на завтрашний день. До этого вся еда, которую удавалась добыть, поедалась немедленно. Американцы ещё застали индейские племена охотников, которые вели себя именно таким образом. Если среди них и появлялись «дальнозоркие», оставлявшие недоеденную оленью ногу «про запас», остальные должны были смотреть на них как на опасных нарушителей установленных обычаев. Правомочно предположить, что судьба таких была нелегкой, что близорукое большинство соплеменников предпочитало отнять у дальнозорких их запасы и отбросить заботу о завтрашнем дне.
Земледелие великих цивилизаций древности — Египта, Индии, Китая — было ирригационным. Совместные труды по строительству каналов требовали невероятных познаний, прозорливости, чёткого планирования, которое могло быть осуществлено только дальнозоркими, то есть высоковольтными. Недаром Библейская легенда об Иосифе приписывает ему — мудрому иудею — предложение заполнять житницы заранее на семь грядущих неурожайных лет.
Пока государство устроено более или менее стабильно, высоковольтные имеют возможность проявлять свою энергию и прозорливость, проникать в верхние слои управления хозяйством, торговлей, административными учреждениями, храмами и университетами. Происходит социальное расслоение, в значительной мере отражающее врождённое неравенство людей по заложенному в них потенциалу. Но там, где есть расслоение, неизбежно поднимет голову вражда.
Ненависть бедных к богатым, простолюдинов к аристократам, крепостных к помещикам, управляемых к правителям проявляла себя так много раз бунтами и мятежами, что историки имели возможность досконально изучить её. Но цепь революций начала 20-го века, сломавших государственные постройки многих многонациональных империй (Испанской, Турецкой, Российской, Австрийской, Германской), разрушила сословные перегородки, перемешала все слои населения, обнажила «гроздья гнева», ранее остававшиеся скрытыми под другими обличьями.
С особой наглядностью лозунг «кто был ничем, тот станет всем» воплотился в Сталинской России. Уже десятилетним я недоумевал, за что в нашей коммунальной квартире соседка Носикова, переселившаяся в Ленинград из деревни, так ненавидит и изводит бранью соседку Надежду Михайловну Черняеву — добрейшую тихую старушку «из бывших», вся вина которой состояла в правильной русской речи и вежливых манерах.
С началом взрослой жизни такая же иррациональная ненависть начала опалять и меня самого, и многих моих друзей в самых неожиданных ситуациях. Каким-то образом вахтёр в институте, гардеробщица в библиотеке, кондуктор в трамвае, проводник в вагоне, банщик в общественных банях, официант в столовой опознавали в нас «чужаков» и не пытались скрыть своего отвращения к «антылигэнтам». Мы были одеты так же бедно, как остальные, послушно стояли во всех очередях, жили в коммуналках, давились в трамваях и автобусах, не пытались выделяться или требовать привилегий. По каким же приметам меня и мне подобных вычисляли те, «кто был раньше ничем»?
Историкам и социологам нелегко было выделить этот феномен в бурлящем потоке повседневной жизни, так насыщенной переменами. Зато на него вскоре откликнулись самые чуткие писатели. Один за другим начали выходить в свет романы-антиутопии, описывающие некое государство, в котором необоснованным преследованиям и казням подвергаются люди виноватые лишь в том, что они чем-то отличаются от остальных сограждан.
У Кафки в «Процессе» (опубликован в 1925) отличительным свойством оказывается открытость чувству вины, которая и заставляет главного героя снова и снова являться на заседания трибунала. («Суду от тебя ничего не нужно. Он принимает тебя, когда ты приходишь, и отпускает, когда уходишь.»[43])
У Набокова в «Приглашении на казнь» (1935) осуждённого Цинцинната Ц. отличает от остальных «непрозрачность», то есть наличие чего-то твёрдого и существенного, чего недодано его соплеменникам.
У Орвелла в «1984» (1949) под арест и пытки попадают те, кто сохранил способность любить.
У Бредбери в «451° по Фаренгейту» (1953) преследованиям подвергаются люди, продолжающие хранить и читать книги.
У братьев Стругацких в «Обитаемом острове» (1969) охотятся за «выродками», которые неспособны впадать в радостное ликование от радиопропаганды, реагирующие на неё, наоборот, головной болью.
Вскоре художественные прозрения писателей получили страшные подтверждения в волнах террора, прокатившихся по коммунистическим странам. Палачи, осуществлявшие раскулачивание, сталинские чистки, ГУЛАГ, китайскую «культурную революцию», уничтожение горожан в Камбодже, пытавшие заключённых в тюрьмах на Кубе, во Вьетнаме, Северной Корее даже не утруждали себя доказательствами «вины» своих жертв, настолько она была им очевидна. Лишённые всех преимуществ богатства, знатности, сословных привилегий жертвы коммунистического террора расплачивались за своё врождённое преимущество: дальнозоркость, высоковольтность. Свидетель и жертва сталинского террора, Осип Мандельштам, дал поэтически исчерпывающую формулу отбора жертв: «У нас убивают правильно: тех, кто не до конца обезумел».
Обвинения, предъявлявшиеся жертвам террора — в шпионаже, заговорах, саботаже, измене, — были вздором и ложью от начала и до конца. Но это только в критериях логики и формальной юстиции. На более глубоком метафизическом уровне они имели свой страшный смысл: высоковольтный, дальнозоркий всегда изменяет своим современникам, становясь на сторону будущих поколений. За это современники и преследуют его, а потомки будут восхвалять и почитать.
Моему поколению повезло войти в жизнь в те годы, когда пик террора уже миновал. Но озлобление и подозрительность близоруких по отношению к дальнозорким доводилось ощущать на себе миллионы раз. Опыт новейшей истории и повседневной жизни я и попытался обобщить в книге «Стыдная тайна неравенства». Она выдержала уже три издания, я получил на неё множество выражений горячего согласия с изложенными в ней идеями. Но так как она обращена только к высоковольтному меньшинству, массового успеха у неё быть не могло.
Однако и высоковольтным нелегко принять строй мыслей, который возрождает лозунг
Пока ты веришь, что тебе противостоит лишь кучка злых и нечестных людей, у тебя остаётся надежда на победу, которая и питает ниспровергательный запал интеллектуальной элиты во все времена во всех странах. Для этой элиты допустить мысль, что в глазах народной массы она сама является опасной нарушительницей покоя и сплочённости, означало бы оказаться лицом к лицу с экзистенциональной безысходностью конфликта между дальнозорким и близоруким. А кому же охота упереться носом в безнадёжность?
Как объяснил уже Томас Гоббс в своём «Левиафане»[45] правительство в государстве берёт на себя обязанность быть арбитром между противоборствующими силами. Высоковольтные тираны Сталин, Мао, Кимирсен, Кастро, Пол Пот и прочие смогли достичь абсолютной власти, именно нарушив эту обязанность, приняв целиком сторону близорукого большинства, пойдя навстречу его уравнительным страстям, его вечно тлеющей вражде к дальнозорким, отдав их полностью на растерзание инстинктам толпы.
В своей слепой ненависти к дальнозорким Сталин доходил до арестов тех, кто пытался предупредить его о готовящемся вторжении Гитлера или что-то делал для укрепления западной границы. В ночь с 21 на 22 июня 1941 года немецкие бомбы уже падали на приграничные районы, командиры запрашивали Москву, но из Кремля им отвечали: «Не открывать ответный огонь! Не поддаваться на провокации!». Я был знаком с человеком, которого арестовали за «антигерманские настроения» в мае 1941, а судили и отправили в лагерь
Но после войны разгулявшаяся тирания столкнулась с неожиданным препятствием. Оказалось, что в условиях военного противостояния с миром капитализма обойтись совсем без дальнозорких просто невозможно. Ведь только они умеют двигать вперёд научно-технический прогресс, только они способны разрабатывать всё новые и новые модели бомбардировщиков, ракет, танков, подводных лодок. Что же делать? Неужели снова давать им руководящие посты в управлении индустриальным государством?
«Нэ дождётэс, — сказал кремлёвский кормчий. — Расстрэлыват болше нэ будэм, но посадым работат за колучей проволокой.»
Создание специальных лагерей для научно-технических работников, «шарашек», описанных Солженицыным в романе «В круге первом», было, конечно, изуверским решением проблемы, вполне достойным изворотливого ума «лучшего друга учёных всего мира». И у нас нет никакой гарантии, что в будущем новые тираны не попробуют возродить подобную практику. Это же так удобно! Посаженный за решётку умник больше не представляет угрозы для коммунистического или мусульманского единодушия, а работу свою делает исправно, потому только, что не может существовать без творческой деятельности, без утоления жажды самоутверждения.
Границы послевоенного мира в огромной степени формировались тем, куда успели дойти танки победителей. Но внутренний импульс душевного настроя отдельно взятого человека играл немаловажную роль в том, как и куда разбегалось население разорённых стран. Жажда самоутверждения сильнее горит в душах высоковольтных, поэтому они прилагали все силы к тому, чтобы перебежать, просочиться из Восточной Германии в Западную, из Северной Кореи — в Южную, из материкового Китая — на Тайвань и в Гонгконг, из Северного Вьетнама — в Южный. Низковольтный больше ценит сплочённость, поэтому он охотнее поддавался обещаниям «справедливого коммунистического рая» и оставался там, где жил. Это различие и предопределило сгущение дальнозорких в антикоммунистическом лагере, и, как следствие, — разницу политических режимов в расколовшихся странах в период холодной войны.
Думается, «скрытые гроздья гнева» будут играть большую роль и в том, что происходит сегодня. В десятках народов, находящихся в процессе перехода от земледельческой стадии к индустриальной, неизбежно возникнет раскол между дальнозорким меньшинством, созревшим для перемен, и близоруким большинством, сплочённым ненавистью к индустриальному миру. Именно из рядов этого большинства выпрыгивают десятки, сотни, тысячи воинов-террористов, для которых взорвать себя вместе с «врагами» — верный путь к доступному ему бессмертию. И страшен будет момент, когда какой-нибудь новый Бин Ладен сумеет сплотить их в миллионную армию.
Скрытые гроздья гнева, описанные в этой главе, имеют одинаковую природу и в микрокосме человеческой души, и в макрокосме мировой истории: и там, и там бушует жажда мести за собственную второсортность. Именно с этим связана огромная миротворческая и цивилизующая роль христианства, которое провозгласило, что перед Богом все равны. «Что высоко у людей, то мерзость перед Богом», говорит Христос и этим отменяет все человеческие шкалы неравенства, дарует каждому надежду стать «сыном в доме Отца Небесного».
Близорукость может проявляться не только в том, что человек отказывается или не может заглянуть далеко вперёд. Взгляд назад тоже может быть искажён и затуманен различными миражами. Даже учёный, искренне интересующийся прошлым своего народа, других племён, всего человечества, вглядывается в открывающиеся ему картины как в музейные экспонаты, как в статичные диковины, как во фрагменты развлекательных зрелищ. Допущение, что из этих картин можно узнать о том, что ждёт мир в ближайшие годы, будет, скорее всео, объявлено антинаучной мистикой.
Или поэтической вольностью. Как у Пастернака, который во всех поэмах о российских революциях 1905 и 1917 годов сопоставляет их с образами и катаклизмами далёкого прошлого:
Получив «охранную грамоту» от поэта, отправимся в «былое» с надеждой разузнать в его пещерах и лабиринтах, что ждёт нас впереди.
Часть вторая
ПОЖАРЫ ВОЙНЫ
II-1. Племена воюют друг с другом
С другой стороны, пусть поймёт народ,
Ищущий грань меж добром и злом:
В какой-то мере бредёт вперёд
Тот, кто, по виду, кружит в былом.
В сознании жителей современного индустриального мира межплеменные войны представляют собой феномен далёкого прошлого, интересный только для историков, этнографов, энтропологов. Освещая этнические конфликты наших дней, пресса старается сделать их более понятными для читателя, используя политические ярлыки, которые племена присваивают себе, вступая в военное противоборство. Но вдруг в 1994 году в африканской стране Руанде произошла межплеменная бойня такого масштаба, что её суть невозможно было спрятать под завесу политического лексикона. В течение ста дней члены племён хуту и тутси убивали друг друга со скоростью, в пять раз превышавшей скорость убийств в немецких лагерях смерти в годы Второй мировой войны. Около миллиона человек, без применения оружия массового поражения, были зарублены, застрелены, сожжены заживо.
В большинстве гражданских войн, текущих сегодня в странах Азии и Африки, элемент племенной вражды оказывается доминирующим. Во время вторжения советских войск в Афганистан (1979–1987) муджехеддины не представляли собой единую национальную армию, но «состояли из полутора тысяч различных групп, объединявшихся по племенному, этническому или лингвистическому признаку. Иногда они объединялись друг с другом, чтобы противостоять Советам, но редко были инициаторами атаки. Подчинялись эти группы своим местным лидерам. Когда они везли на свои базы оружие, поставляемое им ЦРУ через Пакистан, было гораздо больше шансов, что на них нападёт соперничающая группа, а не российские войска. В результате, почти половина оружия никогда не использовалась в боевых действиях, а превращалась в объект продажи, на котором зарабатывали политические лидеры, укрывавшиеся в Пешаваре».[49]
В соседнем Пакистане центральная власть с трудом сдерживает постоянно вспыхивающие конфликты между синдами, пенджабцами, пуштунами, белуджистанцами. Горные районы северо-запада страны стали практически недоступны для правительственных войск, талибы обосновались именно там под покровительством местных шейхов и совершают оттуда свои рейды в Афганистан. Нестабильность усугубляется и тем, что уже три лидера страны подряд погибли насильственной смертью,[50] президент Мушарафф чудом выжил после нескольких нападений убийц-смертников.
Межплеменные конфликты между сикхами, тамилами, бенгальцами, гуджаратами и прочими вспыхивают и в Индии. Когда такое происходит в двух странах, имеющих термоядерный арсенал, это не может не тревожить цивилизованный мир. Поэтому именно сейчас представляется весьма важным заняться изучением племенной структуры и племенной ментальности, как они проявляли себя на протяжении всей мировой истории.
Но как мы можем исследовать далёкое прошлое народностей, не имевших письменности, не пользовавшихся календарём, не оставивших строений, скульптур, изображений? Даже если они жили по соседству с земледелческими цивилизациями, летописцы и путешественники вряд ли решались оставлять свои защищёные города и отправляться в степи, леса и пустыни, где военные конфликты между кочевниками вспыхивали непредсказуемо и любой пришелец считался законным объектом для нападений?
Материалом для историка могут служить только раскопки захоронений, древние мифы, песнопения, наскальные рисунки. И в этом плане бесценным источником оказываются предания древних иудеев, собранные в Ветхий завет. Именно там сохранился скрупулёзный отчёт о кочевом периоде иудейских племён от исхода из Египта до создания собственного земледельческого царства (13–10 века до Р.Х.).
Особенно важной в этом плане является Книга Судей, которая переполнена рассказами о междуусобиях израильских колен. Вот колено Ефремово обозлилось на колено Галаадское и вознамерилось убить судью Иеффая. «И собрал Иеффай всех жителей Галаадских, и сразился с ефремлянами и побили жители галаадские ефремлян… И пало в то время из ефремлян 42 тысячи» (Судьи, 12: 4, 6).
Здесь сражаются племена, имеющие одну веру и один язык. Лишь по ничтожным отличиям выговора им удаётся отличать чужаков от своих. «И перехватили Галаадитяне переправу через Иордан… и когда кто из уцелевших ефремлян говорил: «позвольте мне переправиться», то жители Галаадские говорили ему: «Скажи шибболет (колос)». А он говорил: «сибболет» и не мог иначе выговорить. Тогда галаадитяне закалывали его у переправы через Иордан». (Судьи, 12:5–6).
Колено Израиля получает санкцию на войну против колена Вениамина у самого Господа. Потеряв уже 22 тысячи в боях «пошли сыны Израилевы и плакали перед Господом до вечера, и вопрошали Господа: вступать ли мне ещё в сражение с сынами Вениамина, брата моего? Господь сказал: идите против него. И подступили сыны Израилевы к сынам Вениамина во второй день. Вениамин вышел против них из Гивы во второй день, и ещё положили на землю из сынов Израилевых 18 тысяч человек, обнаживших меч» (Судьи, 20:23–25).
В конце концов Израиль побеждает колено Вениамина. «Всех же сынов Вениамина, падших в тот день, было 25 тысяч человек, обнаживших меч, и все они были мужи сильные» (Судьи, 20:46). Но когда свирепость вражды ослабевает, победители способны на раскаяние. «И пришёл народ в дом Божий, и сидели там до вечера пред Богом, и подняли громкий вопль, сильно плакали. И сказали: Господи, Боже Израилев! Для чего случилось это в Израиле, что не стало теперь у Израиля одного колена?» (Судьи, 21:2–3).
Господь безмолствует, но израильтяне сами придумывают довольно своеобразный план исправления содеянного. Вот жители Иависа Галаадского не приняли участия в очередном походе. Мы их за это накажем: всех перебьём, а девиц их отдадим в жёны уцелевшим вениамитянам, чтобы они плодились и пополняли свои потери. «И послало туда общество 12 тысяч человек, мужей сильных, и дали им приказание, говоря: идите и поразите жителей Иависа Галаадского мечом, и женщин, и детей… Всякого мужчину и всякую женщину, познавшую ложе мужчины, предайте заклятию. И нашли они между жителями Иависа Галаадского 400 девиц, не познавших ложа мужского, и привели их в стан Силом, что в земле Ханаанской… Тогда возвратились сыны Вениамина, и дали им жён, которых оставили в живых из женщин Иависа Галаадского» (Судьи, 21:10–14).
В описании межплеменных конфликтов сравниться с Ветхим Заветом может только великий Геродот. В 5-ом веке до Р.Х. он попытался собрать воедино доступные афинянам сведения о племенах, обитавших на Ближнем Востоке, в Средней Азии, в причерноморских и прикаспийских степях. Из его трудов, например, мы кое-что можем узнать о скифах — племени, которое в течении многих веков было грозой для всех соседей, но так и не сумело основать собственное государство. Оказывается, они были весьма неоднородны и находились на разных стадиях освоения земледельческими навыками.
«Самые западные скифские племена обитают к северу от Чёрного моря — каллипады и ализоны. Они находятся под влиянием греков и выращивают зерно, лук, чеснок, чечевицу и просо. Племена к востоку от ализонов тоже обрабатывают землю, но урожай не съедают, а продают. Между Бугом и Днепром обитают неурианы, а что к северу от них — никто не знает».[51]
Между Днепром и Доном обитали скотоводы, именуемые «королевские скифы». Эти презирали земледельцев и считали их своими рабами. Геродот подробно рассказывает о нападениях скифов на Мидию, Урарту, Ассирию, Персию, даже Египет, но сведений о межплеменных войнах почти не приводит. Зато у него подробно описано, как сурово карались отступники, пытавшиеся перенять греческие обряды и поклоняться греческим богам.
«Скиф по имени Аначарсис посетил множество стран и приобрёл репутацию мудреца. Но острове в Геллеспонте он наблюдал жертвоприношения в честь Матери Богов, и дал обет принести ей такие же жертвоприношения, если благополучно вернётся домой. Когда он вернулся и тайно выполнял свой обет в густом лесу, его заметил один соплеменник и донёс царю Саулису. Царь увидел Аначарсиса, приносящего эти жертвы, и собственноручно застрелил его из лука».[52]
Исследователи захоронений первоначально исходили из предположения, что наличие в могиле оружия указывало на мужской пол покойника. Но с середины 20-го века стали внимательнее обследовать скелеты, и оказалось, что нередко с оружием хоронили и женщин. В одном женском скелете даже нашли наконечник стрелы, застрявший между рёбрами. «Около сорока таких захоронений обнаружено на сегодняшний день на скифских землях к западу от Дона; к востоку, на территории, которую Геродот называл Сарматией, 20 % обследованных могил 5–4 веков до Р.Х. содержат оружие рядом с женскими скелетами».[53] Не отсюда ли пошла легенда об амазонках?
Жизнь персидских племён до того момента, как они, объединённые царём Киром, вторглись в Вавилон, тоже мало известна. Геродот лишь сохранил их названия. «Доминировали среди персидских племён пасарагады, марафиане и маспианы. Пасарагады превосходят всех по знатности, из их клана ахеменидов выходят персидские цари. Названия других племён: панфилаи, дерусии и германии (эти три обрабатывают землю), и даи, мардианы, дрописы, сагартиане (это кочевые племена)».[54]
Афинские историки 5-го века до Р.Х. мало интересовались жизнью балканских племён, обитавших в горах Фракии, Иллирии, Македонии. Было известно лишь, что все эти линкистийцы, пэоны, оресты, тимофейцы свирепо враждовали друг с другом вплоть до того момента, когда отец Александра Великого, царь Филип, сумел объединить их под своей властью, научил воевать не толпой, а несокрушимой фалангой и повёл на завоевание Эллады (середина 4-го века до Р.Х.).[55]
Выше я уже не раз цитировал книгу Юлия Цезаря «Записки о Галльской войне». Его талант историка был равен его таланту политика и полководца. Но он описывает галльские и германские племена, уже находящиеся в постоянном противоборстве с Римской республикой, поэтому к его книге я вернусь в следующей главе. То же самое — знаменитый труд Эдварда Гиббона «Упадок и падение Римской империи». В нём обильно использованы исследования Тацита (50-120 по Р.Х.), в том числе и его отчёты о междуусобиях германских племён.
«Их тактика боя включает возможность отступления, с тем чтобы потом возобновить атаку, — трусостью это не считается. Тела погибших они всегда уносят с поля боя. Самое позорное деяние у них — потерять или бросить щит в разгаре схватки. Таких лишают права участвовать в совете и в священных ритаулах, многие потом предпочтут покончить с собой, чем терпеть такое унижение».[56]
«Если племя долго живёт в состоянии мира, благородные юноши покидают его и присоединяются к тем, кто воюет. Бездействие мучительно для этой расы, они рвутся к воинской славе, которая одна и является их наградой за смелость в гибельной битве. Убедить их заняться земледелием и ждать целый год урожая невозможно. Тем более, что они считают трусостью и глупостью добывать потом то, что можно добыть кровью».[57]
«Раньше у германцев доминировали тенктеры и бруктеры; но теперь их вытеснили чамави и ангриварии, которые почти полностью истребили их с помощью других племён, находившихся под их властью. Мы наблюдали за этим конфликтом с чувством удовлетворения. Около шестидесяти тысяч погибло и не от римских мечей. Нам остаётся только молиться, чтобы племена, раз уж не могут полюбить нас, продолжали ненавидеть друг друга. Империя будет продолжать своё движение вперёд, и нет для неё лучшего подарка, чем раздоры её врагов».[58]
Увы, в свирепых межплеменных раздорах закаляется воинский дух и воинская умелость. И в какой-то момент, по неизвестной причине, вчерашние враги обнаруживают, что если перестать убивать друг друга, можно объединиться и обрушить свою военную мощь на окружающий мир.
До появления пророка Мухаммеда арабские племена на Аравийском полуострове враждовали свирепо. «Каждое племя бедуинов жило своей особой жизнью и находилось в постоянной войне со всеми остальными. Примирение между ними казалось невозможным… Но ко дню своей смерти в 632 году Мухаммед сумел собрать почти все племена в единое братство мусульман».[59]
Ах, как важно было бы нам разузнать, каким образом ранее безвестные племена вдруг превращаются в непобедимых покорителей могучих империй — македонцев, арабов, норманов, монголов, турок! Никому из европейских историков или путешественников не довелось проникнуть в мир скандинавских племён, когда все эти раумы, рюги, хорды, тренды, халейги воевали только между собой и лишь готовились к атакам на земледельческие государства. Однако из сохранившихся песнопений скальдов мы можем получить ясное представление о том, что уже тогда военные подвиги были главным наполнением жизни викингов-варягов, главным способом утоления всех трёх главных страстей человека.
О междуусобиях монгольских племён накануне нашествия на Китай мы имеем лишь обрывочные сведения из китайских, персидских, арабских источников. Известно, что племена меркид, тайчут, юркин, татар и другие постоянно воевали друг с другом, и побеждённые становились вассалами победителей, Революционное преобразование, совершённое Чингиз-ханом, состояло в том, что он стал присоединять покорившихся к своему племени. Он даже уговорил свою мать усыновить мальчика из племени юркин, и этот поступок имел большое символическое значение. Теперь открывался путь для слияния ранее враждовавших племён под командой одного вождя.[60]
По-настоящему структура племенной организации во всех её бесчисленных модификациях открылась европейцам лишь тогда, когда их каравеллы, бриги, шхуны достигли берегов обеих Америк, Карибского архипелага, Африки, Австралии. При этом обнаружилось, что большинство племён практиковали людоедство. «В Африке человеческая плоть продавалась на рынках, похороны были неизвестны. На Соломоновых островах людей покупали, чтобы откармливать их для еды, как свиней. На Таити старый полинезийский вождь объяснял особенности своей диэты: “Когда белого человека хорошенько пожаришь, он по вкусу напоминает бананы”. Но жители Фиджи жаловались, что мясо у белых слишком жёсткое и солёное, полинезийцы на вкус лучше».[61]
Белых пришельцев также поражало полное отсутствие понятия собственности у туземцев. «Миссионер, живший среди американских индейцев сообщал, что они обращаются друг с другом с такой добротой и заботливостью, каких не увидишь у цивилизованных народов. Это происходит от того, что у дикарей даже нет слов «твоё» и «моё», тех слов, которые, по мнению Иоанна Златоуста, гасят в наших сердцах огонь доброты и разжигают пламя жадности… Они скорее лягут спать голодными, чем придержат для себя то, что может понадобиться нуждающимся собратьям».[62]
Если испанские и португальские колонизаторы интересовались, в первую очередь, золотом, серебром, пряностями, приплывшие позже них англичане, шотландцы, французы имели в своих рядах также миссионеров и проповедников слова Божьего, которые не боялись жить среди дикарей, чтобы нести им свет христианской истины. Они-то и стали главным источником наших знаний об укладе и обычаях американских индейцев.
Две мировые войны ХХ века тянулись примерно по пять лет каждая. В истории Средних веков кровавый след оставила Тридцатилетняя война (1618–1649) между католиками и протестантами и Столетняя война (1337–1453) англичан с французами. Противоборство американцев с индейскими племенами можно назвать Трёхсотлетней войной — с прибытия в Массачусетс корабля «Мэйфлауэр» (1620) до дарования индейцам прав американского гражданства (1924). И все эти триста лет не утихали военные конфликты между различными племенами, рассыпанными на огромной территории от Атлантического до Тихого океанов.
Племена эти говорили на разных языках, сильно отличались друг от друга поверьями, обычаями, внешним видом, устройством жилищ, но были похожи в одном: каждый мужчина в племени был прежде всего воином. «Чтобы получить какой-то авторитет, собственность, уважение, даже возможность жениться юноша должен был отличиться на «тропе войны»… Охота была его трудовым занятием, но война была его страстью, спортом, полем для подвигов. Орудия, используемые им для охоты, были теми же самыми, которые он использовал на войне. Превратиться из убийцы бизонов в убийцу людей было для него делом минуты».[63]
Все попытки белых американцев установить мирные отношения с племенами или мирить враждующие племена проваливались из-за одной и той же причины: вождь имел власть над своими соплеменниками только тогда, когда он вёл их на бой. Он мог быть даже искренним, заключая очередное перемирие с белыми, но он не имел возможности удержать горячую молодёжь от таких замечательных подвигов, как грабежи, похищения, убийства, сдирание скальпов. Никакой вождь не мог наказать нарушителя мира или выдать его для наказания врагам. «Если бы он сделал это, родственники выданного смельчака, исполняя священный обычай кровной мести, могли бы убить его самого».[64]
Теодор Рузвельт, до того как он стал президентом США (1901), много лет изучал историю отношений с индейцами и опубликовал шеститомное исследование под названием «Как был завоёван Запад».[65] В нём он рассказывает, как однажды англичанам удалось выступить мирными посредниками в войне между индейцами племени крик и племени чероки. «По заключению перемирия вождь криков сказал англичанам: “Вы потратили столько усилий, сидя в наших дымных хижинах. Вот погодите: вскоре наша горячая молодёжь, лишившись возможности убивать чероки, перекинется на вас”. Его предсказания оправдались. Молодые крики начали нападать на поселения белых… Поэтому в войну между чоктау и чикасау англичане уже не вмешивались».[66]
Другие миротворческие попытки состояли в том, что белые вознаграждали враждовавшие племена за прекращение военных действий. Индейцам нравилось получать подарки. Но как они могли заставить белых расщедриться, если между ними воцарялся мир? Естественно, они затевали новые бои, мирились, получали вознаграждение и так далее. Когда в наши дни Нобелевскую премию мира вручают таким лидерам, как Анвар Садат (1978) или Арафат (1997), она играет такую же роль: приз за временное — и, увы, недолгое — примирение.
Всё же в какой-то момент миссионерам квакеров в Пенсильвании удалось увлечь своей проповедью индейцев племени делавер и обратить их в христиан, исповедующих завет непротивления злу насилием. Эти обращённые получили название «Моравские братья». Результаты были плачевными: воинственные племена приплывали на пирогах издалека, чтобы потешить свою кровожадность на «непротивленцах». «Так как любая агрессия оставалась безнаказанной, удары сыпались на тех, кто их меньше всего заслуживал. Ни одна другая колония не понесла таких позорных поражений в попытках справиться с индейской проблемой, как Пенсильвания».[67]
Миссионеры выбрали объектом своей проповеди делаверов, потому что те казались наиболее готовыми к переходу от охоты к земледелию. «Сельское хозяйство было основой экономики делаверов. Они выращивали кукурузу, бобы, тыквы, кабачки, табак…».[68] Но им было совершенно чуждо понятие индивидуального владения землёй. Когда белый фермер, поселившийся по соседству и заплативший им за выпас, упрекнул их за то, что они выпускают свой скот на его луг, они не могли понять, о чём он говорит. «Для них дарующая жизнь земля была такой же неделимой, как воздух, солнечный свет, вода в реке».[69]
На примере судьбы этого племени очень хорошо видно, какими опасностями грозило оседание на землю. На время посевных и уборочных работ делаверы должны были оставаться в своих селениях, и этим пользовались их давнишние враги — племя минква. Покрыв сотни миль, оно приплывало в пирогах по реке Саскэхуана и беспрепятственно грабило и убивало мирных земледельцев. Путешественник Де Врис однажды встретил группу делаверов, уцелевших после набега, спрятавшихся в лесу. Они рассказали, что все их запасы зерна были разграблены, дома сожжены, погибло около девяноста человек.[70]
Всюду, где белые пытались помогать индейцам освоить земледелие, соседние племена враждебно относились к этим усилиям. «Племя Красные Палки во время нападений разрушало построенные мельницы, ткацкие станки, вырезало скот и всячески демонстрировало ненависть к новому образу жизни».[71]
Самым крупным объединением племён был Союз шести наций — мохоки, онейда, онондага, каюга, сенека, тускарора, известный под общим именем ирокезы. Они обитали между Охайо и Великими озёрами. Им платили дань покорённые племена, даже находившиеся далеко к югу. Один из вождей сформулировал эти отношения таким образом: «Мы, мохоки — мужчины, это установлено свыше, а вы, делаверы — женщины, вы не созданы быть мужчинами, поэтому вы будете у нас в подчинении».[72]
До прибытия европейцев индейцы не имели лошадей и не умели изготавливать металлическое оружие. И то, и другое начало просачиваться к ним уже в 16 веке, с мексиканских территорий оккупированных испанцами. Это произвело настоящую революцию в охотничьих приёмах и в тактике войны. Межплеменные стычки стали гораздо более кровопролитными.
Скачок технического прогресса произвёл такой же эффект, какой имел место четыре века спустя, когда автоматическое оружие стало попадать в руки красных кхмеров, муджахидов, талибана, хамаса, тутси и хуту. Обновив свой арсенал, конфедерация ирокезов обрушилась всей мощью на племя гуронов, обитавшее на восточных берегах озера Гурон. «Они не представляли никакой опасности для ирокезов, но по причинам непонятным до сего дня, те выбрали их объектом нападений. Начиная с 1630 года, около 45 лет тянулась война, которая превратила когда-то сильное племя числом 22 тысячи человек в оборванную кучку беглецов, искавших укрытия в лесах Верхних озёр. Но и сами ирокезы понесли тяжёлые потери: число их воинов сократилось с 3000 до 1400».[73]
Все, кто писал о войнах индейцев, не могли обойти тему их обращения с пленными. Несчастных подвергали таким пыткам, рядом с которыми бледнели сцены Дантова ада и испанской инквизиции. Для начала пленнику устраивали «бег сквозь строй». «Ему указывали на покрашенный столб посреди деревни и приказывали бежать к нему между двух шеренг мужчин, женщин и детей. Каждый из них держал в руке топор, палку, нож или что-то ещё и пытался нанести удар бегущему. Если тот падал, его добивали на земле. И это не было наказанием, а скорее весёлым развлечением для всей деревни».[74]
Зрелище чужих мучений доставляло большое удовольствие туземцам. «Они танцевали, смеялись, напевали под вопли пленников, которых жарили привязанными к столбу; кусок за куском вытягивали из человека внутренности; сдирали кожу с живых и обрубали конечности. На глазах у матерей они разбивали головы детей о стволы и выбрасывали их тела в кусты. Женщин обнажёнными валили на землю и протыкали насквозь их тела заострёнными палками; другим отрезали груди и разрубали пополам».[75]
Празднование победы непременно включало в себя какие-нибудь окровавленные атрибуты. Когда шайены отмечали победу над племенем шошон (1868), они танцевали вокруг костра, «украшенные кровавыми трофеями. Один размахивал ободранной рукой шошонской женщины; вождь Высокий Волк гордо щеголял в ожерелье из высохших человеческих пальцев; другой воин прижимал к груди кожаный мешок, в котором было двенадцать правых рук, отрубленных у шошонских младенцев… Над их головами, в свете костра, плескались свежие скальпы, привязанные к копьям и к веткам деревьев».[76]
Другая трёхсотлетняя война земледельцев с охотниками и скотоводами тянулась в те же годы в другом полушарии, на восточных и южных границах империи Российской. Уже в конце 15-го века царь Иван Третий отправил пятитысячную армию на покорение территорий между Уралом и Обью. «Местные вожди уйгуров и вогулов, прибывшие на оленьих упряжках, поспешили выразить покорность завоевателям. Было захвачено около сорока поселений, в плен попали около тысячи туземцев, включая полсотни князьков».[77]
Продвигаясь дальше на восток, Россия покоряла многочисленные племена, живущие по берегам Оби, Енисея, Ангары, Амура, дошла и до Тихого океана и Камчатки. Как и в Америке, мех был главной добычей завоевателей. Но если американцы получали его в результате торгового обмена, русские просто обкладывали туземцев данью и сурово карали «за невыполнение нормы».[78]
Несмотря на многовековые контакты, внутренняя жизнь пограничных племён была мало известна русским путешественникам и летописцам. Если в Америке передовую линию обороны от набегов держали вольные поселенцы, осваивавшие земельные участки и строившие городки и форты, то в России та же роль выпала на долю казаков.
Казачество можно считать уникальным явлением российской истории, не встречающимся у других народов. Их курени составлялись из пёстрой смеси беглых крестьян, дезертиров из русской армии, староверов, не принявших церковные реформы патриарха Никона в 17-ом веке. Они селились по берегам рек — Дона, Волги, Урала (Яика), Кубани, Терека. Жили в основном охотой, рыболовством, скотоводством, грабежами, но с начала 18-го века начали активно осваивать земледелие. Их боевые качества ценились очень высоко. На своих ладьях они решались нападать даже на турецкий флот в гавани Стамбула.[79] Российские предприниматели на Урале нанимали их для охраны, а цари Михаил и Алексей Романовы стали даже поручать им охрану границ и платить за службу порохом, солью, мукой, сукном.
Конечно, среди казаков не было образованных людей, которые могли бы собирать сведения о жизни соседних кочевых племён. Все эти буряты, тунгусы, черемисы, башкиры, калмыки, татары, ногайцы были для них лишь опасными и непредсказуемыми врагами, которые нападали каждый год, убивали тысячи и уводили в плен для продажи в рабство десятки тысяч.
Даже в 18-ом веке неинформированность русского правительства в отношении соседних племён приводила к парадоксальным ситуациям. «В 1785 году Екатерина выпустила указ о веротерпимости, и соответственно приняты были меры для образования киргизов. Исходя из предположения о том, что киргизы исповедовали ислам, к ним были посланы из Казани муллы, чтобы преподавать в открывшихся школах. Также строились мечети и каравансараи для паломников. На самом деле киргизы в то время были язычниками-шаманистами. Получилось, что христианская Россия тратила немалые средства для пропаганды мусульманства, о чём впоследствии должна была пожалеть».[80]
Племена Северного Кавказа в течение многих веков оставались в относительной изоляции, защищённые своими горами от империй, нависавших над ними с севера и с юга. Но в конце 18-го века произошло событие, в корне изменившее ситуацию: Грузия, устав от конфликтов с агрессивными мусульманскими соседями — Турцией и Персией, — попросила русского императора принять её под своё покровительство. Теперь, чтобы защищать новых подданных и установить с ними экономические, культурные и административные связи, необходимо было создать сеть коммуникаций, которые неизбежно проходили по территории, занятой черкесами, ингушами, дагестанцами, чеченцами, осетинами, кабардинцами, адыгейцами и прочими воинственными народностями. Началась долгая война, прерванная только воцарением безжалостных большевиков в России в 1921 году и возобновившаяся сразу после падения коммунизма в 1991.
Снова мы сталкиваемся с большим белым пятном в царстве Клио. Наши знания о том, как жили эти племена до начала 19-го века, очень скудны. Российские генералы и администраторы прежде всего заботились о том, как обезопасить горные дороги и морское сообщение с Грузией по Чёрному и Каспискому морям. Многие племена, уставшие от собственных кровавых междуусобий, соглашались заключать с русскими мирные соглашения, обязуясь не нападать на караваны и отряды, двигавшиеся между поспешно строившимися фортами и укреплениями. Но соблюдались эти соглашения плохо. Любой князёк, днём разыгрывавший миролюбие, ночью мог устроить нападение на российские войска.
Кроме того, «мирные» оказывались беззащитными перед «немирными», объединившимися к началу 1840-х под началом знаменитого имама Шамиля. «Не только истинные симпатии жителей Чечни были на стороне Шамиля, но и страх он внушал больший, чем русское начальство, от которого в конце концов можно было уйти в горы. Шамиль же был беспощаден к отступникам, и защитить их русские власти не могли. Поэтому население аулов, через которые проходили всадники Шамиля и его наибов, уходило вместе с восставшими. Уходили и те, кто прежде служил русским, чтобы не подвергнуться немедленному нападению наступающих».[81]
Чтобы изучать народы, находящиеся на племенной стадии развития социума, исследователь должен погрузиться в их среду, выучить язык, облачиться в их одежду, подчиниться их жизненному укладу. Примерно так поступил Лоуренс Аравийский, который в годы Первой мировой войны поселился среди бедуинов Аравии, сумел завоевать их доверие и поднять на восстание против Турецкой империи. Но в наши дни клубки межплеменных отношений во многих странах Азии и Африки остаются такими же загадочными, непредсказуемыми, кровопролитными, а проникновение западных корреспондентов в их среду — таким же трудным и опасным.
Взять в качестве примера Южный Судан. После долгой гражданской войны населяющим его племенам удалось в 2011 году отделиться от Северного Судана. Но как, на какой основе могут они сплотиться в самостоятельное независимое государство? Их верования представляют собой пёструю мешанину из язычества, ислама, христианства, шаманизма. Из возможных политических моделей только выборная демократия получит финансовую поддержку богатых стран. Но ждать, что они смогут выстроить такую сложную социальную конструкцию было бы слишком наивно. Естественно возник вакуум власти, и немедленно загорелись этнические войны между племенами нуба, нуэр, динка и другими. Результат: сотни тысяч погибших, миллионы беженцев, голод и эпидемии.
Ещё более заметную роль племенной фактор играл и играет в текущей уже пятый год гражданской войне в Сирии. Диктатура аловитского меньшинства, возглавлявшаяся отцом и потом сыном Асадами, десятилетия удерживала от взрыва тлеющую межплеменную вражду. Но примеры насильственного свержения диктаторов с помощью НАТОвских бомбардировщиков придали смелости недовольным и подтолкнули на открытое восстание в 2011 году.
«Вооружённые отряды племён ведут борьбу с сирийскими военными на местном уровне. Кроме того, племена Северо-Восточной и Восточной Сирии, например шаммар, баггара, джаббур, дулейм и угайда, имеют тесные и прочные отношения с родственными им племенными группами в Саудовской Аравии и Ираке. Это обстоятельство активно используется Дохой и Эр-Риядом для переправки оружия в Сирию, хотя официально такая траспортировка отрицается. Существуют также убедительные свидетельства того, что иракские племена оказывают помощь оппозиционерам из родственных им сирийских кланов оружием и боеприпасами, а также боевиками».[82]
Сегодня цивилизованный мир объявляет священными два принципа в сфере международных отношений: нерушимость государственных границ и право каждого народа на самоопределение. То, что эти принципы несовместимы, как бы не замечается. Что делать с народом, находящимся внутри какого-то государства, но захотевшим выйти из него и начать независимое существование? Как провести новые границы?
Третий священный принцип: отделившийся народ обязан установить у себя демократический способ правления. Если же он выберет диктатуру, или олигархию, или халифат, или коммунизм, его выбор будет объявлен неправильным, и различными мерами, начиная от экономических и кончая ракетно-бомбовыми, его станут подталкивать в сторону священной демократии. Многие страны Азии и Африки, поспешно сколоченные после двух мировых войн по этим принципам — демократия и независимость каждого этноса, на самом деле представляют собой клубок враждебных племён, которые можно удерживать вместе только сильной центральной властью. Афганистан, Ирак, Пакистан, Нигерия, Руанда, Сомали, Эфиопия начинены взрывоопасной враждой, чреватой таким же извержениями, какие случились уже в Югославии, Ливане, Ливии, Шри-Ланке.
Опасность местных локальных войн состоит в том, что сверхдержавы имеют тенденцию вмешиваться в них. Если бы в 1999 году, на пике конфликта между сербами и косоварами, в Кремле правил не Ельцин, а какой-нибудь воинственный безумец типа Жириновского, он легко мог бы послать в Белград ракеты земля-воздух, а то и несколько эскадрилий «мигов», чтобы защитить «братский сербский народ» от НАТОвских бомбардировок. Если бы в 2013 году американским президентом был Мак-Кейн, а не Обама, Путину не удалось бы уговорить его не бомбить Дамаск, удовлетвориться вывозом химического оружия из Сирии. Этнические столкновения в Кашмире — это постоянно тлеющий фитиль к вспышке очередной войны между двумя термоядерными государствами — Индией и Пакистаном.
Поделиться книгой: