Дорога

— Щей бы горяченьких!

— Н-да-а…

— Слышь, командир, — предложил Хижняк, — отсюда версты четыре до Нижнедевицкого. Я эти места хорошо знаю, приятель там у меня живет. Может, фельдшера найду, ну и поесть, само собой, принесу, а то сержант наш совсем плох.

Все посмотрели на Бельчика, лежавшего на широкой лавке у окна. Грудь раненого высоко вздымалась.

— А если к приятелю твоему сержанта отнести? Пусть у него полежит. Опять-таки помощь медицинскую легче оказать. А сюда фельдшер и не пойдет, испугается.

Все это проговорил Коробков. Сказал, поморгал глазами и сам вроде бы застеснялся сказанного. Молчун он, бухгалтер Коробков Дмитрий Максимович. Редко из него слово выжмешь. Лысоватый, в очках, ямочка на подбородке, всегда выбритый, предупредительный, слова грубого не скажет.

— Поговорю с ним, только сомневаюсь, что он согласится. Семья у него большая, если кто из детишек проговорится, через час все село знать будет. Немцы за раненого небось по головке не погладят, очень просто к стенке прислонить могут.

— Сходить надо, — согласился Свиридов. — Может, и правда медика приведешь. Если не будет соглашаться, ты ему вот что пообещай. — Он расстегнул ремешок, снял наручные часы. — Хорошая машинка, нынешней весной купил. Кого возьмешь с собой?

— Я пойду, — сейчас же вызвался Гусев.

— Сиди, балабол, — остановил его Хижняк, — болтливый ты шибко, аж уши от тебя болят. Коробков, сходишь со мной?

Дмитрий Максимович ничего не ответил, лишь пожал плечами.

— Ну вот и договорились, — расценил его жест как согласие спрашивающий.

Когда они ушли, в землянке на несколько минут воцарилась тишина, потом Гусев вполголоса затянул песню про молодого вора, который тоскует за решеткой и которого на свете никто не ждет. Голос у чего был жидкий. Его бесцеремонно оборвал Рогозин.

— Заткнись! Воет, как резаный…

Он поворочался на соломенной подстилке, потом, потягиваясь, окликнул Никиту Болдырева.

— Эй, ты, как там тебя… — он добавил непечатную кличку, — расскажи, что ли, как в штаны напустил, хоть посмеемся.

Болдырев не ответил.

— Ты, Никита, возьми фляжку да сходи за водичкой, а?

Рогозин откровенно искал, к кому бы придраться.

— Хочешь пить, сходи сам, у меня ноги не казенные, — тихо, почти себе под нос, пробормотал Болдырев.

— Сходишь! Как миленький, а ну шевелись, требуха!

Тот снова проворчал себе что-то под нос, но поднялся и попросил у Свиридова:

— Дайте фляжку, пойду…

Рогозин не сомневался, что Вениамин сейчас вмешается и поменяет роли. Он приготовился к этому, но старший подозвал Гусева.

— Виктор, вот складной нож, пойди нарежь бересты для растопки.

По всем воровским «традициям» Витьке следовало поддержать вора в законе. Но Свиридов не дал ему времени на раздумье, сунул лезвие и обратился к Никите:

— Пойдем, запасем дровишек. Надо как следует одежду высушить.

На зачинщика он не обращал внимания, как будто его вообще не существовало. Пока они ходили за дровами, Рогозин злился и ворочался на жесткой подстилке.

— Завел черт знает куда, — не выдержал он, обращаясь к Сергею. — Не от голода загнемся, так немцы пришьют.

Тот не ответил. Рогозин выругался, встал и начал ковырять в золе палкой. Когда Вениамин разжег огонь, он присел на корточки, проверил карабин, поклацкал затвором и, отставив его в сторону, позвал Гусева.

— Айда, в село махнем. Самогонкой разживемся, да хоть в тепле переспим. Глядишь, повезет — и бабенку какую найдем. Сейчас мужиков нехватка, небось примет кто.

— А что, здесь плохо? — отозвался Витька. — Через часок-другой Хижняк с Коробком вернутся, поесть принесут. Зачем нам раскалываться, лучше уж всем вместе…

Веня, раздевшись по пояс, встряхивал над очагом гимнастерку. Гусев, сняв пиджак и шинель, тоже пытался пристроить их у огня. Рогозин подошел к Болдыреву-младшему.

— Слышь, Серега, дай-ка твою шинель. У меня пиджак совсем на локтях продрался.

Сергей, с трудом сдерживавшийся все это время, вдруг вскипел:

— Чего ради я тебе шинель буду отдавать? За то, что ты выделываешься, как вошь на гребешке, никого, кроме себя, за людей не считаешь? Братан почти на десять лет тебя старше, а ты его за водой, как собачонку, гонишь. Жалко, не меня ты послал, я б тебе, тварь, сказал!

Он стоял, держась одной рукой за стенку, вытянув вперед раненую, обмотанную обрывками рубашки, ногу.

— Война третий месяц идет. Сколько крови каждый день льется, а ты блатного из себя корчишь. Ну-ну, гордись, что полжизни за решеткой провел. Валяй, куда хочешь, только бы морду твою не видеть. Понял?

— Понял.

Шагнул к Сергею. Ударил. Болдырев, лязгнув челюстью, стукнулся о стену и сполз на груду веток, принесенных для очага.

— Еще?

— Я тебя сейчас, тварь фашистская…

Болдырев попытался подняться, видимо, задел раненую ногу, охнул, опять повалился на спину. К нему кинулся Никита.

— Чем он тебя?

Рогозин, отбросив его пинком, наклонился над Сергеем.

— Так, кто я? Как ты меня назвал?..

Вениамин, стряхнув, наконец, странное оцепенение, подошел к ним слегка похлопал «авторитета» по плечу и, когда тот повернулся, коротким резким тычком сбил с ног. Не давая опомниться, поволок к выходу, плечом вышиб ветхую дверь и выпихнул его наружу.

— Охолонись чуток!

— Ну, мент…

Кинулся было на Свиридова, но тот уже молча расстегивал кобуру. Этот жест остановил нападавшего. Веня протянул неопределенно: «Ну-ну», — и, спрятав наган на место, стал прилаживать дверь.

Изгнанный, потоптавшись у землянки, ругнулся и поплелся в сторону деревни, которая редкой россыпью тусклых огоньков виднелась с берега.

6

Приятель Хижняка жил на противоположном краю деревни. В ближнем дворе залаяла собака, побрехав немного, умолкла, но едва двое посланных сделали несколько шагов, как залились, бренча цепями, сразу с десяток псов. Хижняк повел Коробкова в обход, через овраг. Когда через него перебирались, оба измазались в холодной вязкой глине, затвор и ствол винтовки тоже забило, так что на оружие в случае опасности рассчитывать не приходилось.

Того, к кому шли, звали Петром. Ночным гостям он не удивился — наверное, ко всему привык за беспокойные эти месяцы. Позевывая, без лишних вопросов провел в избу, коротко приказал жене собрать на стол, шугнул полезших было из другой комнаты полусонных ребятишек.

Василий проводил взглядом миску с дымящейся картошкой, проглотил слюну и стал расспрашивать хозяина, можно ли найти в селе фельдшера и есть ли поблизости немцы. Медицинский работник еще месяц назад исчез вместе с семьей, а оккупанты стояли только в одной хате — трое солдат. Петр выпил вместе с гостями стакан самогонки. Пока те торопливо жевали, он катал между пальцами хлебный мякиш и уныло рассуждал о том, что Германия, конечно, противник серьезный, и как все оно повернется, еще неизвестно. Раненого у себя оставить отказался, потому как село расположено на большаке. Словно оправдываясь, он не поскупился на харчи: дал с собой две ковриги ржаного хлеба, шматок сала килограмма на полтора и ведро картошки.

Хижняк попросил у него какой-нибудь старой одежонки. Мужчина замялся, тогда выложили на стол свиридовские часы. Из чулана были вынесены ветхий с заплатанными локтями ватник, брезентовый плащ, синие шаровары и как довесок бутылка самогона, заткнутая тряпичной пробкой.

Назад шли не торопясь. Разговаривали о семьях, оставленных в городе. Коробков признался, что боится за старшую дочь, в городе уже, наверное, немцы, а она девчонка симпатичная, как бы беды не вышло. Хижняк спросил, правда ли, что он украл пятнадцать тысяч и куда можно такую кучу денег деть. Бывший бухгалтер молча кивнул. Потом добавил, что в областном центре у него есть женщина, у нее мальчишка, Санька, от него. Дом для них построил, несколько раз пытался совсем к ней уехать, а все детей жалко — двух дочерей и другого сына. А сейчас вообще неизвестно, что будет. То ли в тюрьме двенадцать лет сидеть, то ли назад в Приозерск бежать. Думал, думал — ничего не решил. Если убежать, так когда свои вернутся, вообще не сдобровать. Дадут по всем законам военного времени еще с десяток лет, и радуйся. А с другой стороны, время сейчас такое, что амнистию можно заработать. Зачтут ведь, что к немцам не захотел бежать, хотя сделать это было просто.

— Веришь, что наши вернутся? — спросил Хижняк.

— Вернутся, — убежденно ответил Дмитрий Максимович. — Посмотри на Германию. Как клоп, она против России. Ну продвинутся еще на пятьсот верст, ну пусть на тысячу. Все равно завязнут. Шутка ли, на такую мощь замахнулись!

— Дай-то бог! — вздохнул Василий. — Только когда это будет? Ведь не готовы мы к войне оказались.

По дороге встретили Рогозина. Что он делает один в лесу, объяснять не стал. Узнав, что в мешке у них еда и даже самогон, сразу к ним присоединился.

Впервые за несколько дней поужинали горячим. Гусев вместе со старшим Болдыревым наварили ведро картофельной похлебки с салом. Дымящееся варево, обжигаясь, пили из консервных банок. Ложка оказалась у одного Свиридова. Самогонки досталось только губы помазать, половину бутылки Веня оставил для перевязок, но хватило и этого. Все быстро осоловели, начали клевать носами и, выкурив две самокрутки по кругу, завалились спать. О драке никто не вспомнил.

На следующий день, переходя овраг, они наткнулись на группу красноармейцев. Сильно окающий голос окликнул их из-за кустов, приказал остановиться.

— Товарищ старшина! — позвал постовой, обращаясь, видимо, к кому-то из находящихся поблизости. — Товарищ старшина! Тут люди…

Вместе со старшиной появился высокий костистый капитан-сапер, за ним еще несколько человек. Офицер молча и бесстрастно рассматривал свиридовскую разношерстную команду. В нем сразу угадывался кадровый военный. С нескрываемой брезгливостью смерил Вениамина с головы до ног — от мятой фуражки с треснувшим козырьком до выпачканных сажей, прожженных в двух местах галифе.

— Драпаете?

Остро вспыхнувшая неприязнь к саперу, такому же окруженцу, как и сам Свиридов, но почему-то присвоившему себе право быть судьей, заставила Вениамина побледнеть от подступающей злости.

— Драпаете, — уже не спрашивая, а утверждая, произнес бесцветным голосом офицер.

— А вы, я погляжу, воюете, аж спасу нет, — с трудом сдерживаясь, тихо сказал Веня. — Да все по оврагам больше…

Капитан обернулся к старшине, стоящему рядом:

— Посмотрите, Соловьев, на этот сброд! Оружие побросали, переоделись в какое-то тряпье, и дай бог ноги. Почему распустил людей? Почему форма милицейская?

— Без «тыканья» нельзя? — вскипел Свиридов. Я с вами за од ним столом водку не пил, чего мне тыкаете!

— Соловьев, возьмите автомат у него.

Тот, козырнув, шагнул вперед и положил руку на ствол ППШ. Свиридов рывком сбросил ее.

— Назад!

Витька потянул с плеча винтовку. Кто-то из красноармейцев клацнул затвором. За спиной у Вени негромко, но отчетливо выругался Рогозин.

— Кто вы такой? Что за обмундирование?

Гусев радостно гыгыкнул.

— Во дает, начальник! Какую ему еще форму надо штаны с лампасами?

— Помолчи, — цыкнул на него Веня. — Товарищ капитан, я оперуполномоченный уголовного розыска, а это…

И он коротко пересказал события последних дней, показал служебное удостоверение и попутный список. Сапер пробежал глазами фамилии, отпечатанные на тонком хрустком листке.

— Хижняк кто из вас будет?

— Я, — хмуро отозвался электрик.

— За что посадили?

— Там написано…

— Гляди, какой неразговорчивый! А все же?

— За пожар на заводе.

— Или, может, за вредительство? Понятно… А кто Рогозин?

— Ну, я, а дальше что?

— Пять судимостей?

— Пять, — согласился тот. — Много, да?

— Ну и ну, — неожиданно заулыбался капитан. И сразу, как по команде, улыбнулись остальные красноармейцы, а кто-то даже засмеялся. Офицер подошел к носилкам, наклонился над раненым.

— Таня, пойди сюда!

Между столпившимися прошмыгнула девчушка с санитарной сумкой. Все молча смотрели, как она осторожно перевернула Бельчика на бок, размотала и отбросила в сторону обрывки рубашки, которой его перевязали вчера, чем-то промыла раны и наложила новую повязку.

— Зря вы его таскаете, — тонким, почти детским голосом, сказала она, — вредно ему. Раны кровоточат сильно.

— А куда деваться, — пожал плечами оперуполномоченный, — не оставлять же?

— Почему бы и нет? — вмешался капитан. — Есть же в селах надежные люди, договоритесь с кем-нибудь. С ним линию фронта не перейдете. И его, и себя погубите. Голодные, наверное? Зубков, покормите, если что осталось.

Пожилой толстый сержант с пегими усами налил каждому по черпаку жидкой пшеничной каши из большого закопченного котла, стоявшего на углях, и, обозвав их растяпами за то, что ни у кого, кроме конвоира, не оказалось ложек, выдал две штуки. Во всем здесь чувствовался порядок. И в том, что не жевали бойцы всухомятку сухари с консервами, а обстоятельно пообедав горячим, лежали и сидели на разостланных шинелях и что винтовки стояли аккуратными пирамидами, не было нервозной суеты.

— Надолго устроились? — спросил Веня, кивая на отдыхающих.

Сержант пошарил в кармане, неспеша достал часы, посмотрел на них.