Последние дни. Том 2

Арментроут все еще тяжело дышал и пытался сосредоточиться на дорожном движении.

– Джон, хотя бы ты не заводи со мной двусмысленных разговоров, – недовольно бросил он.

Он ехал на север по Серд-стрит и, моргая, рассматривал через ритмично елозившие по стеклу дворники светящиеся окна офисов в башнях за Маркет-стрит. Лонг-Джон Бич рядом с ним мерзко икал и рыгал.

– Прекрати, – потребовал наконец Арментроут, сделав левый поворот и устремившись, прибавив скорости, по мокрому асфальту на юго-восток, в сторону Твин Пикс и к вилле невролога. – Если тебя тошнит, открой окно.

Лонг-Джон Бич заговорил ровным бесполым голосом:

– Я стала бы подснежника бледней от непрестанных вздохов, пьющих кровь, чтоб только ожил мой король великий.

Арментроут тревожно повернулся к соседу. В этой форме транслированные через старого безумца призраки были безвредны, но их появление нарушало работу мотора (по дороге сюда машина то и дело глохла), и он опасался, что духи подслушают его разговоры и растреплют о них в том дурацком баре, где, по всей видимости, ошиваются, – в старину писатели называли это буйное, хоть и несуществующее физически, место Индией. А этот конкретный призрак, бесполый дух, постоянно цитировавший Шекспира, в последнее время частенько являлся через Лонг-Джона Бича, и началось это с их визита на заре четверга на пляж перед имением Скотта Крейна в Лейкадии.

Однако в речениях этого призрака было нечто пророческое, и Арментроут неожиданно для себя прорыдал:

– Последний крик того призрака, на тротуаре… Это могла быть моя мать.

– Кузен опасный мой, – прозвучал изо рта Лонг-Джона Бича все тот же бесстрастный голос, – впустите мать. За ваше преступленье она пришла вымаливать прощенье.

– Мое преступленье? – Арментроута снова затрясло, но он сумел язвительно засмеяться. – Я тебе не кузен, эфемерида. И не трудись занимать мне место в вашей… грязной забегаловке.

– Жестокой грусти Валори уступит место.

– Заткнись! – рявкнул Арментроут, не сумев, правда, скрыть раздражения и испуга. – Джон, вернись! – Но однорукий молчал и просто смотрел на отражения фар и неоновых вывесок на сверкающем тротуаре впереди; поэтому Арментроут взял мобильный телефон и включил его, намереваясь набрать какой-нибудь несуществующий номер и поговорить с любым призраком, который мог бы взять трубку на другом конце линии.

Однако он не успел даже начать набирать номер – очевидно, Арментроут включил телефон за мгновение до того, как он должен был зазвонить.

– Что, док, на мамашу теперь времени нет? – раздался в наушнике отрывистый шепот. – Она вернулась сюда, пьет, плачет и жалуется, что ты начихал на нее. Позвать ее к телефону?

Сотовый, прижатый к щеке Арментроута, мгновенно сделался скользким от пота.

– Нет, пожалуйста, – ответил он, тоже шепотом. Он сразу понял, что с ним говорит Омар Салвой, отец Пламтри, вросший в ее личность, а у Арментроута не было эффективных средств обороны против этого могущественного духа. Магнитофонную запись, которую он сделал в минувшую среду, Салвой размагнитил (не спасла даже клетка Фарадея, вмонтированная в стол!), а пробирка с кровью Пламтри открылась в его портфеле и вылилась на завернутый в кальку сэндвич, который он припас для ланча, и теперь он не мог даже представить, каким образом использовать окровавленный черствый кусок хлеба против такой личности, как Салвой. – Вам понадобится моя клиника, – осторожно произнес он. – Только я могу найти управу на мальчишку, провести ЭСТ и содержать его на искусственном жизнеобеспечении.

– Этот черный пес мне совершенно не нужен, – прошептали в трубке. – Когда он принимается брехать, весь наш Индия-бар начинает сходить с катушек. Это твой пес?

Лонг-Джон Бич запрокинул грязно-седую голову на подлокотник и принялся, дергаясь, скулить в потолок в жутковатой имитации собачьего воя.

– Прекрати! – заорал на него Арментроут и непроизвольно швырнул «БМВ» в другой ряд, на что соседняя машина отреагировала возмущенным гудком.

– Потише, потише, папаша, – сказал Салвой по телефону. – У меня всего минута, ее парень ушел в душ, и к тому же я… не на том месте – так сказать, кручу баранку с заднего сиденья, а до педалей не достаю. Валори может в любой момент прогнать меня. Это же не тот пес, что с карты Дурак, верно? Отстань! Послушай, моя девчонка сегодня нагло удрала от меня, и это плохо, потому что завтра день смерти Диониса, и для них это самый подходящий день, чтобы провернуть эту дурацкую затею с воскрешением Скотта Крейна. И моя девочка Дженис рассказала мне, что на той неделе они, на берегу залива, говорили с призраком одной чернокожей леди, которая уверяла, что умерла в 1903 году; это мог быть только призрак старой королевы вудуистки, ее называли Мамаша Плезант, которая по-чумовому вштырилась влезать в телепередачи, как только появилось телевидение и стало куда влезать. Если Парганас и его шайка все еще завязаны на нее, то у них будут сведения прямо из конской пасти. Это куда хлеще, чем башка сраной козы. В любом случае, это случится возле самой воды, на рассвете… Вот черт, оставайся на связи.

В трубке щелкнуло, и связь прервалась. И в тот же миг из наушника раздался очень громкий, по сравнению с шепотом Салвоя, молодой женский голос, говорящий явно в нос:

– Доктор, я ем битое стекло и окурки! Это нормально? Ем, пока внутри не начинает звенеть, но все равно не могу наполниться! Вы не…

Арментроут резко захлопнул крышку телефона и сунул его в зажим. Вторым собеседником, несомненно, была та самая девушка, страдавшая ожирением и биполярным расстройством, которая покончила с собой на той неделе, но кто был (или, вернее, была) обладателем невыразительного голоса, вещавшим через Лонг-Джона, цитировавшим Шекспира и, по-видимому, именовавшим себя Валори? Могла ли это быть та Валори, что являлась частью личности Пламтри, обретшая столь значительный астральный размер и шпионящая за ним? Помилуй бог, он ведь говорил с ней о своей матери!

А голос особы, подошедшей к нему на тротуаре, определенно принадлежал его матери… Салвой сказал, она сидит в баре и жалуется, что кто-то чихнул ей в лицо.

Арментроут глубоко вздохнул, почти смирившись с тем, что ему придется сегодня провести спиритический сеанс, а заодно и экзорцизм.

Лонг-Джон Бич склонился к «торпеде» и к чему-то принюхивался, резко и коротко втягивая носом воздух и с силой выдыхая.

Его поведение было настолько убедительным, что Арментроут чуть не ощутил запах сырой собачьей шерсти. Последние несколько дней Лонг-Джон периодически возвращался к подобному поведению (нюхал, скулил и грыз кожаную кушетку невролога), неужели в сумасшедшем обитал и ее призрак, и призрак собаки?

«Это же не тот пес, что с карты Дурак, верно?»

Арментроут вспомнил, что в большинстве колод Таро Дурак изображался молодым человеком в пестрых отрепьях, танцующим на краю обрыва, а рядом с ним собака, норовящая укусить его за пятку; и определенно безумные речи Лонг-Джона – его «словесный салат», как психиатры называют такое невразумительное бормотание, – содержали некую долю глубокой, заведомо контррациональной мудрости.

Старик, несомненно, никак не мог быть связан с одним из исконных архетипов Таро! А с этим – в особенности! Дурак предполагает хаотическое влияние, резко враждебное тому типу длительного неестественного застоя, который Арментроут должен был обеспечить, для того чтобы посадить мальчишку Парганаса на искусственное жизнеобеспечение.

Способен ли старик ретранслировать кого-то… или что-то, столь большое?

День смерти Диониса.

Перед Арментроутом воочию предстала злополучная вечеринка с мороженым, которую на той неделе устроили для больных в Медицинском центре «Роузкранс». В тот вечер Лонг-Джон Бич, похоже, транслировал истинный дух древнегреческого бога Диониса – вернее, оказался одержим им. Арментроуту никак не удавалось отогнать от себя мысль о том, что именно Дионис устроил то землетрясение, во время которого Пламтри и Кокрен сумели сбежать из больницы.

Арментроут думал, что теперь знает, почему смерть короля-рыбака уничтожила всех призраков в Южной Калифорнии. Лишенный жизни глубокой зимой, убитый король-рыбак стал совершенно идентичным Дионису, богу растительности, чьи зимние мистерии знаменовали его убийство и жертвоприношение от рук титанов и последующее возвращение из царства мертвых. Будучи сезонным божеством смерти и потустороннего мира – и воплотившись этой зимой в убитом короле – бог забрал с собой всех местных призраков в качестве, пожалуй, незапланированной свиты, так же, как смерть лета лишает растения жизненных сил, оставляя лишь пожухлую солому. Что касается призраков, то они сохраняют за собой воспоминания и силы, но лишаются смертоносных, мстительных ощущений.

«Тому, кто любит мертвые листья, – рассуждал сам с собой Арментроут, – очень понравится перспектива завладеть мертвым королем-рыбаком, а я люблю мертвые листья. Этими драгоценными мертвыми листьями я поддерживаю себя спиритически».

«Но в конце концов, – рассуждал он, – если природа следует своей циклической сущности, то Дионис возвращается из потустороннего мира, и король-рыбак снова является миру, и растения начинают возрождаться к жизни, а призраки (похоже, очень быстро!) возвращаются к состоянию прочных опасных сущностей. Бог хочет убрать мертвые листья, он хочет собрать себе не только призраков, но и все накопленные ими воспоминания, силы и любовь… А я не хочу отдавать ему эти объедки. Он хочет, чтобы мы в переносном или буквальном смысле выпили его pagadebiti zinfandel и отпустили на волю всех наших возлюбленных мертвецов, полностью отдали их ему… Чего не хочу делать я».

Когда в минувший четверг Арментроут и Лонг-Джон Бич наконец свернули с 280-го шоссе, безумный старик внезапно принялся громогласно требовать, чтобы они свернули направо, на Джуниперо-Серра-бульвар, и проехали пять кварталов до тихой старой пригородной улицы, которая, как оказалось, называется Урбано; посреди перекрестка на клумбе, которую по кругу объезжали машины, были устроены гигантские окрашенные в белый цвет деревянные солнечные часы; по ободу их широкого плоского диска выстроились римские цифры от I до XII. Уговорив Арментроута остановить машину, Лонг-Джон Бич вышел, прошкандыбал через улицу и несколько раз прошелся взад-вперед по циферблату, хмурясь и глядя под ноги, как будто пытаясь прочитать на нем время, но в тот пасмурный день высокий наклонный гномон, разумеется, совсем не отбрасывал тени. Для этих непостижимых солнечных часов время остановилось.

Если Арментроуту удастся устроить так, что новый король-рыбак будет неподвижно (с мертвым мозгом и на искусственном жизнеобеспечении) находиться в его клинике, часы Диониса остановятся – замрут в определенной точке цикла, и это позволит ему, Арментроуту, безнаказанно потреблять призраков – не страшась последствий и не нуждаясь в маске.

Арментроут быстро миновал перекресток Севентин-стрит; сдвоенный манекен съехал в сторону и брякнул; шины автомобиля шипели на мокром асфальте. Маркет-стрит изгибалась вправо, поднимаясь к сдвоенной вершине – темным холмам, которые испанские поселенцы называли Лос-Печос-де-ла-Чола, грудью индейской девы.

– Время там еще оставалось, – произнес Лонг-Джон Бич собственным голосом.

– На что? – рассеянно спросил Арментроут, рассматривая видневшиеся на мокром асфальте отражения красных стоп-сигналов и поворотников. – Ты хотел купить что-то поесть? Дома есть ростбиф и хлеб, но я покормлю тебя во дворе, потому что ты разбрасываешь еду по сторонам. – Он обогнал еле тащившийся «Фольксваген» и прибавил скорости, желая поскорее увеличить расстояние между собой и переменчивым призраком матери с Лапу-Лапу-стрит. – Я дам тебе «Альпо»[6].

– Я имел в виду, что там все равно существовало время, хоть я и не видел его. Оно не останавливается из-за того, что ты чем-то загораживаешь свет. Если бы мы видели инфракраску, – странное слово «инфракраска» он произнес очень напыщенно, – то и тень была бы, не сумлевайся. – «БМВ» вдруг резко сбросила скорость, потому что Арментроут убрал ногу с педали газа, но старик продолжал: – Этой же инфракраской в столовых сохраняют горячими сэндвичи с сыром, когда официантки не успевают подать их сразу, как приготовят.

– Держись… – сказал Арментроут, понизив голос до обычного разговорного тона из-за внезапно навалившегося страха, потом глубоко вздохнул и не без труда заставил себя закончить фразу, – подальше… от… моей… головы. Будь ты проклят. – А про себя громко и быстро, опережая сердцебиение, думал: «Мое сознание ты читать не можешь! Ты не способен транслировать меня! Я не мертвый!»

Лонг-Джон Бич невозмутимо пожал плечами.

– Ну, ты ходишь, оставив дверь открытой…

На заднем сиденье что-то пискнуло; это могло быть только соприкосновение одной пенопластовой головы с другой, когда автомобиль дернулся после резкого нажима на акселератор, но Арментроуту показалось, что это был сдержанный смешок.

Высокие кипарисы скрывали задний дворик виллы невропатолога на Аквависта-вей от всех соседей, а прямо за кустами пираканты, обрамлявшими газон, начинался зеленый склон северного холма Твин Пикс. Поставив машину в гараж, Арментроут заставил Лонг-Джона Бича вынести манекенов во двор, приготовил пару сэндвичей для однорукого старика, а потом принялся осторожно искать принадлежности для сеанса призывания и последующего экзорцизма, которые решил провести на том же дворе.

Жилище невролога оказалось небогатым по части того, что требовалось Арментроуту, – он отыскал несколько декоративных свечей в подсвечниках со стеклянными абажурами, пыльный медный электромармит, к которому, несомненно, никто не прикасался года этак с 1962-го, и бутылку «Хеннесси XO», который был, пожалуй, слишком хорош для использования в качестве горючего. Для его матери куда лучше подошла бы водка «Попов»…

Обходя бетонированный крытый дворик, зажигая дрожащими руками свечи и устанавливая их в шестифутовый круг, Арментроут сделал несколько хороших глотков коньяка прямо из горлышка. Потом взял жаровню, прошел по кругу, сплошной линией высыпая на бетон оставшуюся там золу (закончив, он швырнул жаровню на газон, где она разбилась, как стекло), а потом еще раз, поправляя ногой золу, чтобы в линии не было разрывов. Мармит он поставил на стул в кругу и налил на дно примерно с дюйм бренди, причем бутылку ему пришлось держать двумя руками.

Потом он несколько минут просто стоял и смотрел на мелкую медную посудину, ощущая утренний ветерок, срывавшийся с горы и остужавший его мокрое от пота лицо. «Я способен встретиться с ней, – твердо сказал он себе, – тем более что это в последний раз, тем более что она запечатана под безумной маской-раковиной разрушенного сознания Лонг-Джона Бича, тем более что я вооружен картой Солнце из ужасной нулевой ломбардской колоды Таро, – и еще у меня есть бренди, чтобы подманить ее, а потом сжечь».

Из его горла вырвался странный звук, который с равным успехом мог быть и всхлипом и хихиканьем.

«Означает ли это, что я дважды убью свою мать?»

Он поежился на холодном ветру и еще раз как следует хлебнул бренди, чтобы отогнать от себя видение старого лица, покрытого водой, открывающиеся и закрывающиеся губы с яркой помадой и впечатавшееся в память ощущение мурашек, бегущих по рукам семнадцатилетнего парня.

Посмотрел в серое небо, еще раз хлебнул из горлышка, проглотил и мысленно несколько раз проговорил алфавит, медленно, с начала и до конца.

В конце концов он сумел-таки собраться с духом, вошел в дом и достал из-под кровати две пурпурные бархатные шкатулки.

– Доедай сэндвич и иди сюда, – велел он Лонг-Джону Бичу, проходя со шкатулками через кухню к открытой двери во двор. – Нам нужно будет позвонить…

Когда Лонг-Джон Бич, волоча ноги, вышел из дома, рассеянно размазывая горчицу по волосам и облизывая пальцы, Арментроуту пришлось несколько раз повторить, чтобы он вошел в круг и остановился там, прежде чем старик соизволил обратить на него внимание.

– И обязательно перешагни линию из золы, не касайся ее ногами, – добавил он.

В конце концов старик остановился в кругу, подслеповато моргая и глупо ухмыляясь. Арментроут заставил себя говорить ровным тоном:

– Ну, Джон, сейчас мы с тобой проделаем наш старый фокус, тот, где ты слушаешь телефонные звонки, ладно? Только на этот раз ты будешь не подслушивать, а сам станешь телефоном. Идет?

Лонг-Джон Бич кивнул и провозгласил громким фальцетом:

– Динь-динь!

Арментроут недоверчиво уставился на него. Мог ли это уже быть входящий звонок? Но ведь связь не могла состояться, пока он не поджег бренди!

– Э-э… Кто это? – спросил он, стараясь говорить строго, чтобы старик не начал смеяться над ним, если окажется, что это не настоящий звонок, а всего лишь неуклюжая шутка безумца.

– Дерни, – сказал Лонг-Джон Бич.

Арментроут попытался припомнить хоть какого-то пациента с таким именем.

– Дерни? – повторил он. – Прошу прощения, какой еще Дерни?

– Дерни за цепочку, я «буль-буль»!..

У Арментроута захватило дух, он отшатнулся. Голос не принадлежал его матери, но фраза определенно была позаимствована у ее призрака.

– Д-Джон, – сказал он громче, чем нужно, роясь в карманах в поисках спичек или зажигалки. – Я хочу, чтобы ты поджег бренди – жидкость вон в той кастрюле.

Он наконец отыскал спички, бросил коробок в круг и опустился на колени, прямо на мокрую траву, возле одной из бархатных шкатулок. «Если застрелить его, – думал он, – она никуда не денется, ведь она всего лишь говорит через голову Лонг-Джона, а потом найдет что-нибудь другое».

Он рывком откинул крышку второй шкатулки, высыпал необычно крупные карты на траву и, скривив губы, принялся перебирать их, пока не отыскал карту Солнце.

Когда же он поднял голову, Лонг-Джон Бич держал мармит единственной рукой и принюхивался к его содержимому. И теперь из уст старика действительно прозвучал голос матери Арментроута:

– О, жаль, что я не могу сложиться, как телескоп!

– Поставь на место! – взвыл Арментроут.

Посудина поднялась ко рту старика.

– М-м… – Арментроут подавился словом «мама», и пришлось обойтись междометием. – Не пей это! Джон! Выкинь призрак этой женщины из головы хоть на минуту и послушай меня!

Вдруг из-за ворот гаража прозвучал мужской голос:

– Доктор Арментроут!

– Убирайтесь! – крикнул он в ответ поспешно, хоть и не без труда, поднимаясь на ноги. – Это частное владение!

Но ворота щелкнули и распахнулись, и на газон во дворе вошел не кто иной, как юный интерн Медицинского центра «Роузкранс» Филип Мьюр. На нем не было белого халата, зато он нес с собой белую рубашку с длинным рукавом и вязки.

– Джон! – воскликнул он, увидев однорукого старика в кругу из рассыпанной золы посреди двора. Лонг-Джон Бич теперь шумно хлебал бренди, которое обильно текло по заросшим седой щетиной щекам и шее. Мьюр повернулся к Арментроуту. – Он же должен находиться в «Пасифике».

– Я… я устроил ему выходной, – сообщил, отдуваясь, Арментроут. – И это не ваше…

– Ричи! – прозвучал из горла Лонг-Джона Бича голос матери Арментроута, как только старик в последний раз хлюпнул остатками спиртного. – Ты хоть слышишь меня сквозь воду? У меня выросла борода! Неужели мне давали гормоны?… Дорогой, вытащи пробку, чтобы я могла дышать! И где бы взять еще немного этого бухла?

Мьюр настороженно принюхался.

– Вы еще и виски ему даете? Доктор, я…

– Это не виски, – пробормотал Арментроут, – это бренди, только она разницы не знает.

Мьюр еще сильнее нахмурился и тряхнул головой.

– Она? Что с вами произошло? Неужели вы привезли сюда еще и Пламтри с Кокреном? Я знаю, что Кокрен где-то в этих местах, он звонил на винодельню.

– Подожди немного, я налью тебе еще! – выкрикнул Арментроут, перебив молодого коллегу. – Только… побудь на месте!

Но Лонг-Джон Бич посмотрел на него и сплюнул.

– Никогда спиртным не увлекался, – сказал он. – Я всего лишь ел дымки.

Арментроут глубоко вздохнул и, скрестив ноги, опустился на траву рядом с бархатными шкатулками. Хотя бы мать его исчезла, пусть и временно. Но Мьюр определенно настроен доложить обо всем этом, расследовать перевод Бича и, в общем, загубить карьеру Арментроута.

– Подойдите сюда, Филип, – сипло проговорил он, приподняв крышку шкатулки, в которой лежал «Дерринджер». – Думаю, то, что я вам покажу, многое объяснит.

– Объяснять вам придется, но не мне. Зачем вам понадобилось назначать Пламтри ЭСТ? Что за чертовщина приключилась во время вечеринки с мороженым, которую устроили для больных в минувшую среду? Мистер Региши проглотил язык!

Арментроут снова устало поднялся на ноги, левой рукой держа открытую шкатулку под донышко, а правой стискивая рукоять спрятанного в ней «Дерринджера».

– Филип, только посмотрите на это, и вы все поймете.