Дорога

Владимир Першанин

ДОРОГА

1

Их было десять в милицейской машине: семеро в железной коробке кузова, забранного частой решеткой, двое сопровождающих и шефер. Старший конвоя оперуполномоченный уголовного розыска Вениамин Свиридов, белобрысый конопатый парень лет двадцати пяти, дремал, привалившись к водителю.

О предстоящей поездке он узнал утром. Часов в восемь его вызвал начальник милиции Гаранин и сообщил, что ему придется сопровождать в область арестованных и осужденных.

За несколько дней до этого Свиридова определили в батальон ополчения взводным. Назначением своим он был вполне доволен и ничего иного пока не желал. За два месяца войны ему до чертиков надоела неопределенность своего положения, снисходительные усмешки военных, у которых ему во время патрулирования приходилось проверять документы, и злой несправедливый шепоток за спиной — окопались в тылу, палкой небось туда не выгонишь. А Веня как раз туда и рвался…

Свиридов было заартачился, но разговор кончился тем, что начальник, измотанный эвакуационной сумятицей, всерьез и нехорошо обругал подчиненного и выгнал из кабинета. Больше он не спорил. Ему дали с собой новенький, еще в рыжей заводской смазке, автомат ППШ, пять банок консервов, несколько буханок хлеба и как довесок — два ящика документов, которые тоже надо было сдать в областное управление.

В кабине, несмотря на опущенные стекла, стояла отупляющая духота, пропитанная бензинным запахом. Дорога была разбита, машину сильно трясло. Время от времени, после особенно резкого толчка, Веня поднимал голову, тер глаза, осматривался и вновь замирал. Хотелось спать и мутило от бензина. Наконец понял, что заснуть все равно не удастся.

— Сколько отмотали? — зевая, спросил он долговязого, чернявого водителя, своего ровесника и соседа по улице Николая Воробьева.

— Километров сорок, ну, может, чуток побольше.

— Ничего себе, — присвистнул Вениамин, — полдня трясемся вечер уж скоро, и всего сорок километров. Давай на грейдер махнем! Мы ж по этим рытвинам неделю тащиться будем.

— Давай-давай, — буркнул Воробьев. — Там тебе «юнкерсы» враз решку наведут, здесь хоть тряско, да спокойно, так что сиди дрыхни.

Слишком вольный тон задел оперуполномоченного. Он хотел напомнить о субординации, даже повернулся к Николаю вполоборота, но раздумал — жара путала мысли, нагоняя вялость и сонное оцепенение. Потом, все же посчитав, что последнее слово должно остаться за ним, он наклонился к приборному щитку, поморщил лоб.

— Ты того… воды подлить бы надо, а то вон жарко как. Слышь, что ли?

— Можно, — неожиданно легко согласился подначальный. — За Верхней Плавицей пруд есть, там и зальем. Искупаться можно будет…

Но в Плавицу они попали нескоро. Сначала спустил левый задний скат, и водитель с Бельчиком, маленьким смешливым белорусом из конвойной роты, почти час ковырялись, меняя баллон, потом в спешке проскочили нужный поворот — пришлось возвращаться.

По длинной сельской улице гнали скот. Поднимая клубящуюся завесу пыли, коровы и овцы неспеша обтекали машину. Кругом стоял невообразимый гвалт — рев, блеяние, звон колокольцев, крики подзывавших скотину хозяек.

— Переждем, — отплевывая пыль, сказал Воробьев, — ни черта не видно — придавим какую буренку, шума не оберешься. Ты пить хочешь?

Не дожидаясь ответа, он начал вытягивать из-под руля свои длинные, невесть как умещающиеся в тесной кабине ноги, спрыгнул с подножки и направился к ближайшей калитке. Свиридов тоже выбрался наружу, забарабанил по железной двери кулаком.

— Бельчик, вылазь!

Выставив прикладом вперед винтовку, тот осторожно спустился по лесенке вниз.

— Куды приехали, товарищ командир?

— Верхняя Плавица. Давай перекурим.

— А мы, начальник? — подал голос из глубины кузова карманник Гусев, которого за фамилию и длинный нос звали просто «Гусь». — Давай выпускай, все зады отбили.

— Время не вышло. Надо распорядок соблюдать, — бросил Бельчик и старательно облизал языком махорочную самокрутку.

— У-у-у, бульбаш чертов, — разозлился длинноносый, но больше не приставал, потому что два часа назад, когда меняли баллон, Свиридов по очереди выпускал их всех.

— Во, водичка! — показал большой палец появившийся из калитки шофер. В другой руке он тащил ведро. — Колодезная, аж зубы ломит. Пейте.

Следом показалась крепко сбитая молодуха в коротком ситцевом платье. Щуря блестящие раскосые глаза на Веню, она усмехнулась.

— Можа, товарищ военный, молочка парного хотят испить! Щас корову доить буду, а то и холодное в погребе есть, которое утрешнее.

Покусывая пухлую, четко очерченную губу, женщина с откровенным любопытством разглядывала старшего конвоя, потом посмотрела на Бельчика и снова, повернувшись к Свиридову, спросила:

— Принесть молочка?

«Ох, ну и баба», — отворачиваясь, подумал Вениамин, а вслух сказал, стараясь не показать, что смутился:

— Лучше водички. Товарищ, вон, попил, нахвалиться не может, чем вы ее так подсластили?

— Сейчас не надо, — подхватил Воробьев, — вечерком молока попьем. Мы где машину на ночь поставим?

Никакого разговора о том, чтобы ночевать в этом селе, не было. Но Николай напористо наседал.

— Нет никакого резона ночью ехать. Со светом нас за десять верст видно, а без света куда мы поедем — до первой ямы? Вон ночи сейчас какие темные.

И подмигнул молодухе. Ночи были как раз светлые, лунные, но дела это не меняло. Вениамин и сам собирался остаться в селе, понимая, что сейчас они далеко не уедут, Лучше уж отдохнуть как следует, а завтра с утра пораньше двинуть.

— Вы не подскажете, у кого можно остановиться здесь? — невольно поддаваясь нажиму, спросил оперуполномоченный, выдерживая взгляд хозяйки и заранее догадываясь, что она ответит.

— Да хоть у нас, места хватит…

Сказала неспеша, после минутной паузы и, погасив влажный блеск опушенных густыми ресницами глаз, привалилась к калиточному столбу.

— Наде-е-жда, — раздался из дома скрипучий старушечий голос, — ты иде?

Молодая женщина с досадой посмотрела через плечо и, не отреагировав на зов, спросила, снова обращаясь к Свиридову:

— Вас сколько? Трое? Машину возле дома можно поставить.

— Не… нас много, — машинально трогая обросший за день щетиной подбородок, сказал Веня. — Но те в другом месте будут. Глядишь, и нам с ними придется, если помещения подходящего не найдем.

— Как хотите, — дернула она плечом.

— Председатель далеко живет? — Он решил переменить тему.

— Вон через три двора переулок, там с левой стороны дом с палисадом высоким. Найдете?

— Найдем, — невесть чему обрадовался Воробьев. Ну, ждите гостей, через часок подъедем.

Председателю было лет под пятьдесят. Худой, с морщинистым лицом и крестьянскими, узловатыми кистями рук, молча выслушал просьбу подыскать какое-нибудь помещение для сопровождаемых и, сходив в дом за пиджаком, втиснулся в кабину показывать дорогу.

На площади у церкви с разрушенным куполом он попросил остановиться и подвел Свиридова к амбарному строению, сложенному из толстенных бревен.

Арестованных заперли, навесив на дверь ржавый, устрашающих размеров замок.

— Значит, так, — сказал Вениамин, — ты, сержант, до часа стоишь, я — до четырех, а в четыре ты, Воробьев, меня сменишь.

— Пойдет! — заторопился Колька, донельзя обрадованный тем, что вся ночь в его распоряжении.

Свиридов полез в кабину, достал из вещмешка три банки «Щуки в томатном соусе» и буханку хлеба.

— Надо бы водички ведерко, а? — обратился он к председателю.

— Можно и молока, — сказал тот. — На приемном пункте вся тара молоком забита, неделю вывоза нет. Вот и попьете.

Они поехали вместе с Воробьевым и через полчаса привезли большую алюминиевую флягу молока и жбан сливок.

Бельчик снял крышку, помотал в жбане пальцем, чмокая, облизал его.

— Ух ты! Вкуснотища!

— Чего грязные пальцы суешь? — отбирая посудину, заворчал Воробьев, — руки небось сто лет не мыл.

…Конвоируемые дружно уминали хлеб со сливками, прикладываясь по очереди к котелку с пенистым парным молоком. Свиридов с главой колхоза стояли в дверях, покуривая, ожидали, когда закончится ужин. Воробьев нетерпеливо топтался у машины. Первым отвалился от фляги Гусь. Похлопав себя по заметно округлившемуся животу, подмигнул председателю:

— Ну, спасибо, батя. Лихо подзаправился. Не жалко?

— За что сидит? — не отвечая на его вопрос, поинтересовался председатель, повернувшись к Свиридову.

— Карманник.

— А этот? — кивнул он на мрачно жующего краюху Григория Чеснокова, с нездоровым желтоватым цветом лица, за которое и звали его Бурым.

Веня не хотел отвечать. Совсем ни к чему были эти вопросы, но в тоне спрашивающего звучало нечто большее, чем простое любопытство.

— Тоже вор. Только посерьезнее. Со стажем. — И чтобы прекратить этот разговор, громко спросил: — Ну, поужинали?

— Жалко мне для тебя еды, — вмешался хозяин, показывая пальцем на Гусева. — Вы ж, ворюги, небось, за жизнь свою на кусок хлеба не заработали, только пакость от вас для людей. А молоком я вас кормлю, потому что оно все равно пропадет — немец здесь не сегодня-завтра будет. Так уж пусть лучше какие-никакие, но свои его попользуют, чем фашисты.

— Умный ты, дед, как утка. И очень политически грамотный. Оч-чень! — скривил обезьянью рожу Рогозин. — А за молочко — спасибо, немцам меньше достанется. Факт!

— А что! — неожиданно распалился тот. — Беда вон какая идет, а тебе и дела до нее нет. Напаскудил, теперь тебя подальше в тыл везут. Мало того, трое военных тебя охраняют, один с автоматом даже. Пусть он из него лучше по фашистам пуляет. У меня у самого две дочери мужей на фронт проводили, вернутся или нет — не знаю, оба такие мужики хорошие, а всякое дерьмо, вроде вас, в тылу отсиживавется. У-у-у, ворье!

Мужчина в сердцах сплюнул. Сидевшие вокруг фляги люди никак не отреагировали, только ни к месту хихикнул Гусь да брякнул котелком старший из братьев Болдыревых Никита.

Заперев дверь и оставив Бельчика, Свиридов с Воробьевым завезли председателя домой. Тот предложил переночевать у него или в правлении. Оба дружно отказались, но так просто он их не отпустил — вынес графинчик подкрашенной клюквенной браги и заставил выпить, по стакану холодной с колючими пузырьками жидкости.

Ужинать сели впятером: Свиридов, Воробьев, Надежда, сын Санька и мать, маленькая сухощавая старушка. Молодуха, видно, ждала их давно. Принаряженная в белую батистовую кофту с ярко-желтыми крупными бусами, она быстро собрала на стол, потом полезла в шкаф и поставила рядом с тарелками бутылку с самогоном. У старухи дочь не спрашивала — по всему чувствовалось, что в доме главная она.

— Уж не обессудьте, товарищ командир, — сказала Надежда, играя глазами, — гоним, вот, помаленьку. Водки-то нынче нет в магазинах.

— Николай, ты пошукай, что у нас там есть.

— Ой, да не надо, — замахала она руками, но тот уже выскочил на двор и через минуту вернулся с фляжкой, двумя банками все той же «Щуки в томатном соусе» и куском копченой колбасы. Консервы открывать не стали, а колбасу, почистив и порезав на тонкие ломтики, мать Надежды подала на стол в глиняной плоской тарелке.

— Ну, за знакомство, — поднимая пузатый граненый стаканчик, сказал водитель. — Только по полному, не симулировать. Вас как, мамаша, величать?

— Татьяна Федоровна, — слегка пошамкивая, ответила мать Надежды, — а можно просто баба Таня.

— Давай, баба Таня, за все хорошее!

Компанейский парень Колька. Не то что Свиридов. Подмигнув обеим женщинам, стал рассказывать анекдот про мужа, который уехал в командировку и не вовремя вернулся. Пока они смеялись, Воробьев, балагуря, налил всем опять по стопке разбавленного спирта из своей фляжки и предложил тост за то, чтоб сдох Гитлер. За такой тост грех не до конца пить. После совсем оживленный разговор пошел. Изо всех сил пытался Николай хозяйке понравиться, особенно, когда узнал, что она второй год вдовствует — муж в финскую погиб. Так и сыпал развеселыми историями, многозначительно заглядывал в глаза и, не жалея, подливал спирт — явно подпаивая вдову. Но та головы не теряла, после первых двух стопок только пригубливала, на балагура вообще не смотрела. А с Веней кокетничала вовсю. По всем статьям Воробьев у Свиридова выигрывает — под два метра ростом, волосы черные, кудрявые, лицо запоминающееся. Одно только у Вениамина преимущество — он начальник, а тот всего-навсего сержант, да и то младший.

Оперуполномоченный больше молчал. Надежде, видно, надоело тормошить неразговорчивого офицера, она принялась благосклонно улыбаться Николаю. Муторно у Вени на душе было. Во-первых, младшего брата Витюшку вспомнил, похоронку на которого получили в семье месяц назад. Во-вторых, про Людмилу, жену свою, подумал, которая ждала ребенка и жила у тещи, в селе, неподалеку от Приозерска. Фронт катился с такой быстротой, что в любой день немцы могли оказаться и там. С эвакуацией ничего не получалось. Родители уезжать отказались наотрез, а Людку куда с животом потащишь, если в октябре рожать?

Вот такие мысли бродили в слегка затуманенной голове оперуполномоченного уголовного розыска Свиридова Вениамина. Поэтому не было у него никакого настроения разыгрывать из себя кавалера.

Баба Таня вместе с внуком вскоре ушла спать. Воробьев вообще осмелел, вдову по спине похлопывает, потом за плечи обнял, будто бы в шутку, а сам руки не убирает. А та знай заливается, только зубы сверкают…

Свои три часа Свиридов отстоял благополучно, если не считать того, что после выпитого спиртного во рту ощущалась сухость. Он раз пять бегал к колодцу и жадно глотал прямо из ведра воду.

Николай приехал менять его вместе с Надеждой…

…Позавтракав горячей яичницей и выпив по кружке молока, Вениамин с Бельчиком двинули к амбару. На крыльце правления и на бревнах возле чахлого скверика сидели десятка два красноармейцев. Еще издали заметили трактор и две 122-мм пушки-гаубицы с оттянутыми в походном положении стволами. Несколько бойцов забрасывали орудия сломанными ветками. Колька, сунув голову под капот, возился с мотором. Рядом с ним стоял круглолицый старший лейтенант Вениных лет и два сержанта.

— Здравия желаю, — приложил ладонь к козырьку Веня. — Оперуполномоченный Свиридов.

— Старший лейтенант Холудяк, — представился артиллерист, подавая неожиданно мягкую руку. — Командир батареи. Вернее, исполняющий обязанности.

— Закуривай! — протянул мятую пачку «Пушек» Холудяк. — Наши, походные.

Закурили. Пока красноармейцы занимались маскировкой, а Воробьев сонно ковырялся в моторе, старший лейтенант рассказал Вене их невеселую историю.

Батарея получила задание обстрелять шоссейную дорогу, на которую стягивались немецкие танки. Цель была далеко, верстах в пятнадцати. Били по ней весело, не жалея снарядов. Так упарились, что сбросили гимнастерки. А потом стало по-настоящему жарко. Прямо на позицию из-за облаков вывалилась тройка пикирующих бомбардировщиков, и пошли сыпать кассеты жутко завывающих бомб. Первой же серией взрывов накрыло КП, убило комбата и разбило две пушки. Все кинулись кто куда. Сам Холудяк полез было на трактор — вывезти из-под огня хоть одну дальнобойку, но рядом взорвались сразу две или три бомбы, и он, оглушенный, сиганул с высокого сиденья и полез прятаться. Когда самолеты улетели, Холудяк обнаружил, что остался единственным из командиров, а от всей третьей батареи уцелело чуть больше половины личного состава, две пушки и трактор. Да и то, одно из оставшихся орудий тоже практически вышло из строя — побило оптику, повредило откатный механизм, хорошо хоть колеса крутятся.

Старлей Свиридову понравился. Во-первых, потому, что не выпендривался, хотя с самого начала находился на переднем крае. Во-вторых, не было в нем той надрывной безнадежности, что порой сквозила в разговорах людей, вырвавшихся из окружения и тяжелых боев. Посмеиваясь над самим собой — страху натерпелся под самую завязку — не забывал про дело, подзывал к себе сержантов и бойцов, коротко отдавал приказания, выставил на окраине села пост, кого-то послал за председателем.

Выкурили еще по папироске. Холудяк посетовал, что плохо с мех-тягой. Потом стал приставать к Вениамину, чтобы тот перешел в его подчинение и отдал машину.

— Часть людей в твою машину погрузим, — развивал он свою мысль, — и часть снарядов. А этих, — он ткнул пальцем в сторону греющихся на солнышке под охраной Бельчика арестованных, — гони к чертовой матери.

— Как это гони? — уставился на него Свиридов. — Ты словно дите малое рассуждаешь. Я же за них отвечаю.

— Тогда шлепни их, и дело с концом.

— Вот молодец, развел руками Вениамин. — Может, еще что придумаешь? Ох, и шутник…

— Шутник, согласился Холудяк. Голубые глаза его сузились, на смуглых небритых щеках вспухли буграми желваки. — Ты знаешь как мне смешно? Аж сил нет! Поэтому и шучу с тобой. А чего не шутить? Вон те трое до вечера не доживут, если до медсанбата их не довезем. А на чем их везти прикажешь?

Свиридов предложил забрать раненых с собой. Они уже начали примериваться, как их поудобнее разместить, но вмешался Бельчик и сказал, что днем в закрытом кузове настоящая парилка, вентиляции никакой, стенки, как в печке, нагреваются. Одного тяжелораненого пожилого артиллериста кое-как расположили в кабине, остальных артиллерист решил везти с собой. Так и расстались они, не ведая, что ждет их впереди.

2

Бельчик, удобно подложив под бок шинель и вытянув ноги, сидел, задумавшись.