Федина история

— Дурочка была. А ты как хотел — попользовался, и в кусты. — Она вдруг осмелела, стала норовистой. — Плати, милый, по закону положено.

— По закону?.. Ты же сама… Я… — Борьку чего-то заело. Наконец прорвало. — А по закону не положено: сначала замуж выйти, а потом рожать?! А по закону мне положено знать, раз я деньги плачу: куда мои деньги уходят?! — Тут он уж хлестко влепил, как пощечину: — На ребенка или на хахаля?!

— Конечно, на хахаля, — улыбнулась Галя. — Догадливый ты какой. Я теперь, Боренька, знаешь, как живу — красиво!

— Рад за тебя.

— Только теперь я не дурочка с шоферюгами разными знаться. Да на них еще и тратиться. Сейчас, знаешь, с какими гуляю… В ресторане «Баку». Угощаю-ют! Шампанское все, шампанское… Не то что ты: пригласишь в шашлычную, возьмешь вермут… «Розовый» — и рад до пупа.

Боря молчал. Смотрел прямо. Перебирал пальцами рубчики на руле. Он испытывал сильное желание врезать наотмашь по Галиным пухлым подкрашенным губам. И неожиданно для себя пошел на мировую:

— Поумнела. Ехидной стала.

— Было у кого учиться.

Неожиданно Боря протянул руку, положил ей на плечи.

Она увернулась.

— Галя, а, — Борька как-то чересчур посерьезнел, говорил с хрипотцой. Снова протянул руку.

— Держись за руль, перевернемся.

Боря ехал медленно, едва тащился. Мучительно соображал. Вдруг переключил скорость, добавил газ, проскочил несколько метров, свернул с дороги:

— К одному мужику тут надо…

Помчался вдоль просеки. Опять резко крутанул баранку — машина встала меж деревьев. Схватил Галю крепко, ловил губы, дышал:

— Я же о тебе день и ночь…

Боре действительно в последнее время не раз она вспоминалась. Бывало — злом, бывало — добром. Жена была чересчур размеренной, правильной и какой-то невероятной любительницей чистоты: в квартире ни пылинки, ни соринки — не знаешь, куда и ступить. Ребенка воспитывала исключительно по книжкам — страшно дыхнуть на него. И думалось о Гале — с ней было бы проще и свободнее.

— Прибереги себя для жены, — оттолкнула Галя его: он всегда удивлялся ее силе.

— Что жена? Думать о ней не хочу, ты…

Галя вынырнула из его объятий, выскочила из кабины.

— До свиданья.

— Подожди! — Прыгнул следом, схватил за руку. — Галя! Разведусь я! — И сам удивился своим словам. И обрадовался. Жизнь с женой, квартира казались далекими и ненужными, будто даже не его.

— Не могу без тебя! К общежитию твоему как-то подъезжал, стоял-стоял, да и не зашел. Сробел отчего-то.

Галины глаза так и впились в него, что-то выискивали, страх в них жил и надежда.

— А помнишь, мы с тобой в лесу были: когда ты в армию приезжала ко мне. Лосей пугали… С капэ, помню, звонят: сестра, говорят, приехала. Я удивляюсь — неужто Люська? Непохоже на нее. Прихожу — а там вон какая сестра! Дурак я, Галька, дурак! Надавай по этой дурной башке! — Боря взял ее за плечи, наклонился. — Ну как я без тебя?

Она вся сжалась, усиленно глотала, глотала, отбивалась веками — не получилось — покатились из глаз капельки.

— Господи… Почему верю-то тебе? А, Боря? Не хочу верить, не хочу, а не могу… И как это вышло, что мы сегодня встретились? — прижалась к его плечу Галя.

— Судьба, наверно, — сказал Боря. Он казался сейчас себе большим, сильным и мудрым.

— Выходит, если бы не встретились, так бы и жили? Мучились бы друг без друга и жили?

— Я же говорю, судьба. Все равно бы встретились. Или я бы тебя нашел.

— Ты посмотришь еще, какая у нас дочка растет! — прижалась она еще крепче. — Сразу влюбишься. Волосики белые-белые — в меня, а сама смуглая такая — в тебя, носик курносенький, глаза голубые-голубые…

— Это в деда, в моего отца.

— Ага. И щечки, как булочки. Голосок тоненький такой. Говорунья, уже вовсю говорит. С восьми месяцев начала слова выговаривать.

— А где она сейчас?

— Так я к ней еду! Подруга, Тамарка Бурова, ты ее знаешь — у окошка койка стояла — она же отсюда, из Дмитриевки. У ней родители здесь живут. Она в отпуск пошла и взяла с собой Дашку. Пусть, говорит, молоко попьет настоящее, по травке босичком побегает. У меня же Дашка — дочь полка. В общежитии все девчонки возятся с ней, играют, платьишек надарили — до школы хватит.

— Ты что, все в той же комнате живешь? Должны площадь отдельную выделить как одиночке. Все-таки на стройке работаешь.

— Обещают. Переселили меня вообще-то. На первый этаж, где семейные. В комнатку к такой же матери-одиночке подселили. И то едва выхлопотала. Она чуть постарше меня. Живем: у нее кровать — у меня кровать, у ней детская кроватка — у меня детская, а стол уж поставить негде. Девчонки приходят, все хохочут. — Галя рассмеялась.

— Хех. У меня двухкомнатная, тридцать пять квадратов на троих — и то вроде тесно.

— Вы же объединились… — Галин голос потускнел. — Обменялись удачно, повезло.

Она молчала, казалось, чего-то ждала. Он притянул ее к себе.

— Ты эту квартиру ей оставь, всю. Пусть.

— Посмотрим. — Боря запрокинул голову, долго смотрел вверх. Из-за верхушек деревьев медленно выплывало большое белое облако. Оно выходило, плотное и массивное, притеняло солнце и будто бы даже придавливало Борю к земле. До него ясно стало доходить: как это непросто — оставить жену. Живут они с Наташей в общем-то неплохо, обеспеченно. Ребенок тоже. Квартира. Надо будет как-то объясняться, что-то говорить, собирать вещи и уходить — куда? Потом разводиться, разменивать площадь… С Галей, конечно, лучше и легче, но… вот как бы так, чтоб и жена осталась, и Галька была?..

— Боря.

— А?

— О чем думаешь?

— Да так… На облако вон смотрю. — Он тяжело вздохнул.

— Ничего, Боренька, ничего. Все будет хорошо. Я сейчас думала: надо мне настойчивей быть. Дадут комнату — никуда не денутся. Пять лет уже скоро на стройке. А то приду в местком: мне — жди. Я — ну, ладно. С ними надо жестко: или комнату — или ухожу! Конечно, они понимают — куда я пойду…

— Конечно, надо… За горло их надо брать. Слушай, — Борька оживился, — все удивляюсь: как ты прошла тогда по этому карнизику? Потом сколько раз снизу смотрел — жуть берет! Узенький такой, высота — пятый этаж! Мы тогда сидим… я сижу, слышу, в окно стучат. Немыслимо! Как? Пятый же этаж. Мерещится, что ли, думаю? Вдруг снова — и звонко так! Ей-богу, как-то не по себе стало. Черти ломятся, больше некому. Новогодняя ночь как раз. Открываю занавеску — глазам не верю…

— Да ну, Боря, чего об этом… А ты еще не раскаялся, что замуж позвал? А то я говорю-говорю, а ты уж, поди, думаешь: как бы от нее удрать, — рассмеялась Галя.

Борька тоже хохотнул, повернулся, крепко поцеловал ее.

— Шутница ты.

Галя взъерошила его волосы.

— Вот сейчас Тамарка-то удивится!

— Какая Тамарка?

— Бурова.

— Бурова? А-а. — Борька напрочь не помнил, кто такая Бурова. — А чему удивится-то?

— Ну, как же? Дашка-то у нее же.

— Конечно, удивится. А чему удивится-то?

— Как чему? Ты сейчас заедешь со мной, Дашу посмотришь?

— А-а. Заеду, конечно, заеду… Правда, я собирался к одному мужику тут завернуть. К леснику. Дельце есть.

— Это долго, да?

— Нет. Полчаса.

— Давай тогда вместе заедем. Можно вместе туда?

— У меня, Галя, такая работа, если вертеться хорошо, — говорил возбужденно Борька по пути к леснику, — денег иметь можно море.

— А я на алименты не хотела подавать, — вставила Галя. — Подруги все в голос…

— Брось ты, это я сгоряча наговорил. Что мне эта сотня? За день могу заработать. Время такое — кто нынче на зарплату живет? Вислоухие только. Сейчас приедем к Феде-леснику. Простой крестьянский мужичок этот Федя. Какая там у него зарплата! «Волгу» имеет, тракторик маленький, чешский — сенокосилочка такая, а мужик понтовый. Как-то приоделся — почти на всех пальцах золотые печатки. Все покрупнее моей, — показал Боря. Он рассказывал о Феде с какой-то необъяснимой чрезмерной увлеченностью, с таким усердием и азартом, будто жизнь этого Феди для Гали была сейчас самой важной. — Правда, и горбатится он по-черному. Одиннадцать голов крупного рогатого, свиней — не знаю сколько! Я, говорит, поднимаю Нечерноземье, осваиваю «близкую даль». Кино такое есть, «Близкая даль», дескать, рядом и далеко, хех-хе. Или еще: «В своем лице возвращаю земле хозяина-труженика». С юмором мужик, но и ловчила хороший…

Вообще-то Боря совсем не собирался заезжать к Феде. У него сговор был с другим мужиком, но тот жил за Дмитриевкой. Более того, Боря знал: у Феди комбикорма завались. Он всего три дня назад был у лесника, и тот сказал, что купил целую машину. Правда, коли уж ему завезли, Федя всегда возьмет — лишнее не помешает. И странно: Боря, когда горячо говорил о Феде, все это чувствовал и так недоумевал на себя, что при повороте к лесниковым застройкам чуть не сбил мотоциклиста. Тот вильнул, залетел в кусты.

Подъехал к дому, вылез неторопливо из кабины. Мотоциклист благополучно выбрался на дорогу и что-то кричал ему. Боря вяло отмахнулся, пошел к воротам. Поворачивал железную рукоять и все надеялся, что, дай бог, хозяина дома не окажется. Но Федя, крепкий, легкий, улыбчивый, уже бодро сходил с крыльца и цыкал на пса. Жестко пожал руку, цепко глянул на машину.

— А кто это у тебя в кабине?

— Да… попутчица.

— По-нятно, — хлопнул он Борю по плечу. — А чего привез?

— Комбикорм. — Боря не узнал свой голос.

— Что? — не уразумел Федя.

— Комбикорм.

— Смеешься, что ль?

— Чего мне смеяться? Загляни в кузов.

— А зачем? Я же говорил: у меня есть! — Федя искренне недоумевал.

— Еще привез.

— Не пойму тебя что-то, парень… — засмеялся лесник. — Всю машину хочешь продать?

— Нет. Как раньше, пять мешков. — Борю забирала какая-то общая досада. — Берешь — бери, не берешь — поеду.

— Ну, ссыпай. Запас хлеба не просит.

Боря загнал машину во двор. Открыли с Федей задний борт — комбикорм горкой ухнул на расстеленную внизу брезентовую палатку. Боря молчаливо и особо старательно подчищал кромку кузова, а Федя весело посмеивался, вздрагивая своим жилистым телом, поучал его, поглядывая на подошедшую Галю.

— Не предприимчивый ты, Боря, человек. Подаю идею: нужен прицеп. В накладных же не указывают — есть прицеп или нет, только вес. Едешь в колхоз, где нет весовой. По пути прицеп оставляешь. В колхозе разгружаешься, никто ни ухом ни рылом — кто знает, какой вес в кузове. Едешь обратно, забираешь прицеп. Пустой. Пять сотен в кармане. Весело?!

— Особенно будет весело, когда придется отвечать, — встряла Галя.

— С умом делать — никто не узнает, — знатоком выступил Боря. — Вот человек живет, у него и блага, и уважение ото всех.

— Я, повторяю, живу только честным трудом, — заводил Федя указательным пальцем в воздухе. — У меня все законно. Просто жизнь меня потерла, повидал людей, понял одно: как оно было, так оно есть — всему цена копейка. Кто-то пользуется благами, кому-то на дом все привезут. А простому трудяге куда деваться? Что возьмет — тем и живет. Кто у нас в начальстве? Те, кто любит командовать, а не хозяйствовать. Дай мне колхоз, самый отстающий: три года — выведу в миллионеры. — Федя разошелся. Видно, была у него уверенность: понимает жизнь, способен на многое. Но и свербило: по достоинству не оценен. — А дали бы властенку побольше, в первую очередь всех бы крикунов прижал. Заикнулся о высоких показателях, я ему — неограниченную ссуду: пожалуйста, работай. Два-три года проходит, нет отдачи — годков на десять его за расточительство лес рубить. Другой, прежде чем орать, подумает. А хозяйствует человек, есть доход — еще бери, разворачивайся! — Он потер руками, повел плечами, энергичный, напористый.

Боря ловил Галины косые нетерпеливые взгляды, но не спешил.

— Тебе бы, Федя, с твоими талантами за границей жить. Капитал бы сколотил.

И за разговором никто не обратил внимания на треск мотоциклов — мало ли кто приезжает. Вдруг выскочил из машины носатый костистый мужик — Боря узнал, тот самый мотоциклист, которого чуть не сшиб, — стал тыкать с ходу в Борю пальцем и кричать: «Попался, попался, кул-лак!» Следом появились два милиционера.

Боря ехал за желтым «Уралом» и уже был не просто шофер, а расхититель народного добра — мотоциклист бдительным оказался, видел комбикорм, сразу учуял, что к чему. А Галя рядом — свидетель.

— Что тебе за это может быть? — Она чуть не плакала.

— Премию дадут. Что будет… Как ты сама думаешь, что за это бывает?

— Не знаю.

— Ну а я откуда знаю! С машины полечу. С работы могут по статье уволить. Могут и посадить.

Про себя Боря прикинул: до суда дело не дойдет — первый раз, пять мешков — меньше пятидесяти рублей кража. Вряд ли с работы по статье уволят. С машины, конечно, снимут. На время. И уж было стал успокаиваться, как мысли спутались, сбились, и в пот бросило — Галька свидетель! Жена может узнать. Выходит, были вместе! Что будет? Съест, шагу теперь не сделает ради него.

— И как же так вышло? — нудил тоненький заботливый Галин голосок. — Как так получилось? Что-то надо придумать.

Боря хмыкнул. Сам удивлялся: какое стечение обстоятельств! Надо же было подвернуться этому носатому мотоциклисту! Зачем стоял, рассусоливал с Федей?! Лучше бы уж поехал к Дашке, к дочке, обрадовал бы какую-то Тамарку Бурову! А для чего вообще он поехал к Феде?

— Может, мне что-нибудь сказать? Например… Что мне говорить, Боря?

Его покоробило.

— Этот Федя! Паразит какой! Учит… Ему-то что, а тебе вот… И сдалась тебе эта торговля!