Нокаут по наследству

Инесса громко вздохнула и откинулась на спинку дивана.

— Ребят, — заявила она, — а я и не думала, что все будет так…

Глава 3

Оказавшись за темно-красной дверью, обалдели все, кроме, пожалуй, Клары Николаевны. Даже Миша завис, едва его нога переступила через порог. Квартира Бориса Семеновича Игнатьева и в самом деле напоминала застывший фрагмент прошедшей эпохи, который хозяину квартиры удалось законсервировать и сохранить до нынешних дней. На языке так и крутились слова про остановившееся время, но настенные часы с маятником, висевшие на стене одной из комнат, это опровергали. И тикали они довольно громко. Время все-таки шло своим чередом.

Окна в каждой комнате были занавешены плотными бархатными шторами. Клара Николаевна рывком раздвигала их в стороны и тут же отходила на безопасное расстояние, потому что в свете, ворвавшемся в помещение, тут же начинали буйный танец маленькие пылевые смерчи.

— Пыльно, — всякий раз сокрушалась она, щурясь и прикрывая ладонью лицо. — После его смерти я регулярно от нее избавлялась по всей квартире. Но к шторам не прикасалась.

Инесса бледной тенью маячила где-то за нашими спинами, и я примерно представляла, что творится у нее в голове.

В самой просторной комнате Борис Семенович устроил себе рабочий кабинет. Здесь стоял тяжелый запах, который раньше я не чувствовала. Миша тоже обратил внимание на это обстоятельство.

— Можно открыть окно? — спросил он у Клары Николаевны.

— Открывайте, — разрешила она. — Я тут давно не проветривала.

— Мне кажется, это не помешало бы.

Он взялся за край портьеры, чтобы отодвинуть ее в сторону.

— Аккуратнее!

Клара Николаевна осторожно сняла с подоконника вазу, которую вазой назвать было довольно трудно. Скорее это была чаша, но с довольно узким горлышком синего цвета. И оформлена была красиво: на белом фоне были разбросаны маленькие цветочки, нарисованные золотой краской. Вроде бы ничего необычного, а смотрелось очень здорово.

Женщина поставила вазу на край письменного стола.

— Эта вазочка всегда стояла на подоконнике, — строгим тоном произнесла она. — Проветрим — верну на место.

— Извините, — проговорил Миша и впустил в комнату сначала солнечный свет, а потом и свежий воздух.

Обстановка в кабинете была аскетичной. Наверное, Игнатьев даже думать о постороннем не позволял себе во время работы. Минимум мебели, минимум других предметов интерьера. Только то, что необходимо для работы. Широкий письменный стол был абсолютно пуст, если не считать обычного граненого стакана, в котором теснились шариковые ручки и маркеры. В углу возле окна стояла этажерка, уставленная статуэтками и какими-то кувшинами, которая совершенно не вписывалась в общую картину — то ли память о супруге, то ли единственное место в доме, куда можно было сложить всякий хлам.

Два книжных шкафа были под завязку заполнены самыми различными изданиями. Я решила рассмотреть их поближе. Корешки у многих были сильно обтрепаны.

— Словари, словари, словари. Английский, немецкий, испанский… — присвистнул Миша. — Судя по обложкам, это самые настоящие раритеты. И тематика разная. Он что, переводчиком был?

— Переводил, преподавал, писал статьи для журналов, — перечислила Клара Николаевна. — Когда он въехал сюда, то рассказал при нашей первой встрече, что долгое время сотрудничал даже с каким-то министром. Он хотел основать бюро переводов, но не успел. Иногда я ему помогала в работе.

— Оу, — повернулся к ней Миша. — Вы тоже из плеяды лингвистов?

— Нет, я не из плеяды. Я машинистка, всю жизнь работала дома. Сын в детстве часто болел, и я целыми днями стучала на печатной машинке. Борис Семеныч иногда просил меня напечатать какой-нибудь текст. Почерк у него был кошмарным. Бывало, сунет мне в руки кипу листков, а на них такие символы, что сам черт бы не разобрал. А я разбирала. И он ценил это мое умение.

— А я и не знала, что его жизнь была связана с иностранными языками, — заметила Инесса. — Мама ничего об этом не говорила. Она вообще мало рассказывала о дяде Боре.

— Он тоже о твоей маме не рассказывал. Он вообще никогда не поднимал тему о своих родственниках, — ответила на это Клара Николаевна. — Ну, ладно. Не мое дело. Ты тут была однажды, Инесса. Не помнишь здесь ничего, наверное?

— Не помню, — призналась та. — Если только совсем чуть-чуть.

— Понятно, — повторила Клара Николаевна.

Стены в квартире были пустыми. Если не считать часов с маятником, их больше ничего не украшало. Ни настенного календаря, ни семейного портрета, ни гвоздя с висящим на нем старым пальто. Некоторые с гордостью украшают стены всевозможными дипломами, сертификатами и почетными грамотами, предварительно вставленными в рамки, но покойный Игнатьев, видимо, был совсем не тщеславным человеком. Чего нельзя было сказать о моем друге Фрудберге. На стенах Мишиного кабинета таких рамочек было предостаточно. Диплом об окончании института, сертификаты, которые что-то подтверждали, грамоты, наградные листы, свидетельства. Миша утверждал, что делает это исключительно в целях удобства: каждый его клиент легко и непринужденно мог удостовериться в компетентности юриста Михаила Фрудберга, что, конечно же, будет ему только в плюс.

— У него было много цветов. Некоторые погибли, а что-то я забрала домой, — сказала Клара Николаевна. — Пересадила в свои горшочки. Дала им новую жизнь. Если нужно, то я верну.

— Да, растительности здесь не хватает, — признался Миша. — Пальму бы в тот угол. Ну, такую, которая во все стороны растет.

Спальня дяди располагалась в маленькой комнатке, в которой тем не менее поместились не только кровать, но еще и пара кресел, тумбочка со стоящим на ней пузатым телевизором и высокий сервант, на полках которого я увидела аккуратно сложенное постельное белье.

Инесса первой зашла в спальню. Я не последовала ее примеру и осталась в коридоре. Не желала нарушать интимность момента. Все-таки в этом помещении человек отдыхал, а не работал. Уединялся, расслаблялся, снимал одежду. Клара Николаевна тоже остановилась рядом со мной. А вот Миша решил, что ему терять нечего, и пошел вслед за Инессой.

— Вот тут он и лежал, — пояснила Клара Николаевна. — Он болел, не очень долго, но ему хватило. Не справился.

— Он здесь, значит?.. — тихо спросила Инесса.

— Нет, нет, — быстро ответила соседка. — Не здесь. В больнице. Пока был дома, как-то держался, но потом понял, что лучше лечь в стационар. Тогда-то и оставил мне ключи.

Инесса коснулась рукой спинки кресла.

— Уже после похорон я навела в квартире порядок, — продолжила Клара Николаевна. — Я тут все постирала, а потом сложила в сервант. Ну, а куда еще? Он давно приспособил его под постельное белье. На нижних полках подушки вон лежат. Раньше в серванте были другие вещи. Лариса хранила на полках духи, кремы. Какие-то статуэтки тут стояли. А еще поделки детские. Их Вадик мастерил в детском саду и в школе.

Миша, я и Инесса одновременно повернули головы в сторону Клары Николаевны.

— Лариса? Вадик? — спросил Миша. — А это еще кто?

* * *

После беглого осмотра третьей комнаты, оказавшейся гостиной, в которой раньше, как нам рассказала Клара Николаевна, ныне почивший Борис Семенович принимал редких гостей или своих учеников, мы оказались на кухне. Нам были продемонстрированы газовая плита и скудное содержимое одного из кухонных шкафчиков. В нем оказались пачка чая, сахарница и немного посуды.

— Электрический чайник тоже есть. Им он и пользовался в последнее время. А вот плитой не хотел. Боялся забыть, что оставил ее включенной.

— А можно здесь выпить чашку чая? — спросила Инесса и посмотрела на Клару Николаевну.

— Я бы тоже присоединился, — сказал Миша.

Окна всех комнат квартиры выходили на проспект. Подъезд располагался на той же стороне дома. Прямо под ним я увидела край широкого тротуара, по которому спешили по своим делам люди.

Не знаю, только я ли заметила, что Кларе Николаевне было трудно находиться в этой квартире. Во время экскурсии она несколько раз отходила в сторону, оставляя нас наедине с обстановкой, а потом я замечала, каким растерянным становилось ее лицо. Несмотря на то что она признала в Инессе хозяйку, Клара Николаевна наверняка испытывала ревность к своему соседу. Это могло быть остаточным чувством, которое часто возникает у подружки невесты, даже если жених этой невесты ее не интересует в принципе.

И потом, я так толком и не поняла, насколько близко общались Игнатьев и его соседка. Но ключи от дома он оставил только ей. Значило ли это, что больше он никому не доверял?

Миша угадал мои мысли. Мы часто оказывались на одной волне, и это меня радовало каждый раз.

— Вы молодец, — сказал он, подошел к женщине и бережно обнял ее за плечи. — Можете думать все, что угодно, но я вас понимаю.

— Спасибо вам, Клара Николаевна, — поддержала его Инесса.

— Да за что же? — нервно поправила волосы соседка.

— За все, — просто ответила Инесса. — За то, что терпите теперь тут меня. Нас. Да все вот это.

Клара Николаевна налила воду в чайник и опустила рычажок.

— Я сейчас принесу корзинку из дома, у меня там всякое к чаю найдется, — сказала она. — А вы пока чашки сполосните. Вы спросили, кто такие Лариса и Вадик. Судя по всему, вы и не знали про них. Я расскажу. Вы тут… ну… устраивайтесь. Я скоро.

* * *

Я уже со счета сбилась, пытаясь осознать, сколько жидкости мне пришлось выпить за последние сутки. Чай перед отъездом из Саратова, кофе с коньяком в поезде, кофе на вокзале после прибытия и кружка чая в квартире, куда нас заселил Миша.

Передо мной стояла очередная порция бодрящего зеленого чая. Именно такой обнаружил Миша в одном из шкафчиков.

Вместе с Кларой Николаевной в кухню вплыл аромат валокордина. Вафли, которые она принесла, оказались очень кстати — в ее рассказе было несколько неловких моментов, и можно было сосредоточиться на вдумчивом разламывании угощения на мелкие кусочки.

— Лариса и Вадим были для него спасением. Боря долго жил один. Не знаю, может, и встречался с кем-то, но домой не приводил. Не то чтобы я следила за ним, но у нас двери рядом, лифт совсем близко, и я слышала каждый звук с лестничной площадки. Вот и ваши разговоры услышала, когда вы приехали.

Так вот. Жил он один, принимал на дому учеников, там и девушки были, но как-то все мимо, ни с кем не складывалось. Не знаю, пытался ли он устроить свою личную жизнь. Может, и нет. А потом вдруг появилась Лариса. Не одна — с сыном. Совсем мальчишечка, еще даже в школу не ходил. Мы с Ларисой быстро подружились. Знаете, как бывает? Поняли, что часто думаем одинаково. У меня сын, у нее тоже мальчик. Нам было о чем поговорить. Совпадали даже проблемы с самочувствием, мы обе страдаем от перепадов давления. И если у кого-то из нас случался приступ, но не оказывалось под рукой нужных таблеток, то мы знали, у кого их можно было попросить.

Дружить-то дружили, но праздники вместе не справляли. Только вот на свой день рождения Боря меня всегда приглашал.

— А как они познакомились? — спросил Миша.

Клара Николаевна задумалась.

— Не помню, — призналась она.

— Значит, не так уж это и важно, — заключила я.

Инесса уронила на пол чайную ложку. Подняла, положила в раковину. Тихо вернулась на свое место.

— Так вот все и шло своим чередом, — продолжила Клара Николаевна. — Потом мой сын окончил школу и ушел в армию, а сын Ларисы, Вадик, как раз учился в средних классах. И вот тут, наверное, все и началось. Или закончилось, я даже не знаю, как будет правильно.

Дело в том, что Боря и Лариса так и жили в гражданском браке. Официально свои отношения они не оформляли. С Борей я на эту тему, понятное дело, не разговаривала, а вот Лариса сама как-то поделилась. Мол, им и так хорошо. Так вот она сказала. И невесело так рассмеялась. Я все списала на алкоголь. Мы во время этого разговора сидели у меня, отмечали Рождество. Боря в это время уже спал, а Вадик ночевал у какого-то своего друга. Выпили мы совсем по чуть-чуть, но ей хватило. Вот и разоткровенничалась.

— Значит, жили не очень ладно? — осторожно поинтересовалась я.

— Она заскучала, — сказала Клара Николаевна. — Боря же, как сноп сена — тихий, какой-то бесцветный… Всегда таким был. Ни шарма, ни лоска. Мужик должен быть чуть-чуть самцом, даже если по жизни он выглядит как вчерашний сырник. А этот… Вечно со своими книгами. С утра иногда встречала его. Спускался в магазин за какой-нибудь мелочью. Круги под глазами, башка лохматая, рубашка не на те пуговицы застегнута. Работал, говорит, ночью. Ужас. Лариса была моложе его всего на несколько лет, но не хотела записывать себя в радетели спокойного, размеренного быта. Ей нужен был драйв. Она стильно одевалась. Обожала суету, шумные застолья, любила гостей. Когда они съехались с Борисом Семеновичем, Лариса попыталась как бы привить ему любовь к такому образу жизни. У них частенько играла музыка, а на лестнице кто-то из гостей сидел, курил, — Борис Семенович не любил этого, поэтому все дымили за пределами квартиры. Но со временем все эти тусовки сошли на нет. То есть Борис Семенович не запрещал Ларисе жить весело и шумно. Наоборот, он дал ей свободу, но сам в этом не участвовал. Она с гостями танцует, а он сидит у себя и работает. А потом она как-то сама, что ли, поняла, что хватит уже.

— Это и было главной причиной их расставания? — спросил Миша.

— Одной из, — ответила Клара Семеновна. — Они не совпадали в плане темпераментов. Но для того чтобы понять это окончательно, им потребовалось несколько лет. Вадик тогда уже вырос. Не скажу, сколько лет было, но то ли школу уже окончил, то ли вот-вот должен был…

— А другая причина? — напомнила я.

— С Вадиком у Бориса Семеновича не сложились отношения, — негромко сказала Клара Николаевна. — Мальчик был трудным. Они ссорились, и иногда об этом знал весь дом. Лариса обронила как-то: «Не знаю, что с ними обоими делать».

— Значит, вот оно что… — пробормотал Миша. — Печально, печально.

Инесса встала из-за стола с чашкой в руке. Потрогала чайник, налила воды в чашку. Вернулась на место. Я следила за ней краем глаза. И, черт меня возьми, я понимала, что творится у нее в душе. Мне показалось, что она все сильнее чувствует себя в этом доме лишней. Здесь все было для нее чужим. Здесь жили какие-то люди, о которых она ничего не знала. Спали, ели, принимали ванну. Болели. Любили. Обижались, страдали, смеялись. Хранили свои вещи на полках, готовили на плите еду. А теперь то, что осталось после них, стало собственностью того, кто об этом ничего не знал. И теперь нужно было со всем этим «багажом» что-то делать.

— Они точно не были официально женаты? — встрял Миша.

— Точно, — успокоила его Клара Николаевна. — Я бы знала.

— Вы уверены?

— Боря сделал меня своей ключницей. Доверял мне. Поверьте, если бы у них с Ларисой все было по закону, мне бы рассказали.

— Надо бы проверить, — решительно заявил Миша, в котором включился истинный поборник соблюдения законов. — Я вам верю, Клара Николаевна. Но тут наследство, и довольно солидное. А вдруг все же, кроме Инессы, появится еще кто-то, кто захочет это получить?

— Снова здорово, — раздраженно произнесла женщина. — Говорю же: они не были женаты. Кого вам еще бояться-то?

Я отставила чашку и достала удостоверение частного сыщика. Клавдия Николаевна растерялась.

— Господи, а это еще зачем? Я думала, что вы подруги…

— Я должна была сделать это раньше.

Проще было все ей рассказать, чем выдумывать легенду о том, что я действительно дружу с Инессой, а нотариус Миша от нечего делать решил прошвырнуться с нами в Москву. И в этом мне вдруг неожиданно помогла именно моя клиентка.

— Понимаете, — обратилась она к соседке, — я все еще привыкаю к мысли, что стала наследницей. И чувствую себя здесь, поверьте, не как дома. Я просто хотела разобраться на месте. А вдруг здесь какая-то ошибка и дядя Боря завещал свою жилплощадь кому-то другому. Ведь всякое бывает, согласитесь?

— Соглашусь, — кивнула Клавдия Николаевна. — Но Боря несколько раз сказал, что все отписал тебе. Словно хотел, чтобы я это лучше запомнила.

— Ну вот, — продолжала Инесса. — Спасибо за то, что верите. Но я не знала о том, что дядя Боря раньше с кем-то жил. И я не знаю, правда, а вдруг они тоже что-то должны получить после его смерти? Законно или нет… не в этом дело. Дело в том, что я переживаю и совсем не разбираюсь в юридических тонкостях. Простите, наверное, это звучит глупо.

— Не глупо, — успокоил ее Миша. — Многим только кажется, что они все знают.

— Кроме того, сейчас происходят какие-то непонятные вещи, — сказала Инесса. — За мной кто-то следит, Клара Николаевна, и мне это не кажется. Я связываю это именно с тем фактом, что я получила наследство.

— Поэтому, — снова вмешался Миша, — я и должен все проверить с точки зрения закона. Значит, говорите, что Лариса и ее сын не имеют права на наследство? Ну, юридически.

— Не имеют, — в который раз повторила Клавдия Николаевна. — Боря говорил именно про племянницу. Уточнил, что оставил все только ей.

— А после этого, как думаете, Клара Николаевна, он не мог что-то изменить? Может, передумал?

— Вряд ли. Я бы знала, — покачала головой соседка. — Завещание он составил задолго до смерти. Когда оформил, то зашел ко мне. Сказал, что если человек что-то может оставить после себя, то это ведь очень хорошо. Дерева, сказал, я не посадил, а с сыном наладить отношения не получилось. Но дом, говорит, имею. Его-то и завещаю племяннице. Я спросила, конечно, про Ларису и Вадима. Боря ответил, что ни Лариса, ни Вадим на квартиру претендовать не могут от слова «вообще». Боря ведь Вадима этого любил как собственного ребенка. Но тот с возрастом все хуже и хуже относился к отчиму.

— Понятно, — пробормотал Миша. — А есть шанс на то, что вам просто не обо всем рассказывали?

— Кто? — не поняла Клара Николаевна.

— Лариса могла умолчать о том, что Борис Семенович что-то обещал ей отписать в завещании. Да и сам он просто не стал вам все рассказывать.

— Не думаю, — обиделась Клара Николаевна. — Зачем им это? Я же человек, так сказать, не имеющий влияния на их решения. И потом, даже если обещал, то извините. Мне вон на восемнадцатилетие будущий муж обещал машину подарить.

— Не подарил?