Восточно-западная улица. Происхождение терминов ГЕНОЦИД и ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

В квартире царила тишина. С Леоном общаться было проще, чем с Ритой, которая казалась замкнутой в себе. Она подолгу возилась на кухне, готовила мой любимый венский шницель, картофельное пюре. Леон вытирал тарелку хлебом – так чисто, что можно бы и не мыть.

Порядок, достоинство, гордость. Друг семьи, знавший Леона с 1950-х годов, вспоминал его как человека сдержанного: «Всегда в костюме, ухоженный, деликатный, старался никому себя не навязывать».

Леон поощрял меня заниматься правом. В 1983 году, когда я окончил университет, он подарил мне англо-французский юридический словарь. «К вступлению в профессиональную жизнь», – написано его паутинным почерком на титульном листе. Год спустя он прислал мне в конверте вырезку из «Фигаро» – объявление о вакансии для англоязычного юриста-международника в Париже. «Mon fils, как ты на это смотришь?» Mon fils, «мой сын», – так он называл меня по-французски.

Лишь теперь, много лет спустя, я начинаю понимать, через какой мрак пришлось Леону пройти – и он вышел оттуда, сохранив достоинство, тепло, улыбку. Он был человек великодушный и страстный, с неистовым темпераментом, который порой прорывался внезапно и свирепо. Всю жизнь он был сторонником социалистов, восхищался французским премьер-министром Блюмом и любил футбол, он соблюдал религиозные предписания иудаизма и опять-таки никому это не навязывал. Не интересовался материальным миром и старался никого не обременять. Дорожил тремя вещами: семьей, едой и домом.

У меня связано с ним множество счастливых воспоминаний, хотя дом Леона и Риты никогда не казался мне веселым. Даже в раннем детстве я чувствовал какую-то тяжесть, повисшее в воздухе напряжение, что-то означавшую тишину. Я приезжал к ним раз в год, и мне запомнилось отсутствие смеха. Между собой родители моей мамы говорили по-французски, но, если затрагивали что-то личное, переходили на немецкий, язык умолчания, язык истории.

Работы у Леона, по-видимому, не было – во всяком случае, такой, на которую полагается уходить по утрам. Рита не работала. Она следила за порядком, и ковер в гостиной всегда лежал ровно. Как же они оплачивали счета? Загадка. «Мы думали, во время войны он занимался контрабандой часов», – сказала мне мамина кузина.

Что еще мне было известно?

Что Леон родился в далеком городе Лемберге и в юности перебрался в Вену. Об этом периоде своей жизни он разговаривать не желал, во всяком случае, со мной. «C’est compliqué, c’est le passé, pas important», – вот и все, что я от него слышал. «Это сложно, это прошлое, это неважно». В это лучше не лезть, догадывался я: инстинкт самосохранения. О его родителях, брате, двух сестрах – молчание, полное и непроницаемое.

Что еще? В 1937 году в Вене он женился на Рите. Через год родилась их дочь, моя мать Рут. За несколько недель до того немцы вошли в Вену, аннексировали Австрию, произошел аншлюс. В 1939 году Леон уехал в Париж. После войны у них с Ритой родился второй ребенок, сын, которого они назвали французским именем Жан-Пьер.

Рита умерла в 1986 году, когда мне было двадцать пять.

Жан-Пьер погиб четыре года спустя в автомобильной аварии с обоими детьми, единственными моими кузенами.

Леон побывал у меня на свадьбе в Нью-Йорке в 1993 году и умер через четыре года, на девяносто четвертом году жизни. Свой Лемберг он унес с собой в могилу, как и шарф, который его мать подарила ему в январе 1939 года. Прощальный дар из Вены, пояснила мне моя мама, когда мы хоронили деда.

Вот примерно и все, что мне было известно, когда я получил приглашение из Львова.

2

За несколько недель до поездки во Львов я сидел у мамы в ее светлой гостиной на севере Лондона, мы разбирали содержимое двух старых портфелей. Они были набиты фотографиями Леона и бумагами, вырезками из газет, паспортами, удостоверениями личности, письмами, записками. Основная их часть относилась к венскому периоду, но иные документы оказались более старыми, из Лемберга. Каждую бумажку я проверял тщательно, с вниманием и внука, и юриста, любителя покопаться в уликах. Должны же быть причины, по которым Леон их хранил. Документы, казалось мне, содержат скрытую информацию, нужно разгадать их язык и контекст.

Я отложил в сторону маленькую стопку бумаг, представлявших особый интерес. Среди них было свидетельство о рождении Леона, подтверждавшее его появление на свет в Лемберге 10 мая 1904 года. Указан был адрес, имелись сведения о родителях: отец (мой прадед) – хозяин постоялого двора по имени Пинхас (вероятно, на английском эквивалентом его имени был бы Филипп); мать Леона, моя прабабушка, – Амалия, Малка. Она родилась в 1870 году в Жолкве, примерно в 15 милях к западу от Лемберга. Ее отец, Исаак Флашнер, торговал зерном.

Затем в эту стопку легли другие документы.

Польский паспорт, старый, потрепанный, выцветшая светло-коричневая обложка с имперским орлом. Леон получил его в июне 1923 года во Львове, где, как указано в документе, проживал постоянно. Я удивился: я-то думал, он гражданин Австрии.

Еще один паспорт, на этот раз темно-серый. Я смотрел на него с ужасом. Выданный Германским рейхом в Вене в декабре 1938 года, тоже с орлом на обложке, только этот восседал на золоченой свастике, – Fremdenpass, проездной документ, полученный Леоном, когда тот был лишен польского гражданства, объявлен лицом без гражданства (staatenlos), то есть остался без какой-либо государственной принадлежности и сопряженных с ней прав.

В бумагах Леона отыскалось три подобных паспорта: второй – моей матери, тоже от декабря 1938 года, когда ей было полгода, а третий бабушка Рита получила три года спустя, в Вене, осенью 1941 года.

И еще бумаги в ту же стопку.

Маленький и тонкий пожелтевший листок, сложенный вдвое. Одна сторона чистая, на другой – имя и адрес, написанные карандашом, твердым, угловатым почерком: «Мисс Э. М. Тилни, Норидж, Angleterre».

Три небольшие фотографии одного и того же мужчины, который стоит в предписанной фотографом позе. Черные волосы, густые брови, чуть лукавый взгляд. Он в полосатом костюме, непременно с галстуком-бабочкой и носовым платком в кармашке. На обратной стороне фотографий, видимо, одной и той же рукой надписаны даты: 1949, 1951, 1954. Имя отсутствует.

Мама сказала, что ничего не знает о мисс Тилни и мужчина в галстуке-бабочке тоже ей незнаком.

Четвертая фотография легла в стопку – побольше размером, но тоже черно-белая.

На фотографии группа мужчин, часть из них в военной форме, они движутся процессией между деревьями и высокими белыми цветами. Некоторые смотрят в камеру, другие предпочитают отвернуться, а одного я узнаю сразу: высокий, прямо в центре, явный лидер в военном мундире (зеленом, как я догадываюсь) с черным ремнем на талии. Этого человека я знаю – и различаю за его плечом смазанное лицо моего деда. На обороте Леон надписал: «Де Голль, 1944».

Я забрал документы домой. Повесил записку с адресом мисс Тилни у себя над столом, рядом – фотографию мужчины в галстуке-бабочке, датированную 1949 годом. А де Голля оправил в рамку.

3

Я вылетел из Лондона во Львов в конце октября, когда в моем расписании образовалась пауза после слушаний в Гааге – иск Грузии к России{12}, обвинение в расовой дискриминации группы. Грузия, мой клиент, утверждала, что этнические грузины в Абхазии и Южной Осетии подвергались дурному обращению в нарушение международной конвенции. Большую часть первого отрезка пути, от Лондона до Вены, я перечитывал заявления по другому делу, Хорватии против Сербии, и дискуссию о применимости здесь понятия «геноцид». Речь шла об убийствах в Вуковаре в 1991 году, в результате которых в Европе вновь после 1945 года появились массовые захоронения.

Со мной в путь отправились моя мама (настроенная скептически и тревожно), тетушка Анни, вдова маминого брата (вполне спокойная), и пятнадцатилетний сын (любопытствующий). В Вене мы пересели на самолет поменьше и преодолели еще 650 километров на восток, через невидимую границу, по которой некогда проходил железный занавес. Севернее Будапешта, когда мы пролетали над украинским курортом Трускавцом, небо оказалось безоблачным и прозрачным: мы увидели Карпаты и вдали Румынию. Вокруг Львова ландшафт – «кровавые земли», как назвал эти места историк[5], повествуя о терроре Сталина и Гитлера, – был плоским, в основном леса и возделанные поля, там и сям деревни и хутора, человеческие обиталища с красными, белыми и коричневыми крышами. Должно быть, мы находились как раз над небольшим городом Жолква в тот момент, когда вдали показался Львов – сначала расползшийся пригород советской застройки, потом центр города, шпили и своды соборов, являющиеся из «волнистой зелени один за другим», – вскоре я запомню их имена, «святого Юра и святой Елизаветы, ратуша, кафедральный собор, башня Корнякта и монастырь бернардинцев», столь дорогие сердцу Виттлина. В иллюминатор я видел, не распознавая их, купола доминиканского собора и Оперного театра, курган Люблинской унии (Высокий замок) и Лысую гору, которая «впитала кровь тысяч мучеников»{13} в пору немецкой оккупации. Мне предстояло познакомиться со всеми этими местами.

Самолет приземлился и подрулил к приземистому зданию. Такое вполне уместно смотрелось бы в книге про Тинтина, будто мы вернулись в 1923 год, когда аэропорт носил выразительное имя Скнилов. Совпадение городской и семейной хронологии: станция имперской железной дороги открылась в 1904 году, в тот самый год, когда родился Леон; аэродром Скнилов появился в 1923 году, когда Леон уехал из родного города; новый терминал закончили как раз в 2010 году[6], в год, когда потомки Леона возвратились на его родину.

За столетие без малого старое здание аэропорта почти не изменилось: мраморные стены, высокие деревянные двери. Служащие – со свежими лицами, усердные, одетые в зеленое (будто из «Волшебника страны Оз»), выкрикивали распоряжения, которые никто не спешил выполнять.

Очередь пассажиров ползла к деревянным кабинкам, где сидели мрачные пограничники; лица их затеняли гигантские, плохо сидящие на голове кепки.

– Цель приезда? – спросил пограничник.

– Лекция, – ответил я.

Он уставился на меня и переспросил трижды:

– Лекция? Лекция? Лекция?

– Университет, университет, университет, – в тон ему подхватил я.

В ответ – ухмылка, штамп в паспорте, я свободен. Прошли таможню – темноволосые мужчины в блестящих куртках из черной кожи равнодушно курили.

Такси повезло нас в центр, мимо разваливающихся зданий XIX века в венском стиле и огромного собора Святого Юра (Георгия), принадлежащего украинским греко-католикам, мимо бывшего парламента Галиции и по проспекту, украшенному с одной стороны зданием Оперы, а с другой – выразительным памятником поэту Адаму Мицкевичу. Наш отель оказался поблизости от средневекового центра на Театральной улице, которую поляки именовали улицей Рутовского, а немцы – попросту Длинным переулком, Lange Gasse.

Чтобы проследить, как менялись имена, и сориентироваться в истории города, я принялся бродить по нему с тремя картами: современной украинской (2010), старой польской (1930) и совсем древней австрийской (1911).

В первый же вечер мы попытались отыскать дом Леона. Адрес я нашел в свидетельстве о рождении, в его английской версии, выполненной в 1938 году во Львове Болеславом Чуруком. Профессор Чурук, как многие обитатели этого города, прожил непростую жизнь: перед Второй мировой войной он вел в университете славянскую литературу, потом работал переводчиком в Польской республике, во время немецкой оккупации помог сотням львовских евреев получить фальшивые паспорта. За эти добрые дела он был вознагражден тюрьмой, когда вернулась советская власть{14}. Перевод профессора Чурука сообщил мне, что Леон родился в доме 12 по улице Шептицких и его появлению на свет способствовала повитуха Матильда Агид.

Ныне улица Шептицких носит то же (с чуть изменившимся произношением) название, что и в пору польского правления. Совсем рядом – собор Святого Юра. Мы прошли вокруг Рыночной площади, восхищаясь купеческими домами XV века, потом мимо ратуши и иезуитского собора (в советскую эпоху он был закрыт, здесь размещали архив и книгохранилище), далее – невыразительная площадь перед собором Святого Юра, где нацистский губернатор Галиции доктор Отто фон Вехтер вербовал мужчин в дивизию ваффен-СС «Галичина»{15}. Отсюда уже совсем недалеко оставалось до улицы Шептицких, названной в честь семьи, откуда происходил Андрей Шептицкий, достойный архиепископ Украинской греко-католической церкви, который в ноябре 1942 года опубликовал пастырское послание под заголовком «Не убий»{16}. Под номером 12 – двухэтажное здание конца XIX века с пятью большими окнами. На соседнем здании краской из баллона выведена большая звезда Давида.

В городском архиве{17} я вскоре получил копии архитектурных планов и разрешений на застройку и узнал из них, что дом был построен в 1878 году и состоял из шести квартир с четырьмя общими туалетами, а на первом этаже располагался постоялый двор (вероятно, там распоряжался отец Леона Пинхас Бухгольц, хотя городской справочник 1913 года указывает, что ему принадлежал ресторан через два дома оттуда, в доме 18).

Мы вошли в дом. На втором этаже на стук в дверь откликнулся немолодой человек: Евген Тимчишин, представился он. Здесь он, по его словам, родился, при немцах, в 1943 году. Евреи пропали, уточнил он, а квартира пустовала. Его приветливая, хотя и застенчивая супруга пригласила нас войти, с гордостью показала нам свою квартиру, состоявшую из единственной вытянутой в длину комнаты. Мы пили черный чай, рассматривали картины на стенах, обсуждали проблемы современной Украины. За крошечной кухней в глубине квартиры имелся еще и балкончик. Мы с Евгеном вышли туда. Он нацепил старую военную фуражку. Мы улыбались, светило солнце, и собор Святого Юра заслонял горизонт в точности как в мае 1904 года.

Улица Шептицких, 12. Октябрь 2012

Семья Бухгольц (слева направо: Пинхас, Густа, Эмиль, Лаура и Малка; впереди Леон). Лемберг. Около 1913

4

Леон родился в этом доме, а корнями его семья уходила в соседний город Жолква (он звался по-польски Жулкев в 1870 году, когда там родилась мать Леона Малка). Наш проводник Олексий Дунай вез нас по мирной, накрытой туманом сельской местности: невысокие коричневые холмы, там и сям пятна леса, городки и деревни, издавна славящиеся сыром, колбасами или хлебом. Леон ездил по этой же дороге почти сто лет назад, когда навещал родных, – в бричке, запряженной лошадью, или же на поезде, отправлявшемся от только что построенного вокзала. Мне удалось раздобыть старое железнодорожное расписание, изданное агентством Кука, где указывалась и ветка от Лемберга до Жолквы (часть линии на Белжец, тот самый, где позднее появится первый концлагерь, опробовавший газ в качестве инструмента массового уничтожения).

Уцелела лишь одна семейная фотография из детства Леона: студийный портрет с нарисованным фоном. Леону примерно девять лет, он сидит впереди, между родителями; старший брат и обе сестры во втором ряду. Все смотрят торжественно, особенно хозяин постоялого двора Пинхас – чернобородый, в традиционном костюме соблюдающего религиозные предписания еврея, – будто хочет задать вопрос в камеру. Малка напряжена, формальна – солидная дама с тщательной прической, в отделанном вышивкой платье и с длинной ниткой жемчуга на шее. На коленях у нее раскрытая книга – намек, что и мир знаний ей не чужд. Эмиль, первенец, родившийся в 1893 году, одет в мундир со стоячим воротником – вот-вот он отправится на войну и смерть, но пока еще этого не знает. Рядом с ним – Густа, ей на четыре года меньше: изящная, на пару сантиметров выше брата. Перед Эмилем стоит, опираясь на подлокотник кресла, младшая из сестер, Лаура, она родилась в 1899 году. Мой дед Леон стоит впереди, совсем еще мальчик, в матросском костюмчике, глаза широко раскрыты, уши торчат. Лишь он один улыбнулся, когда щелкнул затвор камеры, словно не ведал того, что уже открылось другим.

В Варшавском архиве я нашел свидетельства о рождении четырех детей. Все родились в Лемберге, в том же доме, все роды принимала акушерка Матильда Агид. Свидетельство о рождении Эмиля подписано Пинхасом, и указано, что отец новорожденного появился на свет в 1862 году в Цехануве, маленьком городе к северо-востоку от Лемберга. Обнаружилось в Варшавском архиве и свидетельство о гражданском браке Пинхаса и Малки – он был оформлен в Лемберге в 1900 году. С точки зрения государства лишь Леон родился в законном браке{18}.

Судя по материалам архива, малой родиной для семьи была Жолква. Оттуда родом мать и отец Малки и она сама, старшая из пяти детей и единственная дочь. Архив поведал мне о четырех дядьях Леона: Йоселе (родился в 1872), Лейбе (1875), Натане (1877) и Ароне (1879). Все они были женаты, обзавелись детьми, то есть у Леона в Жолкве имелась обширная родня. Множество детей было и у дяди Малки Мейхера, так что и двоюродными, и троюродными братьями и сестрами Леон не был обделен. По самым скромным подсчетам, Флашнеров в Жолкве было не менее семидесяти человек – один процент от тогдашнего населения города. Ни разу в жизни Леон не упомянул при мне кого-либо из них. Мне всегда казалось, что он одиночка и никого у него нет.

Жолква процветала при Габсбургах, она была центром торговли, культуры, образования и сохраняла свое значение, когда тут росла Малка. Город был основан пятью столетиями ранее Станиславом Жолкевским{19}, прославленным польским полководцем. Центр его украшал замок XVI века с прекрасным итальянским садом – и то и другое сохранилось, но в полном запустении. Многочисленные места богослужения свидетельствуют о различных группах, живших в городе: римско-католические и греко-католические храмы, доминиканский собор, а в самом центре – синагога XVII века, последнее напоминание о том, что некогда Жолква была единственным городом Польши, где печатались еврейские книги. В 1674 году в просторном замке разместился Ян III Собеский, польский король, который разбил турок под Веной в 1683 году и положил конец трем векам противостояния Османской империи и Священной Римской империи Габсбургов.

В ту пору, когда Леон навещал в Жолкве родню по матери, население города составляло около шести тысяч человек – поляков, евреев и украинцев. Олексий Дунай дал мне{20} копию подробнейшей карты города, нарисованной от руки в 1854 году. Палитра – зеленые, кремовые и красные оттенки и на их фоне выведенные черным имена и номера домов – напоминала картину Эгона Шиле «Жена художника». Поразительная тщательность: отмечен каждый сад, каждое дерево, пронумерованы все дома, от королевского замка в центре (№ 1) до незначительных домишек на окраине (№ 810).

Йозеф Рот описывал план подобного города, типичный для этой местности, «посреди огромной равнины, без помех от гор, лесов или рек»; такой город начинался с нескольких «хижин», затем тянулись дома, обычно вдоль двух главных улиц – «одна с севера на юг, другая с востока на запад». Рыночная площадь находилась на пересечении двух дорог, железнодорожная станция неизменно помещалась «на дальнем конце северо-южной улицы»{21}. Это описание полностью соответствует Жолкве. Из кадастра, составленного в 1879 году, я выяснил, что семья Малки жила в доме 40 на участке 762. Скорее всего, в этом же деревянном строении Малка и родилась. Дом находился у западной границы города, на восточно-западной улице{22}.

Жолква, Лембергштрассе. 1890

На памяти Леона улица именовалась Лембергштрассе. Мы въехали с востока, миновали большую деревянную церковь, которая на карте, столь любовно отрисованной в 1854 году, была обозначена как Heilige Dreyfaltigkeit (Святой Троицы), оставили справа доминиканский собор и выехали на главную площадь (в австро-венгерские времена – Рингплац). Вот он, замок подле собора Святого Лаврентия, где погребен Станислав Жолкевский и несколько менее значительных членов семейства Собеских. Чуть в стороне монастырь сестер-базилианок увенчивал это некогда прекрасно организованное пространство. Но холодным осенним утром площадь и город в целом выглядели блеклыми, жалкими: на месте микроцивилизации – ямы в асфальте да вольно гуляющие куры.

5

В январе 1913 года старшая сестра Леона Густа уехала из Лемберга в Вену и там вышла замуж за Макса Грубера, Branntweinverschleisser (торговца спиртными напитками). Пинхас присутствовал на свадьбе и подписал брачное свидетельство. На Балканах уже было неспокойно: Сербия заключила союз с Болгарией и Черногорией и при поддержке России вступила в войну с Османской империей. Мирный договор был подписан в Лондоне в мае 1913 года{23}, были утверждены новые границы. Но всего месяц спустя Болгария напала на своих союзников, Сербию и Грецию, и разразилась Вторая Балканская война – уже до августа{24}. Всё это были предвестия великих потрясений, которым предстояло обрушиться на этот регион: Болгария потерпела поражение, Сербия приобрела новые территории в Македонии, и теперь уже угрозу почувствовала могущественная Австро-Венгерская империя.

Вена обдумывала план превентивной войны против Сербии с целью сдержать Россию и славян. 28 июня 1914 года Гаврило Принцип убил в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда. Месяц спустя Австрия напала на Сербию, одновременно побуждая Германию напасть на Бельгию, Францию и Люксембург. Россия вступила в войну на стороне Сербии, двинула войска навстречу австрийской армии, и уже в конце июля началось вторжение в Галицию. В сентябре 1914 года «Нью-Йорк таймс» сообщила, что Лемберг и Жолква захвачены русскими после «колоссальнейшей битвы» с участием более полутора миллионов человек. Газета живописала «космические масштабы разрушения и уничтожения человеческой жизни, самый чудовищный акт жертвоприношения в истории»{25}. Один из многих тысяч погибших – старший брат Леона Эмиль. Ему не исполнилось и двадцати лет. «Что значит одно убийство, – задается вопросом Стефан Цвейг, – перед тысячекратно умноженной виной, самым ужасным массовым разрушением и уничтожением, какое знала до сих пор история?»{26}

Пинхас Бухгольц впал в тоску и всего через три месяца умер от разбитого сердца, терзаясь своей виной: годом ранее он запретил Эмилю уехать в Америку. Несмотря на все усилия, так и не удалось раздобыть какую-либо дополнительную информацию о смерти Пинхаса и Эмиля, нет у них и могил – только справка из Венского архива, подтверждающая, что Пинхас скончался в Лемберге 16 декабря 1914 года. Место гибели Эмиля я не отыскал. Военный архив (Kriegsarchiv) ограничился кратким сообщением: «Личные дела недоступны»{27}. Гримаса истории: после распада Австро-Венгерской империи по Сен-Жерменскому договору 1919 года галицийские архивы были распределены между государствами-преемниками и большая их часть была утрачена{28}.

Так за три месяца Леон лишился отца и брата. В десять лет он остался единственным мужчиной в семье. Вместе с матерью и сестрой Лаурой он вскоре перебрался в Вену: Первая мировая война гнала уцелевших членов семьи на запад.

6

В Вене они поселились у Густы и ее мужа Макса Грубера. В сентябре 1914 года Леон поступил в местную начальную школу (Volksschule) по адресу Герхардусгассе, 20-й округ Вены. В школьном аттестате указано его происхождение – «моисеево», то есть еврейское – и невыдающиеся успехи. В том же месяце у Густы и Макса родился первый ребенок, племянница Леона Тереза (ее звали Дейзи). Леон жил с Груберами на Клостернойбургерштрассе, 69, поблизости от школы, в квартире на первом этаже большого здания; позднее Макс и Густа купили ее в ипотеку.

Семья Леона оказалась среди десятков тысяч эмигрировавших из Галиции в Вену. В столицу империи бежало множество восточных евреев (Ostjuden). Йозеф Рот описывал Северный вокзал, «куда все они прибывали», высокие залы, пропитанные «запахами дома»{29}. Новые обитатели Вены селились в еврейских кварталах Леопольдштадт и Бригиттенау.

В 1916 году, в двенадцать лет, Леон перешел в реальное училище имени Франца Иосифа. Всю свою жизнь он хранил удостоверение школьника (Schulerausweiskarte), полученное 19 декабря. Имя Франца Иосифа вычеркнуто полинявшими чернилами – император скончался несколько недель спустя. На фотографии – худенький мальчик в темном застегнутом на все пуговицы мундире. Уши всё еще оттопырены; он словно бросает вызов миру, скрестив руки на груди.

Реальное училище, где основной упор делался на математику и физику, размещалось на Караянгассе, 14, недалеко от семейной квартиры. Ныне это гимназия Бригиттенауэр, и, когда мы осматривали ее вместе с дочкой, она заметила на стене у входа небольшую табличку на память о том, что в подвале школы в 1938 году размещалась тюрьма гестапо и там находился в заключении Бруно Крайский{30}, которому предстояло через много лет после войны стать канцлером Австрии. Нынешний директор, Маргарет Витек, нашла классные журналы за 1917 и 1919 год. Они показали, что Леон лучше успевал по точным наукам, чем в искусствах, что он говорил по-немецки «удовлетворительно», а за французский заслужил оценку «хорошо».

После заключения мира Малка вернулась во Львов, в квартиру в доме 18 по улице Шептицких – в том доме, где у Пинхаса был прежде трактир. Леона она оставила в Вене под опекой Густы, которая вскоре одарила его еще двумя племянницами (в 1920-м родилась Герта, а в 1923-м – Эдит). Леон прожил с ними несколько лет, юный дядюшка маленьких девочек, но он никогда не вспоминал о них – во всяком случае, при мне. Тем временем другая его сестра, Лаура, вышла замуж за Бернарда Розенблюма, механика. Со временем и Малка вернулась из Львова в Вену.

Лакуны в моем знании о семье Леона в Лемберге, Жолкве и Вене постепенно заполнялись. Семейный и государственный архивы снабдили меня именами, датами рождения, даже профессиями. И когда проступили все эти подробности, я понял, что семья была намного многочисленнее, чем мне представлялось.

7

В 1923 году Леон изучал технику и электричество и помогал мужу своей сестры Максу в винном магазине, собираясь научиться отцовской профессии. В его альбоме среди прочих обнаружились фотографии человека, похожего на учителя, – осанистый мужчина с бакенбардами стоит в саду, перед ним деревянный столик со всеми предметами, необходимыми для дистилляции: горелки, бутылки, трубы. Сначала наставник, вероятно, брал жидкость из ферментированного зерна, содержащую этанол, затем очищал ее для получения спирта в процессе сепарации.

Этот процесс был противоположностью венской жизни: в тяжелые экономические времена необузданной инфляции и заметных напряжений между различными группами продолжали массово прибывать беженцы с востока. Политические партии пытались сформировать работоспособное правительство, а ситуация тем временем поощряла националистические и антииммигрантские настроения, в том числе антисемитизм. Местная национал-социалистическая партия немецких рабочих, созданная в Австрии в 1918 году, слилась со своим германским близнецом. Лидером стал харизматический австриец Адольф Гитлер.

Макс Грубер перед входом в свой винно-водочный магазин. Вена, Клостернойбургерштрассе, 69. Около 1937

Летом 1923 года, через две недели после свадьбы Лауры и Бернарда Розенблюм, Леон отправился во Львов за паспортом. Хотя он прожил в Вене почти десять лет, австрийского гражданства не получил. Малоизвестный договор о польских меньшинствах (Малый Версальский договор), подписанный в июне 1919 года{31}, сделал Леона гражданином Польши.

Этот договор был навязан Польше с целью защитить национальные меньшинства. Можно считать его ранним предвестником современных деклараций прав человека. Статья 4 провозглашала, что любой человек, родившийся во Львове до даты подписания договора, считается гражданином Польши. Не требуется подавать прошения, заполнять какие-либо анкеты. «Ipso facto и без дальнейших формальностей», как провозглашал договор, Леон и еще сотни тысяч уроженцев Львова, Жолквы и соседних земель становились гражданами Польши. Это было неожиданностью, и не самой приятной, но наступит момент, когда эта статья договора спасет его жизнь и жизнь моей матери. По сути, я самим своим существованием обязан статье 4 Малого Версальского договора.

Леон покинул австрийский город Лемберг в самом начале Первой мировой войны, когда город еще не был поглощен кровавым конфликтом между поляками, украинцами и евреями. К тому времени, когда он вернулся за паспортом, город превратился в процветающую польскую метрополию, наполненную звоном трамваев и «ароматом кондитерских, фруктовых лавок, колониальных товаров и магазинами чая и кофе Эдварда Ридла и Юлиуса Майнла»{32}. Наступила эра относительной стабильности после войны с Советами и Литвой. 23 июня 1923 года полицейское управление Львова вручило Леону новенький польский паспорт. В этом документе глаза его названы голубыми, а волосы – светлыми, хотя на фотографии он в очках и волосы темные. Одет щегольски: темный пиджак, белая рубашка, самый модный галстук – с широкими горизонтальными полосками. И, хотя ему уже девятнадцать, в графе «Профессия» стоит écolier (школьник).

Лето молодой человек провел во Львове, с друзьями и близкими, в том числе с матерью, все еще жившей на улице Шептицких. В Жолкве он, должно быть, навещал дядю Лейба и большую семью из нескольких поколений в деревянном доме чуть к северу от главной синагоги (десятилетия спустя улица превратилась в грязную тропинку, дом давно исчез). Мог Леон и бродить по горам вокруг города, пробираясь через прекрасные дубовые леса и березовые рощи на восточной его окраине – борок, как здесь говорили. Там часто играли местные дети – на широкой равнине между отрогами гор, близ главной дороги во Львов.

В августе Леон наведался в австрийское консульство на первом этаже здания на Браеровской, 14, возле университета. В этом арендованном помещении, последнем бастионе австрийского владычества, в его паспорт поставили штамп, разрешающий возвращение (однократный въезд) в Австрию. Консульство Чехословакии, расположенное поблизости от юридического факультета, снабдило его транзитной визой.

Гуляя по улицам Львова, Леон не раз мог повстречать двух других юношей, начинавших свою карьеру, которая приведет их обоих к существенной роли в Нюрнбергском процессе: Герш Лаутерпахт, уехавший из города в 1919 году в Вену учиться, вероятно, приезжал навестить родных и подать заявку на кафедру международного права во Львовском университете; Рафаэль Лемкин, учившийся тогда на юридическом факультете, жил поблизости от Малки в тени собора Святого Юра. Это был период интенсивной мысли, пробужденной событиями в городе и в Галиции. Тогда-то и формировалось представление о роли закона в противостоянии массовому зверству.

Фотография из польского паспорта Леона. 1923

В конце августа Леон уехал из Львова. На поезде он доехал до Кракова – это заняло десять часов, – затем в Прагу и к южной границе Чехословакии, в Бржецлав. Утром 25 августа 1923 года поезд прибыл на Северо-Западный вокзал Вены. Оттуда Леон пешком прошел небольшое расстояние до дома Густы на Клостернойбургерштрассе. Он никогда больше не возвращался во Львов и Жолкву и, насколько мне известно, не виделся ни с кем из живших там родичей.

8

Через пять лет Леон сделался винокуром и открыл собственную лавку на Раушерштрассе, 15, в том же 20-м округе Вены. От той поры он сохранил одну фотографию, сделанную в марте 1928 года, в пору очередной экономической депрессии и гиперинфляции. На снимке он и его зять Макс Грубер на ежегодном собрании Ассоциации венских торговцев алкоголем. Подающий надежды юноша среди пожилых господ, сидящих в отделанном деревянными панелями зале под медной люстрой о двадцати семи лампочках, – самый молодой в этом собрании, куда не допускали женщин, свой парень, двадцати четырех лет от роду. На губах – едва заметная улыбка. Времена были нелегкие, но по его лицу об этом не догадаешься. Леон сохранил расписку, выданную ему Ассоциацией 27 апреля 1926 года: он уплатил восемь шиллингов вступительного взноса и сделался полноправным членом виноторгового союза.

Восемьдесят лет спустя я пришел в дом 15 по Раушерштрассе вместе с дочерью. Мы заглядывали в окна комнат, где сменилась вся обстановка, – теперь там клуб. На входе – новая дубовая дверь со строками из песни «Лед Зеппелин» «Лестница в небеса». «Чувство, которое охватывает меня, когда я гляжу на запад, – поется в песне, – а душа плачет о покинутых».

Леон провел в доме 15 по Раушерштрассе несколько лет, пока в Австрии и соседних странах нарастало политическое и экономическое напряжение. Но фотографии в его альбоме как будто говорят о беззаботном периоде семейного счастья и благополучной ассимиляции. Дяди, тети и племянницы, родственники, чьи имена забыты, воскресные прогулки с друзьями. Часто попадаются снимки Леона с его задушевным другом Максом Купферманом. Двое нарядных молодых людей, смеющиеся, часто в костюмах и при галстуках, на летних вылазках в австрийские горы или на берега озер.

Они добирались до ближней горы Леопольдсберг, к северу от Вены, поднимались наверх, к церкви Леопольдскирхе с прекрасным видом на город. Я прошел этот путь. Испытал его на себе – отличная долгая прогулка. Иногда они выбирались и дальше на север, в маленький Клостернойбург на Дунае, где августинский монастырь, или же на запад в деревню Прессбаум. Фотографии кажутся знакомыми, современными: молодые мужчины и женщины в купальных костюмах, руки переплетены, все они беззаботны, близки.