О подчинении женщины

Какой-нибудь ярый оппонент наших мнений, горя негодованием, может сказать, что добродетельные мужья готовы быть справедливыми, готовы без всякого принуждения делать всякие уступки своим сожительницам, да ведь с бабами-то никак не поладишь: попробуй дать им их права, они не станут признавать никаких прав в ком бы то ни было другом, ни в чем не уступят им на волос, если только власть мужа не принудит их уступать во всем. Это действительно было говорено многими несколько поколений тому назад, когда сатиры на женщин были в таком ходу и когда мужчины считали особенным молодечеством оскорблять женщин за то, чем сделали их они же сами. Но теперь никто, заслуживающий ответа, не станет делать подобного рода заявлений. В наше время уже вышла из моды та доктрина, что женщины, по сравнению с мужчинами, менее способны к добропорядочным чувствам и к уважению тех, с кем они связаны теснейшими узами. Напротив, нам постоянно твердят, что женщины лучше мужчин, и твердят именно те господа, которые нисколько не расположены обращаться с ними, как с добрыми существами, так что это обратилось уже в назойливое причитание, старающееся прикрасить пощечину видом комплимента и сильно напоминающее те величания королевского милосердия, которыми владыка лилипутов, по Гулливеру, сопровождал самые кровожадные свои декреты. Если женщины в чем-нибудь и лучше мужчин, то это, без сомнении, в своем самопожертвовании для блага семьи. Но я не придаю большой важности этому обстоятельству, потому что ведь их вообще сызмальства учат, что они родятся и живут для самопожертвований. Я полагаю, что равенство прав несколько поубавит это пересоленное самоотречение, сделавшееся в наше время идеалом женского характера; я полагаю, что добрая женщина по части самопожертвования не пойдет далее наилучшего мужчины; но с другой стороны, и мужчины будут менее себялюбивы, более способны к самопожертвованию, потому что им перестанут внушать обожание собственной воли, как такой великой вещи, которая в настоящее время служит законом для другого разумного существа. Ни к чему люди так легко не привыкают, как к самообожанию: все привилегированные лица и все привилегированные классы были заражены им. Чем ниже мы будем спускаться по лестнице человеческой иерархии, тем оно сильнее и с особенной силою сосредоточивается в тех субъектах, которые никогда не могут рассчитывать подняться над кем бы то ни было, кроме несчастной жены и детей. Частные исключения в этом случае бывают относительно реже, чем при каком-либо другом недуге человеческого характера, философия и религия, вместо того чтобы обуздывать эту наклонность, еще прислужливо потворствуют ей; они находят контроль только в врожденном чувстве равенства между человеческими существами – том чувстве, которое хотя и составляет теорию христианства, но никогда не преподается на практике, тогда как учреждении, основанные на произвольном предпочтении одного человеческого существа над другим, освящаются авторитетом любви…

Без всякого сомнения, на белом свете водятся как мужчины, так и женщины, которых не удовлетворяет одинаковая степень уважения и с которыми мир положительно невозможен до тех пор, пока будет уважаться чья-либо другая воля или желание, а не их исключительный нрав. Вот к таким-то личностям и должен прилагаться в браке разводный закон. Они могут жить только в одиночку, и никакое человеческое существо не должно быть принуждаемо связывать с ними свою жизнь. Но легальное подчинение скорее размножает такие характеры между женщинами, чем ставит им преграды. Когда мужчина пускает в ход свою полную власть, вся личность женщины, разумеется, подавляется; но когда с нею обращаются кротко и уделяют ей долю власти, то уж нельзя назначить никакого предела ее дальнейшим посягательствам. Закон, не определяя ее прав и теоретически не уполномочивая ее никакими нравами, практически объявляет, что мера ее притязаний определяется тем, что она успеет захватить.

Равенство супругов перед законом есть не только единственная мера, которая может согласить подобный союз со справедливостью по отношению к обеим сторонам и вести их к обоюдному счастью, но это также единственный способ сделать обыденную жизнь человечества школой нравственного воспитания в высшем значении этого слова. Только общество между равными может быть питомником действительного нравственного чувства, хотя бы истина эта и не была вообще прочувствована и сознана в интересе грядущих поколений. До сих нравственное воспитание человечества главнейшим образом направлялось законом силы и приноравливалось к отношениям, создаваемым насилием. В малоразвитом обществе люди с трудом допускают какие бы то ни было связи с равными. (Быть равным – значит быть врагом.) Все общество, от самого высокого до самого низкого положения, представит цепь или скорее лестницу, на которой каждое отдельное лицо стоит выше или ниже своего ближайшего соседа, и кто не приказывает, тот должен повиноваться… Сообразно с этим, существующая мораль, в большинстве случаев, применяется к отношениям повелевающих и подчиненных. Но приказание и повиновение – ведь это только несчастные необходимости человеческой жизни; общество равных – вот ее идеал. Уже теперь, по мере облагорожения жизни, господство и повиновение более и более делаются исключительными явлениями, тогда как ассоциация равных обращается в общее правило. Мораль первых веков истории основывалась на обязанности подчиняться силе; в последующую затем эпоху возникло право слабого на пощаду и защиту сильного. Долго ли еще наша общественная жизнь будет довольствоваться моралью, построенною для другого времени? У нас была мораль подчинения, далее мораль рыцарства и великодушия, теперь настала пора и для нравственного уважения справедливости.

Всякий раз, когда в прежние времена общество сколько-нибудь приближалось к равенству, справедливость предъявляла свои требования как основание добродетели. Так было в свободных республиках классической древности. Но даже в самых лучших из них равные ограничивались только классом свободных граждан мужского пола; рабы, женщины, поселенцы, недопущенные к натурализации, повиновались закону силы. Совокупное влияние первобытной цивилизации и христианства стерло эти различия и по теории (если далеко не везде на практике) поставило права человеческого существа выше размежевания между полами, классами или социальными положениями. Преграды эти, которые начали было уже выравниваться, были опять подняты северными завоеваниями, и с тех пор весь ход новейшей истории обратился в медленный процесс их обветшания. Мы вступаем в этот порядок вещей, при котором справедливость опять сделается верховной добродетелью, имея своим основанием не только равенство, как было прежде, но также и полюбовную ассоциацию; корень этой добродетели не будет уже заключаться в инстинкте самозащиты между равными, но в сознательной взаимной симпатии, и никто не будет исключен за черту справедливости, но равная мера будет простираться на всех. Если человечество не умеет предвидеть своих собственных изменений, если чувства ею направляются к прошлому, а не к грядущим векам, то ведь это нисколько не ново. Видеть будущее расы – всегда составляло преимущество избранных светлых умов или тех, которые от них поучались; проникнуться чувствами этого будущего – это признак еще более светлого умственного величия, обыкновенно приготовлявший мученический венец таким избранникам. Учреждения, книги, воспитание, общество – все это повторяет ветхие зады долго после того, как новое уже наступило и тем более когда оно только приближается. Но истинная добродетель человеческих существ заключается в способности жить вместе при полном равенстве, когда они сами для себя не требуют ничего иного, кроме того, что так же легко предоставляют всякому другому, усматривая в какой-либо команде только исключительную и во всех случаях временную необходимость и по возможности предпочитая такой порядок общества, в котором предводительство и подчинение могут сменяться взаимно и поочередно.

Но жизнь, в ее современном строе, не дает этому социальному чувству никакой практической обработки. Семейство образует из себя школу деспотизма, в которой привольно воспитываются как добродетели гнетущей силы, так и ее пороки. Право гражданства в свободных странах отчасти служит школою общества, основанного на равенстве, но отправление это наполняет только узкое место в новейшей жизни и не проникает в самую суть обыденных привычек и сокровенных ощущений. Семья, построенная на справедливых основах, была бы действительною школою добродетелей свободы. Нет сомнения, что она в достаточной мере содействовала бы всему другому, что только для людей нужно. Семья всегда остается школой повиновения для детей и приказания – для родителей. Нужно только, чтобы она была школою симпатических, отношений при равенстве, жизни в любви, без всякой насильственной власти с одной стороны или покорности – с другой. Так должно быть между родителями и детьми. Это послужило бы к развитию тех хороших качеств, которые нужны для приспособления ко всякой другой ассоциации, и дети видели бы в таком порядке образец поведения и чувств, прививаемых им временным повиновением, чтобы сделать такие чувства привычными и, следовательно, естественными. Люди никогда не сумеют примениться к условиям жизни, подготовляемой общим прогрессом, до тех пор, пока и в семье не будет принято то же моральное руководство, какое применяется к моральной организации человеческого общества. Всякое чувство свободы в человеке, считающемся неограниченным владыкою самых близких и дорогих ему людей, не есть настоящая или христианская любовь к свободе; нет, это то же, чем была любовь к свободе в древние и Средние века, – спесивое уважение и величание своей собственной личности, заставлявшее человека презирать иго для самого себя, хотя в абстрактном смысле он не только или не гнушался, но всегда готов был навалить его на выю других ради собственных интересов или самообожания.

Я совершенно допускаю (и именно на этом зиждутся главнейшим образом мои надежды), что очень многие супруги (вероятно, даже большинство их между высшими классами в Англии) и при существующем законе живут в духе справедливой равноправности. Да ведь законы никогда бы и не улучшались, если бы не было очень многих людей, моральные чувства которых лучше существующих кодексов.

Эти-то люди должны поддерживать защищаемые здесь принципы, имеющие целью только то, чтобы сделать и все другие брачные союзы сходными с имеющимися уже образцами. Но люди даже с большими нравственными достоинствами, если только они в то же время не мыслители, вообще очень склонны думать, что законы и обычаи, худые последствия которых не были испытаны ими лично, имеют за собою неоспоримый авторитет и что, следовательно, вооружаться против них вовсе не следует. Однако со стороны таких супругов было бы большой ошибкой предполагать, что если они и проживут в течение года и не подумают о связывающих их легальных условиях, если они сами во всем живут и чувствуют как легально равные, то между другими сожителями, коль скоро муж – неослабленный негодяй, жизнь тоже течет как по маслу. Такое предположение показало бы совершенное незнание человеческой природы и самого факта. Чем менее какой-либо мужчина достоин власти, чем менее может рассчитывать на то, что кто-нибудь позволит ему добровольно командовать над собой, тем самодовольнее он тешится властью, предоставляемой ему законом, тем строже и ревнивее проводит свои легальные права, прикрываясь обычаем (обычаем ему подобных), и забавляется отправлением власти собственно для того, чтобы пощекотать в себе приятное чувство обладания ею. Скажем более: между грубыми от природы и морально заплесневелыми подонками низших классов легальное рабство женщины, чисто физическое подчинение ее, как слепого орудия, воле мужа вызывают в нем чувство какого-то отвращения к презрения к своей собственной жене, то чувство, которого он нисколько не испытывает относительно какой-либо другой женщины или кого бы то ни было, с кем ему приходится иметь дело. Вот это-то чувство и ставит жену в его глазах нарочно созданным материалом для всякого рода мерзостей. Пусть опытный наблюдатель признаков чувства, имея к тому удобные случаи, сам судит, бывает ли это в действительности. Если бывает, так пусть же он не удивляется никакой мере омерзения и негодования против тех учреждений, которые естественным путем ведут к такому ужасному опошлению человеческой природы.

Нам, быть может, скажут, что долг повиновения предписывается религией, подобно тому, как и всякий факт, слишком скверный для того, чтобы найти какое-либо другое оправдание, выставляется предписанием религии. Правда, церковь поучает в этом духе своими уставами, но трудно было бы вывести такое положение прямо из христианства.

Нам толкуют, будто апостол Павел сказал: «Жены да повинуются мужьям», но он же сказал также: «Рабы да повинуются господам своим». Возбуждать кого бы то ни было против существующих законов нисколько не входило в план св. Павла и не согласовалось с его целью – распространением христианства. Принимая все социальные учреждения в том виде, какими он застал их, апостол нисколько не хотел порицать этим все попытки к их улучшению в свое время, точно так же, как его мнение о том, что «всякая власть от Бога», вовсе не освящает военного деспотизма, не делает его исключительно-христианской формою политического правления и не налагает пассивного повиновения ему. Думать, что христианство хотело на вековечные времена отчеканить данные формы правления и общества, значило бы низводить его до уровня мусульманства или браманизма. Но именно потому, что христианство этого не хотело, оно и сделалось религией прогрессивной части человечества, тогда как к исламизму, браманизму и проч. присоединились представители застоя или скорее упадка, потому что стоячее общество, в строгом смысле, невозможно. Во все времена христианства много являлось людей, пытавшихся и из христианства сделать нечто подобное – обратить нас в каких-то христианских мусульман, с Библией вместо Корана, запрещающей всякий порыв к лучшему. Велика была сила этих людей, и не один из их противников должен был пожертвовать жизнью в борьбе с ними, но борьба была выдержана; победа сделала нас такими, каковы мы теперь, и в будущем сделает нас тем, чем мы должны быть.

После того что было сказано о долге повиновения, едва ли нужно что-нибудь прибавлять относительно более частного вопроса, заключающегося в общем, – о праве женщины на ее собственное достояние. Не думаю, чтобы рассуждения об этом предмете произвели какое-нибудь впечатление на тех господ, которых приходится чем побудь убеждать, что имущество или заработки женщины должны также принадлежать ей в брачной жизни, как до нее. Ведь тут правило довольно просто: чем владел муж или жена до того, как они были повенчаны, пусть остается под их исключительным контролем и во время брачного сожительства. Многие сентиментально скандализируются при мысли об отдельности денежных интересов, уверяя, что это несогласно с идеальным слитием двух жизней в плоть едину. Что касается меня лично, то я принадлежу к самым горячим поборникам общего владения, если только совершенное единомыслие между собственниками не мешает тому, чтобы все у них было сообща и пополам, но меня нисколько не прельщает то общее владение, которое основывается на теории, что все твое – мое, но что мое, то еще не твое, и потому я предпочел бы отказаться от такого соглашения, хотя бы выигрывающее лицо был я сам.

Этот особенный вид несправедливости к женщинам и притеснения их наиболее очевиден для обыкновенного понимания и допускает противоядие без всякой связи с другими неправдами, и, без сомнения, зло это будет прекращено в числе первых. Во многих новых и некоторых старых штатах Северо-Американского союза уже и в письменные законоположения внесена статья, гарантирующая женщинам равенство прав в этом отношении и улучшающая материальное положение по отношению к браку, по крайней мере, тех женщин, которые имеют собственность, так как этим от них не отнимается хоть одно орудие к упрочению за собой влияния. Сверх того, это положит также конец тому скандальному злоупотреблению женитьбой, благодаря которому мужчина заманивает в свои сети девушку единственно ради того, чтобы поживиться ее деньгами. Когда существование семейства обеспечивается не самостоятельным имуществом, но заработком, то самым лучшим разделением труда между двумя лицами представляется мне та обыкновенная система, по которой муж хлопочет о добывании денег, тогда как жена заведывает издержками домашнего хозяйства. Если к физическим страданиям рождения детей и к полной ответственности за их уход и воспитание в течение первых лет женщина присоединит заботливое и экономическое употребление мужниных доходов, то она не только достаточно работает и телом и умом, но делает обыкновенно даже более, чем сколько может от нее потребовать их совместное существование. Всякая дальнейшая надбавка труда, редко освобождая ее от этой обузы, только мешает заниматься ею как должно. Никто не возьмет на себя ее хлопот по хозяйству и уходу за детьми, если сама она заняться этим не может; те из детей, которые остаются в живых, подрастают, как хотят, тогда как хозяйство идет обыкновенно так плохо, что даже в экономическом отношении нисколько не щадит жениных заработков. Итак справедливый порядок вещей, по-моему, нисколько не заставляет желать, чтобы жена способствовала своим трудом увеличению доходов семейства. При несправедливом порядке это может быть для нее полезно, придавая ей больше цены в глазах мужа, ее легального господина, но, с другой стороны, это побуждает его и далее злоупотреблять своею властью, принуждать жену к работе и взваливать содержание семьи на ее плечи, тогда как сам он проводит время в пьянстве и праздности. Способность к зарабатыванию очень важна для достоинства женщины, если она не имеет независимой собственности. Но если бы брак заключался на равных правах без всякого обязательного повиновения, если бы вместо того, чтобы поддерживать союз для угнетения того, кому он только отравляет жизнь, всякой женщине, имеющей на то право, была предоставлена сепарация на справедливых условиях (впрочем, я вовсе не говорю теперь о разводе), наконец, если бы после того ей, как и мужчине, были открыты все честные пути, то во время брака для нее едва ли бы встретилась необходимость в этом извлечении пользы из своих способностей. Подобно мужчине, избирающему для себя профессию, женщина, вступая в брак, своим главнейшим выбором делает ведение домашнего хозяйства и уход за семьей в продолжение стольких лет своей жизни, сколько это окажется необходимым. При этом она отказывается не от всех прочих профессий и занятий, но от тех только, которые могут быть помехой для избранной ею специальности. Для большинства замужних женщин правило это практически исключает всякое обычное или систематическое занятие таким делом, которое производится вне семейного очага или не может быть взято на дом. Но применение общих правил к индивидуальным наклонностям должно допускать полный простой, не следует стеснять способности, исключительно пригодные для какого-либо постороннего занятия, в их призвании: нужно только принять должные меры для предупреждения того ущерба, какой неизбежно может потерпеть полное отправление обычных обязанностей хозяйки.

Если бы мнение людей было с достаточной верностью направлено на этот предмет, то все эти вещи могли бы, как нельзя лучше, быть улажены собственными соображениями супругов, без всякого вмешательства закона.

ГЛАВА III

Кто следил за моим предыдущим рассуждением о равенстве женщины в семействе, того, я думаю, нетрудно будет убедить и в том, что составляет настоящее равенство женского пола: в допущении его ко всем профессиям и занятиям, составляющим до сих пор монополию сильнейшего пола. Я убежден, что неспособность женщин к общественной жизни поддерживается только для того, чтобы еще сильнее закрепить их подчиненность в домашнем быту, потому что большинство мужчин не может даже примириться с мыслью о равноправной жизни. В противном случае при современном состоянии политических и экономических мнений каждый согласился бы с несправедливостью устранять целую половину человеческой расы почти от всех более выгодных занятий и высших социальных должностей – с несправедливостью внушать женщине от самой ее колыбели, что она ни в каком случае не может исполнять тех профессий, которые легально открыты даже самым тупым и пошлым из мужчин, да если бы она и была способна исполнять их, то это поприще заперто для нее потому, чтобы оставить его для исключительного удовольствия мужчин. Когда в последние два столетия (хотя это было редко), кроме признания простого существующего факта, еще требовалось доказать неспособность женщины, то немногие только решались выставлять своим аргументом низшую интеллектуальную ее организацию; притом едва ли кто и верил этому в то время, когда в борьбе общественной жизни не было закрыто действительное испытание личных ее способностей. В эту эпоху указывали не на женскую неспособность, а на общественное благо, под которым подразумевалось благо мужчин, так точно, как нередко raison d’etat, понимая под этим интерес правительства и поддержку существующего авторитета, считался достаточным оправданием самых отвратительных преступлений. Теперь власть говорит более мягким языком, и если она кого угнетает, то оправдывает это тем, что угнетение это будто бы необходимо для блага самого угнетенного. То же самое и с женщинами: когда им запрещается что-нибудь, то говорят, что они неспособны этого делать и что они собьются с истиной стези их счастья и успеха, если станут добиваться несвойственной им деятельности. Но чтобы представить эту причину в благовидном свете (я не скажу в истинном), защитники еле должны дать ей более широкое развитие, чем это сделано доселе кем-либо ввиду настоящего опыта. Недостаточно сказать, что женщины вообще одарены менее высокими умственными способностями, чем мужчины, или что между женщинами меньше способных, чем между мужчинами, для отправления занятий и положений высшего интеллектуального характера; необходимо доказать еще, что женщины совершенно неспособны для такой деятельности, что самые замечательные из них личности в умственном отношении стоит все-таки ниже самых посредственных мужчин, имеющих теперь привилегию на все общественные должности. А это было бы доказано только тогда, когда бы доступ ко всем социальным положениям был открыт конкуренции или какому-нибудь другому способу выбора в интересах самого общества, когда какая-нибудь важная профессии попала бы в руки женщин, менее способных, чем обыкновенные мужчины, их соперники. Но при таком порядке единственным результатом было бы то, что женщин явилось бы меньше на этом поприще, чем мужчин. Это тем вероятнее, что большинство женщин наверное предпочли бы те сферы деятельности, в которых никто с ними не может соперничать. Теперь самый ярый противник женской эмансипации не станет отрицать, что, основываясь на опыте прошлых веков и нашего времени, женщины, и притом многие, доказали, несомненно, способность делать все – решительно все, что делается мужчинами, – с полным успехом и добросовестностью. Все, что можно сказать, – это то, что есть такие отрасли деятельности, в которых ни одна женщина не успела так хорошо, как некоторые мужчины, или не достигла самого высшего положения; но очень мало можно указать таких занятий, особенно в области умственной деятельности, в которых бы они не достигли успеха, близкого к самой высшей степени социального совершенства. И не есть ли это самое грубое насилие для них и вред для самого общества, что женщинам не дозволяется конкурировать с мужчинами на поприще этих занятий? Нет сомнения, что известные отрасли деятельности теперь исполняются мужчинами гораздо менее способными, чем многие и многие женщины, которые бы оттеснили своих соперников на открытом поле состязания. Что было бы удивительного, если бы где-нибудь нашлись мужчины, поглощенные другими обязанностями, чем те, к которым они более прозваны, чем эти женщины? Не есть ли это обыкновенная черта всякой конкуренции? Неужели в каком-нибудь обществе так много мужчин, способных занимать высшие социальные должности, что оно может отвергать услуги какого-нибудь достойного соискателя? Неужели мы уверены в том, что всегда найдется вполне приготовленный мужчина для всякой важной социальной обязанности или профессии? Неужели мы ничего не теряем, удаляя с поля деятельности целую половину человечества и наперед обрекая на бесполезную неподвижность способности женщин, как бы они ни были замечательны? Но если бы мы и не теряли ничего, то согласно ли со справедливостью отказывать им в той доле почестей и отличия, на которую они имеют полное право, и в свободном выборе занятий по их собственному усмотрению и под их личную ответственность? Это несправедливо не только по отношению к женщинам, но и относительно всех тех, кто бы захотел воспользоваться их услугами. Запретить быть им докторами, адвокатами или членами парламента – это значит нанести вред не только женскому полу, но и всем, кто пользуется трудами этих деятелей; это значит лишать себя благотворного стимула более широкой конкуренции для соискателей общественных профессий и ограничиваться более тесным кругом индивидуального выбора.

Для меня будет достаточно, если я в подробном изложении самых доводов ограничусь только профессиями общественного характера; если мне удастся доказать право женщин на отправление этих профессий, то, вероятно, каждый согласится, что они должны быть допущены ко всем занятиям без исключения. Прежде всего я укажу на одну отрасль общественной деятельности, резво отличающуюся от других отраслей, право на которую – вне всякого вопроса об умственных способностях женщины. Я говорю о выборах парламентских и муниципальных. Право принимать участие в выборе тех, которые уполномачиваются общественным доверием, совершенно отлично от права на самое соискание этого доверия. Если бы тот, кто неспособен быть сам кандидатом на выборы, с тем вместе лишен был права самого выбора, то правительство представляло бы самую замкнутую олигархию. Участвовать в выборе тех, кто будет управлять мной, значит пользоваться нравом самозащиты, свойственной каждому, хотя бы он никогда не участвовал в самом управлении; а что женщины считались способными к избирательному праву, это доказывается тем, что закон уже дает это право женщинам в самом важном для них случае, потому что выбор мужчины, который управляет женщиною в продолжение всей ее жизни, всегда предполагается свободно сделанным ею самою. В деле избрания представителей общественного доверия на конституции лежит обязанность обставить право выбора всеми необходимыми гарантиями и ограничениями, а гарантии, достаточные для мужчин, будут совершенно достаточны и для женщин. Под какими бы условиями и в каких бы границах мужчины ни были допускаемы к праву избрания, не может быть и тени оправдания для тех, кто не хочет допускать – под теми же условиями – и женщин к выборам. Большинство женщин известной сословной категории ничем не отличается в своих политических мнениях от большинства мужчин того же класса, разве только вопрос касается прямо женских специальных интересов. Но в таком вопросе тем необходимее обратиться к голосу того пола, который может быть более компетентным судьей дела. Это ясно для каждого из тех, которые расходятся со мной во всех других пунктах защищаемого мною предмета. Даже в том случае, если бы каждая женщина была женой и каждая жена – рабой, то тем более эти рабы нуждаются в защите закона, а мы знаем, какова эта бывает защита там, где законы издаются самими же господами.

Относительно способности женщин участвовать не только в выборах, но и в отправлении общественных должностей, облеченных строгой публичной ответственностью, я уже заметил, что вопрос этот в практическом отношении не важен, потому что если какая-нибудь женщина успевает на поприще публичной деятельности, то этим она доказывает, что эта деятельность по ее силам. И если политическая система страны устраняет от общественных должностей неспособных мужчин, то она равно устранит и неспособных женщин; в противном случае зло не увеличится от того, будут ли допущены неспособные мужчины или неспособные женщины. Поэтому если б теперь и было признано, что только немногие женщины могут быть способны для общественной деятельности, то закон, закрывающий двери всем остальным на основании этого исключительного факта, был бы несправедлив в отношении женской правоспособности вообще. Но хотя этот последний вывод и не важен сам по себе, однако он далек от того, чтобы быть неприменяемым. Если рассматривать его без всякого предубеждения, то он дает новую силу доводам против неспособности женщин и подкрепляет их высокими воззрениями практической пользы.

Я не стану касаться здесь теоретических соображений, на основании которых стараются доказать, что предполагаемые умственные различия между мужчинами и женщинами есть не что иное, как естественный результат различий в их воспитании и обстоятельствах и что в самой их природе нет никакой существенной разницы. Я буду рассматривать здесь женщин только с той стороны, как мы их уже видим или каковыми они были в прошлом и какие из способностей их были уже практически обнаружены. Что сделано ими уже, то, по крайней мере, доказывает, что они могут сделать. И если мы поставим на вид то обстоятельство, как обольстительно отвлекают их – вместо того чтобы привлекать – от обязанностей и занятий, предоставленных мужчинам, то очевидно, что я избираю для их защиты самую скромную почву, ограничиваясь только тем, что уже действительно совершено ими. В этом случае всякое отрицательное доказательство не важно, но положительное, каково бы оно ни было, имеет серьезное значение. Из того, что еще ни одна женщина не создала ничего равного произведениям Гомера или Аристотели, Микеланджело или Бетховена, – из этого еще нельзя заключить, что она не могла бы быть одним из этих великих представителей мысли или искусства. Такое отрицательное воззрение оставляет вопрос вне всякого разрешения и открывает широкое поле полемическим спорам. Но совершенно очевидно, что женщина может быть королевой Елизаветой или Жанной д’Арк, потому что это не теоретический вывод, а факт. Замечательно то, что существующий закон устраняет женщин от исполнения именно тех занятий, к которым они уже доказали свою способность. Нигде и никогда закон не запрещал женщине сделаться Шекспиром или произвести оперы Моцарта, но королева Елизавета или Виктория, если бы они не наследовали своего трона, не были бы уполномочены ни одною, самою ничтожною из политических обязанностей, в которых первая достигла высокой степени совершенства.

Если что-нибудь и может быть выведено рационально из опыта, без психологического анализа, так это то, что женщины наиболее способны именно к тем занятиям, которые для них запрещены. Так их способность к правлению проявилась в очень значительной степени при весьма немногих – удобных к тому – случаях, тогда как в тех отраслях деятельности, которые открыты для них свободно, они далеко не показали такого блистательного успеха. Мы знаем, как мало история представляет нам царствовавших королев сравнительно с королями, но из этого незначительного числа гораздо больший процент выказал способности к правлению, хотя многие из королев занимали престол в очень трудные времена, когда нужна была не только твердая рука правителя, но и глубокий государственный ум.

Замечательно также, что в очень многих случаях они обнаружили качества, диаметрально противоположные воображаемому и условному характеру женщин: эти монархини ознаменовали себя не только умным, но в той же мере твердым и энергическим правлением. Если к королевам и императрицам мы присоединим правительниц и наместниц, то число женщин, бывших замечательными распорядительницами человеческих судеб, возрастет до очень почтенной цифры[2].

Возражать против светской шутки – значило бы тратить попусту слова и время, но подобные шутки все-таки действуют на умы людей, и многие господа, как это мне доводилось уже не раз слышать, ссылались на эту поговорку с таким видом, как будто в ней заключалась своя доля правды. Во всяком случае, она может служить для нас совершенно удобной точкой отправления в нашем настоящем рассмотрении вопроса. Итак, я утверждаю, что совершенно несправедливо, будто при королях управляют женщины. Такие случаи крайне исключительны, и слабые короли также часто характеризовали себя дурным управлением по милости фаворитов, как и вследствие влияния фавориток. Если король по своим любовным наклонностям позволяет верховодничать над собою женщине, то, разумеется, нельзя ожидать добропорядочного правительства, хотя и здесь бывают исключения. Но французская история указывает нам на двух королей, добровольно передавших управление делами в продолжение многих лет: один своей матери, другой – сестре. Карл VIII, еще будучи мальчиком, поступил таким образом, следуя намерениям своего отца Людовика XI, самого даровитого монарха своего времени. Другой король, Людовик Святой, был одним из лучших и энергических правителей, начиная от Карла Великого. Обе эти принцессы управляли так успешно, что едва ли какой-нибудь из современных им государей мог с ними сравняться.

Карл V, глубочайший политик своего времени, располагавший огромным множеством даровитых людей для своей службы, был один из тех монархов, которые всех менее любят жертвовать своими интересами ради личных чувств, однако он последовательно сделал двух принцесс своего дома правительницами Нидерландов и держал ту и другую из них на этом месте в течение всей своей жизни (впоследствии им наследовала третья правительница). Обе управляли с большим у успехом, и одна из них, Маргарита Австрийская, ставилась в ряду опытнейших политиков своего века. Это относительно одной стороны вопроса. Теперь переходим к другой. Если утверждают, будто при королевах управляют мужчины, то следует ли понимать заверения эти в том же смысле, какой придается влиянию женщин на королей? Значит ли это, что царствующие государыни избирают орудиями правления угодников своих личных удовольствий? Но подобные случаи очень редки даже при весьма неразборчивых на этот счет царицах, и в таких случаях мужское влияние вовсе не ведет к хорошему государственному управлению. Итак, если справедливо, что в женское царствование администрация переходит в руки лучших мужчин, чем при посредственном монархе, то отсюда следует только, что королевы более способны делать хороший выбор людей и что женщины вообще лучше годятся, чем мужчины, для высокого положения монарха и первого министра, потому что главная задача первенствующего министра заключается не в том, чтобы управлять лично, но чтобы находить наиболее способных лиц для заведывания отдельными отраслями государственных интересов.

При одинаковости прочих условий признаваемая за женщинами способность быстрее проникать в известный характер, сравнительно с мужчинами, неизбежно должна сообщать первым большее умение и такт в выборе своих вспомогательных орудий, а в деле общественного управления такое умение представляется чуть ли не важнейшим условием. Даже нравственно неразборчивая Катерина Медичи отгадала цену такому человеку, как кавалер Л’Опиталь. Тем не менее справедливо, что великие королевы были велики именно своими природными способностями к правлению и по этой-то причине и царствовали со славою. Они удерживали верховное заведывание делами в своих собственных руках, и если внимательно слушали мудрых советников, то это-то именно и доказывает, что их ум был способен заниматься великими вопросами государственного управления.

Есть ли какое-нибудь основание думать, что лица, признанные способными к важнейшим политическим отправлениям, окажутся неспособными для второстепенных интересов в той же сфере? В порядке ли вещей полагать, что если жены и сестры королей, будучи призваны случаем, оказываются такими же компетентными, как и сами короли, в их царственном деле, тогда как жены и сестры государственных деятелей, администраторов, директоров компаний, управляющих общественными учреждениями, совершенно спасуют в том, что делают их мужья и братья? Ведь тут все дело представляется довольно ясно: принцессы, более высокопоставленные над большинством мужчин своим положением, чем обыкновенные женщины других классов, никогда не поучались в том духе, что им не следует заниматься политикой, напротив, им было позволено совершенно свободно интересоваться (что весьма естественно в каждом умственно развитом человеческом существе) всеми происходившими вокруг них крупными явлениями, в которых они сами могли быть призваны принимать участие. Принцессы царствующих фамилий – вот единственные женщины, которым наравне с мужчинами предоставлено одинаковое поле интересов, та же свобода развития. Там, где женские способности к управлению были подвергнуты испытанию, в той же мере они найдены были совершенно годными для этой цели.

Факт этот совершенно согласуется с наилучшим общими заключениями, доставляемыми скудным опытом общества по вопросу о характеристических склонностях и способностях женщин, каковы они были до сих пор. Я не говорю здесь, какими они останутся и впредь, потому что, как мною уже было замечено несколько раз, тот, по моему мнению, берет на себя слишком много, кто принимается самонадеянно решать, каковы женщины по своей природе, чем они могут и чем не могут быть. Во всем, что касается самобытного развития, они подпали такому неестественному положению, что природа их неизбежно была в значительной степени извращена и задавлена. Нет никакого основания пророчествовать, что женский характер и способности представили бы, по сравнению с мужчинами, какое-нибудь существенное или, быть может, самомалейшее различие в том случае, когда женской природе был бы предоставлен свободный выбор своего собственного направления, и если бы оно не подвергалось никакому искусственному стеснению, за исключением тех границ, которые указываются одинаково обоим полам условиями общественной жизни. Далее я постараюсь показать, что одно из наиболее очевидных существующих ныне различий могло быть произведено исключительно одними внешними обстоятельствами, без всякой разнохарактерности природных умственных дарований. Наблюдая женщин в том виде, к каком рисует их опыт, можно сказать с большей справедливостью, чем обыкновенно принято думать, что общее направление женских способностей отмечено практическим характером. Такое заявление совершенно согласуется со всею общественною историей женщин – прошедшею и настоящею, – не менее вытекает оно также из повсеместного и ежедневного опыта. В самом деле, приглядимся к наиболее характеристическим умственным сторонам в даровитой женщине. Все эти стороны делают женщину способною к практической жизни и побуждают к ней стремиться. Что называется, например, в женщине тонкой проницательностью, верным чутьем ума? Это – способность к быстрой и правильной оценке настоящего факта. С общими законами исследования способность эта не имеет никакой связи. Одним верным чутьем не откроешь какого-нибудь естественнонаучного закона, даже не придешь к общему понятию о долге или благоразумии. Все это – уже результаты медленного и тщательного собирания и сравнения того, что предлагается опытом; по этой части проницательные мужчины или женщины обыкновенно не очень сильны, если только требуемый опыт не может быть приобретен ими самостоятельно. То, что называется проницательностью женщины, делает их в высшей степени способными к группировке тех общих истин, которые могут быть собраны их собственными наблюдательными средствами. Итак, если посредством чтения и воспитания женщинам удастся так же хорошо запастись результатами постороннего опыта, как это возможно для мужчин, то женщины вообще лучше мужчин вооружены необходимыми средствами для меткого и ясного практического понимания. Слово «удастся» мы употребили намеренно, так как во всем, что касается приспособления к крупным интересам жизни, единственные воспитанные женщины – самоучки. Мужчины, которых учили многому-премногому, теряют чутье ввиду настоящего факта. Они видят в фактах, с которыми им приходится иметь дело, не то, что в них есть действительно, а только то, чего они научились ожидать от этих фактов. Мало-мальски развитые женщины редко попадают в такой просак. Их гарантирует от этого внутренняя проницательность. При одинаковости опыта и общих умственных отправлений женщина лучше мужчины умеет видеть то, что совершается пред ее глазами. Но это-то верное чутье к настоящему и является главным условием для оценки практики, в отличие ее от теории. Открывать общие законы – это дело спекулятивной способности; различать и распутывать частные случаи, к которым законы эти приложимы или неприложимы, – это свойство практического ума, свойство, особенно характеризующее женщин, какими мы их теперь знаем. Согласен, что без принципов невозможна хорошая практика и что быстрота наблюдения, составляющая преобладающую черту между способностями женщины, побуждает ее строить слишком поспешные выводы, хотя она же сама и исправляет их по мере того, как наблюдение ее принимает более широкие размеры. Но доступ ко всему запасу общечеловеческого опыта – вот настоящее средство сгладить указываемый недостаток; общие всем людям знания – вот опора, которую может дать воспитание. Ошибки женщины существенно сходны с промахами развитого мужчины-самоучки, который часто видит то, к чему люди, воспитанные в рутине, остаются слепы, но впадает в ошибки вследствие незнания тех вещей, которые давным-давно уже сделались известными другим. Само собою разумеется, он усвоил себе многое из предшествующего знания (иначе всякое дальнейшее развитие было бы для него невозможно), но то, что он знает, было схвачено им отрывочно и случайно, так же как это мы видим в женщинах.

Но если это тяготение женских умов к настоящему, к реальному, к действительному факту служит, при своей исключительности, источником ошибок, то, с другой стороны, оно в высшей степени полезно, не позволяя впадать в противоположную крайность. Главнейшая и наиболее характеристическая слабая сторона спекулятивных (т. е. теоретических) умов заключается именно в отсутствии живого сознания и постоянного тонкого чутья по отношению к объективному факту. При недостатке этих условий люди не только не замечают противоречия между своими теориями и внешними фактами, но даже теряют из виду всякую разумную цель своей задачи; они позволяют спекулятивным фантазиям блуждать в областях, населенных не реальными – одушевленными или неодушевленными, даже неидеализированными – существами, а какими-то олицетворенными призраками, порождениями метафизических иллюзий или просто запутанности в словах, тогда как самим теоретикам призраки эти представляются настоящими предметами высшей, глубочайшей, что ни на есть трансцендентальной философии. Для всякого теоретика, занимающегося не собиранием научного материала путем наблюдения, а прирабатыванием его в общие истины и принципы процессами мысли, ничто не может быть так полезно, как производить свои труды в компании и под критической редакцией действительно развитой женщины: ничто не может так хорошо удерживать его мысли в границах реальных вещей и действительных фактов природы. Женщина редко с дикой необузданностью гоняется за отвлеченностями. Ее ум любит обыкновенно относиться скорее к отдельным предметам, чем к их группам, и, в строгой связи с этой особенностью, она более способна понимать лицевую сторону людей, что заставляет ее при всяком практическом проведении чего бы то ни было прежде всего задаваться вопросом, как это подействует на известные лица. Благодаря этим двум чертам она не может питать большого доверия к тем теориям, которые, выпуская из виду индивидуальные существа, распоряжаются ими так, как если бы они существовали ради какого-то воображаемого, идеального бытия или ради фантасмагории ума, непереводимой на чувства единичных существ. Таким образом, мысли женщин полезны, придавая реальную ясность идеям мыслителей-мужчин, тогда как мужской ум сообщает более далекую и вольную ширь мыслям женщин. Но что касается глубины мыслей, в отличие ее от далекого кругозора, то я сомневаюсь, чтобы в этом отношении женщины сколько-нибудь проиграли сравнительно с мужчинами.

Но если умственные особенности женщин с пользою помогают даже теоретическим постройкам, то тем более они оказываются пригодными, когда теория уже сделала свое дело и когда приходится практически проводить добытые ею результаты. Женщины, по указанным выше причинам, вообще менее склонны впадать в обыкновенную ошибку мужчин – привязываться к своим общим правилам даже в таком случае, когда, вследствие исключительных условий, правила эти неприложимы или требуют особенного, специального применения. Теперь рассмотрим другое из признанных преимуществ развитой женщины – большую быстроту соображения. Не составляет ли оно именно того качества, которое по преимуществу требуется для практической деятельности? В сфере действия все постоянно зависит от быстрого решения, тогда как при теоретических приемах ничто не подчиняется этому условию. Теоретик-мыслитель может ждать, может располагать временем для изучения, может собирать добавочные сведения. Он не обязан отстраивать свою философию сразу, если не представляется к тому удобного случая. В философии может оказаться небесполезным даже первый мало-мальски подручный вывод из недостаточных данных, и часто построение предварительных гипотез, согласных со всеми известными фактами, служит необходимым фундаментом для последующих изысканий. Подобная способность чуть ли не составляет главного условия в области философии; как для главных, так и для побочных своих операций философ может отвести какое угодно время. Он не нуждается в умении производить свою работу быстро; ему скорее нужно терпение, чтобы работать медленно и мерно, пока неясный свет не обозначится ярче, пока догадка не созреет до степени теоремы. Напротив, для того, кто имеет дело с мимолетной, скоропреходящей материей – с отдельными фактами, а не разрядами их, – быстрота мысли по важности уступает только силе этой мысли. Но иметь в самом жару действия своих способностей под своею непосредственною командой – то же, что вовсе не иметь их. Такой человек может только критически судить, но не способен действовать. И в этом отношении преимущество положительно находится на стороне женщин и наиболее сходных с ними мужчин. Мужчина другого сорта, при всем преобладании своих умственных сил, подчиняет их своему господству медленно, шаг за шагом: быстрота суждения и скорость разумного исполнения, даже в наиболее известных ему предметах, являются у него как постепенный, заключительный результат настойчивого усилия, обратившегося в привычку.

Нам, быть может, заметят, что чрезмерная нервная восприимчивость женщин не благоприятствует их практической деятельности вне пределов домашнего очага, так как свойство это делает их непостоянными, изменчивыми, слишком горячо подпадающими влиянию данной минуты, неспособными к упрямой настойчивости, к холодному и уверенному употреблению своих умственных средств. Я полагаю, что именно в таких фразах резюмируется значительная масса возражений, выставляемых против способности женщин к высшему разряду серьезных занятий. Но многое из всего сказанного свидетельствует только об избытке нервной энергии, требующей исхода, и потому подобные явления прекратились бы сами собою, если бы энергия эта была направлена к определенной цели. Многое также, сознательно или бессознательно, является результатом жеманной дрессировки, как мы можем видеть из того, что об «истериках» и обмороках уже почти нигде не слышно с тех пор, как на эти припадки миновала мода. Притом же заметим, что очень многие женщины высших классов воспитываются ни дать ни взять как тепличные растения (еще в Англии это делается менее, чем в других странах), защищенные от благотворных изменений воздуха и температуры, вдали от тех занятий и трудов, которые сообщают стимул и циркуляцию кровеносной и мышечной системам, тогда как нервная система женщин, особенно в области сильных ощущений, поддерживается в постоянно напряженном состоянии. При таком воспитании нет ничего удивительного, если те из слабонервных женщин, которые не умирают от чахотки, оказываются раздражительными, склонными к расстройствам от малейших причин, внутренних или внешних, и не имеют достаточной силы, чтобы довести до конца такой труд (будь он физический или умственный), который требует более или менее продолжительных усилий. Но женщины, вынужденные зарабатывать себе средства к жизни, вовсе не выказывают этой болезненной дряблости, разумеется, если только их не мучат нескончаемой усидчивой работой в затхлых, нездоровых комнатах. Женщины, сызмала участвовавшие в бодром физическом воспитании и телесной свободе своих братьев, достаточно поддерживаемые в своей последующей жизни свежим воздухом и моционом, редко страдают такою раздражительностью нервов, которая была бы для них препятствием к деловым заботам. Правда, в обоих полах есть такие лица, у которых сильная нервная раздражительность составляет особенность организации, и притом особенность эта проникнута таким резким характером, что оказывает решительное влияние на все стороны жизненной деятельности. Подобно другим физическим особенностям, эта черта организации передается но наследству и переходит как на дочерей, так и на сыновей; очень вероятно также, что женщины, наследующие этот так называемый нервный темперамент, многочисленнее сравнительно с подобными же мужчинами. Допустим, что это факт, и затем спросим: разве мужчины с нервным темпераментом считаются неспособными для тех обязанностей и занятий, которые обыкновенно поручаются мужчинам? Если нет, почему же от них должны быть устранены женщины того же темперамента? Особенные свойства темперамента, без всякого сомнения, служат препятствием к успешному отправлению некоторых специальностей, хотя в других, наоборот, оказывают еще большее содействие; но если темперамент благоприятствует занятию, иногда даже в тех случаях, когда он является в этом отношении неудобством, то мы видим блистательные примеры успешной деятельности, представляемые мужчинами с наиболее сильно развитой нервной впечатлительностью. При большей способности к возбуждению, такие люди отличаются в практической деятельности от людей с другими условиями физической организации тем, что силы их в моменты сильного возбуждения представляют большее несходство с теми же силами, не вышедшими из своего обыкновенного состояния: тогда человек становится, так сказать, выше самого себя и с легкостью делает то, к чему во всякое другое время он чувствует себя совершенно неспособным. Но это сольное возбуждение, если исключить людей со слабосильной телесной организацией, является не как внезапный, быстро проходящий проблеск, не оставляющий никаких прочных следов и совершенно непригодный для стойкого преследования известной цели. Нервный темперамент именно тем и характеризуется, что может сообщать способность к хроническому возбуждению, которое удерживается рядом продолжительных усилий. Это-то и называется восторженным мужеством. Оно побуждает кровную скаковую лошадь бежать, не переводя духа, до окончательного, смертельного истощения сил; оно внушило изумительную энергию многим слабым женщинам не только на эшафоте, но и чрез длинный предварительный ряд телесных и душевных пыток. Очевидно, что люди с подобным темпераментом особенно пригоднее для того, что может быть названо исполнительной частью в деле руководства человечеством. Из них выходят великие ораторы, пропагандисты, восторженные провозвестники новых эпох.

Темперамент этот может быть назван менее благоприятным для тех качеств, которые требуются от работающего в кабинете государственного деятеля или от судьи. Такое заключение было бы совершенно верно, если бы из сказанного о нервном темпераменте необходимо следовало, что люди, способные к сильному возбуждению, всегда будут приходить в возбужденное состояние; но ведь это чисто вопрос воспитания. Сильное чувство служит орудием и элементом к сильному самообузданию; но оно должно быть воспитано в этом направлении. В этом случае оно образует не только героев импульса, ко также и укротителей самих себя. Опыт и история показывают, что самые страстные характеры относились с наибольшей фанатической суровостью к чувству долга, если их страстная натура была приучена к этому самоподавлению. Судья, произносящий справедливое решение в таком деле, где его чувства сильно заинтересованы одною из сторон, из той же самой силы чувства почерпает твердое сознание долга и правосудия, то сознание, которое помогает ему одержать победу над самим собою. Этот возвышенный энтузиазм, выводя человека из его обыденного характера, подвергает самый этот характер усиленной переработке. Цели и стремления, овладевающие человеком в этом исключительном состоянии, становятся типом, к которому он приравнивает и которым он оценивает свои чувства и поступки всякого другого времени. Его обычные житейские виды управляются и перестраиваются типом восторженного состояния, хотя оно, по физической природе человека, имеет только временной, переходный характер. Опыт народов и отдельных личностей нисколько не показывает нам, чтобы люди с впечатлительным темпераментом были в среднем выводе менее способны к разумно-мыслительной или практической деятельности, чем менее страстные существа.

Французы и итальянцы, без всякого сомнения, от природы более склонны к нервной страстности, чем тевтонские племена, и обыденная, заурядная жизнь их, по крайней мере по сравнению с англичанами, представляет несравненно более поводов к сильным душевным волнениям; но разве народы эти менее ознаменовали себя в области науки, в общественной деятельности, в сфере легального права или на военном поприще? Мы имеем основания заключать, что древние греки, подобно своим потомкам и преемникам, были одним из самых страстных народов в среде человечества. Бесполезно спрашивать, в какой отрасли человеческого прогресса они не были мастерами. Римляне, также южная нация, по всей вероятности, были первоначально одарены тем же темпераментом; но суровый характер их национального быта, напоминающего Спарту, сделал их образцом противоположного народного типа: великая сила их естественных чувств выказывается именно в том упорстве, какой первоначальный темперамент нации умел сообщить ее искусственным понятиям. Если указания эти поясняют, что можно сделать со страстным от природы народом, то ирландские кельты служат наиболее красноречивым примером того, чем может сделаться подобный народ, предоставленный самому себе (если только можно назвать предоставленным самому себе такой народ, который в продолжение многих столетий находился под непосредственным влиянием дурного управления и был воспитан католическою иерархию в искреннем почитании католических верований). Итак, ирландский характер должен считаться очень неблагоприятным условием. И однако, когда отдельные личности были обставлены мало-мальски благоприятными шансами, какой народ обнаружил более горячую способность к самым разнообразным отраслям личной деловой годности? Подобно тому, как французов без всякого для них ущерба можно сравнивать с англичанами, ирландцев со швейцарцами, греков или итальянцев с германскими племенами, так же точно и женщины по сравнению с мужчинами будут найдены в среднем выводе способными к тем же занятиям, только при неодинаковой степени умения в том или другом частном деле. Но что женщины были бы одинаково способны ко всему вообще, если бы воспитание их задалось целью не увеличивать, а исправлять недостатки, порождаемые их темпераментом, не вижу ни малейшего повода в том сомневаться.

Предположим, однако, что женские умы и в самом деле изменчивее, подвижнее мужских от природы, менее способны выдерживать одно и то же продолжительное усилие, более склонны разбивать способности между многими частными предметами, чем в целом составе идти по одному пути к высочайшей точке, какая может быть достигнута: все это может быть справедливо в применении к женщинам, какими мы знаем их теперь (хотя не без полновесных и многочисленных исключений), и все это только показывает, что женщины остались позади первоклассных умственных силачей мужчин именно в тех предметах, где наиболее требуется, по-видимому, такое поглощение ума одним родом идей и занятий. При всем том здесь различие заключается только в роде умственной энергии, а не в самой этой энергии и не в практической ее важности, и нужно еще доказать, действительно ли эта исключительная работа одной мозговой области, поглощение мыслящей способности одним предметом, сосредоточение ее на одном деле составляют нормальное и здоровое положение умственных сил даже при теоретических задачах. На мой взгляд, то, что выигрывается таким сосредоточением в частном случае, теряется в пригодности ума для других целей жизни. Я положительно думаю, что даже в области отвлеченной мысли ум несравненно больше сделает, часто возвращаясь к трудной задаче, чем не отрываясь от нее ни на минуту. Но всяком случае для практических целей, от высшей до низшей их области, всего полезнее способность быстро переходить от одного изучаемого предмета к другому, не выпуская ни одного из них из виду, а этой способностью женщины обладают по преимуществу в силу той самой изменчивости, которою их попрекают. Быть может, способность эту они получают от природы, но развивают в себе дрессировкой и воспитанием. Ведь почти все занятия женщин слагаются из многого множества мелких забот, на каждой из которых ум не может остановиться даже на одну минуту, но должен переходить к другим мелким заботишкам; если же что-нибудь требует более обстоятельного раздумья, то для того нужно красть время у своих досужих минут. В самом деле, было замечено часто, что женщины обладают способностью раздумывать при таких обстоятельствах и в такое время, когда мужчина вообще отказался бы от всякой к тому попытки. Хотя женский ум отдан только мелочным заботам, тем не менее он не может оставаться в праздном бездействии, как это часто бывает с головой мужчины, когда он свалит с себя то, что привык считать деловою обузою своей жизни. Женщина же хлопочет о чем ни попало, и хлопоты эти могут продолжаться до совершенного упадка их сил.

Но нам говорят еще, якобы анатомия свидетельствует о неизбежном умственном превосходстве мужчин над женщинами: мужчина, мол наделен большим количеством головного мозга. Я отвечаю, что, во-первых, самый факт этот еще, подлежит сомнению. Никто не потрудился доказать, чтобы у женщины мозгов было меньше, чем у мужчины. Заключение же это сделано только из того, что телесные формы женщины, по сравнению с мужчиною, представляют вообще меньший масштаб; но ведь такой критический метод может привести к весьма странным выводам. Рослый, плечистый детина должен на этом основании неизмеримо превосходить по уму приземистого человечка, а слон или кит непременно должны быть не в пример умнее нашей человеческой породы. Величина мозга, по сказанию самих анатомистов, изменяется несравненно менее, чем размеры туловища или даже головы, и первую величину нельзя выводить на основании вторых данных. Некоторые женщины, как это положительно исследовано, по количеству мозга ни в чем не уступают любому мужчине. Мне известны, например, показания одного ученого, который, перевесив на своем веку много человеческих мозгов, нашел, что самый тяжелый принадлежал одной женщине, не включая мозга Кювье, до сих пор считавшегося самым тяжелым. Затем я должен заметить, что точное отношение между мозговою массой и интеллектуальной силой еще не обследовано с несомненностью и составляет пока весьма спорный вопрос. Что близкое соотношение здесь действительно существует, в этом мы не можем сомневаться. Головной мозг служит материальным органом мысли и чувства. Не касаясь великого спорного вопроса относительно соответствия различных частей мозга различным умственным способностям, замечу только, что было бы аномалией и исключением во всем, что вам известно о главнейших законах жизни и организации, если бы больший запас силы не обусловливался большим масштабом орудия; но исключение и аномалии не исчезли бы и в том случае, если бы орган оказывал влияние одною только своей величиной. В более деликатных операциях природы, где самый нежный механизм управляет явлениями живого мира, в котором феноменты нервной системы достигают наибольшей тонкости, различия действия также зависят от количества физических средств, как и от их качества. Если же о качестве инструмента надо судить по отчетливости и тонкости производимой им работы, то следует заключить, что головной мозг и нервная система у женщин, в среднем выводе, представляют более нежное устройство, чем у мужчин. Но оставляя в стороне отвлеченные различия в качестве – что весьма трудно проверить опытом, – мы знаем, что годность органа зависит не только от его величины, но и от деятельности, о которой мы можем судить приблизительно по той энергии, с какою кровь обращается в органе, так как стимул и обновляющая сила приносятся кровообращением. Итак не было бы ничего удивительного, если бы на стороне мужчин преимущество заключалось вообще в величине мозга, а на стороне женщин – в большей энергии головного кровообращении.

Такая гипотеза как нельзя лучше гармонирует с действительно замечаемыми различиями в умственных отправлениях обоих полов. Указанное различие в организации должно, по аналогии, заставить вас ожидать таких результатов, которые бы совпадали со многими из наиболее известных нам явлений в действительности, во-первых, умственные отправления мужчин должны бы были происходить медленнее; мужчины должны бы были уступать женщинам в быстроте мышления и в живости чувства: большие тела позднее приходят в полное действие. С другой стороны, раз ухватившись за дело, мужской мозг вынес бы большую массу труда, тверже держался бы первого избранного пути, с меньшей легкостью перескакивал бы от одного способа действия к другому, но, овладев каким-нибудь одним предметом, развивал бы его далее без потери стойкости, без чувства утомления. А разве мы на самом деле не видим, что мужчины берут верх над женщинами именно в тех специальностях, которые требуют хлопотливого изыскания, продолжительной обработки какой-нибудь одной мысли, тогда как женщинам сподручнее делать то, что должно кипеть и спориться в руках работающего? Женский ум скорее чувствует усталость, скорее истощается, но при одинаковой степени истощения он также скорее запасается новыми силами. Повторяю, что все это – только одна гипотеза, имеющая в виду возбудить изыскания по этому предмету. Еще прежде я решительно протестовал против всякого мнения о том, будто нам известно какое-нибудь различие в силе или направлении умственных способностей обоих полов в общем выводе, уже не говоря о самом характере различия. Это положительно не могло быть нам известно, так как до сих пор психологические законы образования характеров даже в общем духе изучались крайне недостаточно и никогда не применялись научным путем к тому или другому данному случаю. Мало того, самые очевидные внешние причины, производящие различия в характерах, обыкновенно упускаются из виду наблюдателем и с каким-то тупым презрением бракуются книжниками естественной истории и умственной философии: даже и отыскивая источник всего того, что главнейшим образом разъединяет человеческие существа одно от другого в области духа или фактов, эти господа, как водится, всей стаей накидываются на тех, кто предпочитает объяснять различия эти несходными отношениями людей к обществу и жизни.

Все понятия о женской натуре носят характер эмпирических обобщений, построенных без всякой философии или анализа, и это порождает в высшей степени забавную нескладицу народных представлений о женской природе в различных странах, смотря по тому специальному развитию или забитости, которыми наделяют женщин известной страны, благодаря местным условиям и общим мнениям. Азиат считает женщин от природы очень похотливыми; полюбуйтесь, как потешаются над ними в этом отношении литературные памятники индусов. Англичанин обыкновенно думает, что женщины по своей природе холодны. Все ходячие изречения о женском непостоянстве, по большей части, принадлежат французам, в том числе и знаменитое двустишие Франциска Первого[3]; в Англии, наоборот, приурочилось общее замечание, что женщины несравненно постояннее мужчин; в Англии непостоянство считалось для женщины бесчестным в течение более продолжительного времени, чем во Франции, и притом англичанки, по самому своему характеру, более покоряются общественному мнению. Заметим мимоходом, что англичане вообще обставлены особенно неблагоприятными условиями, принимаясь судить о том, что естественно или неестественно не только в женщинах, но и в самих мужчинах или в людях вообще, по крайней мере если суждение это опирается только на явления местного английского быта. Нигде человеческая природа не сохранила так мало своих оригинальных особенностей. Англичане более всякого другого из современных народов удалились от природного состояния – в хорошем и дурном значении этой мысли. Но сравнению с другими нациями они – более продукт цивилизация и дисциплины. В Англии общественная дисциплина с наибольшим успехом умела не то что победить, а скорее запретить, изгнать все, что приходило с нею в столкновение. Англичане более, чем всякий другой народ, не только действуют, но и чувствуют по правилам. В других странах заученное мнение или требование общества может обладать значительною силой, но личная натура всегда пробивается из-под нее довольно очевидно и часто оказывает ей сопротивление: правило может быть сильнее натуры, но самая натура все-таки тут как тут. В Англии правило, в значительной степени, вытеснило собою природу: большая часть жизни проходит там не в согласии с наклонностью, под контролем правила, но в отрицании всякой другой наклонности, кроме подчинения правилу. Это имеет, конечно, свою хорошую сторону, хотя не обходится без чрезвычайно дурной, но в результате является то, что англичанин утрачивает способность судить, на основании своего собственного опыта, об оригинальных побуждениях человеческой природы. Другие наблюдатели этого предмета впадают в ошибки иного рода. По отношению к человеческой природе англичанин многого не знает, француз является с предубеждениями. Ошибки англичанина имеют отрицательный характер, у француза они – положительные ошибки: англичанину кажется, что такие-то и такие предметы не существуют, потому что он никогда не видит их сам; француз полагает, что они всегда в неизбежно должны существовать, потому что он видит их перед глазами. Англичанин не знает природы, потому что нигде не имеет случая изучать ее; французу известно обыкновенно многое в этом отношении, но он часто заблуждается, потому что наблюдает природу только в искаженном и натянутом виде. Искусственное состояние, навязываемое обществом, скрывает естественные стремления наблюдаемого предмета двумя способами – истребляя природу или перерабатываем ее. В первом случае для изучения остается только жалкий клочок истерзанной природы, во втором – остается много, но это многое сложилось не в том направлении, которое способствует самобытному росту силы.

Я уже сказал, что в настоящее время пока нельзя знать, какие из замечаемых умственных различий между мужчинами и женщинами естественны, какие искусственны, существуют ли вообще какие бы то ни было естественные различия и в каком виде представился бы природный характер, если удалить все искусственные причины несходства. Не стану пробовать делать то, что сам же я назвал невозможным; но сомнение не отстраняет гипотезы, и там, где достоверность недостижима, можно все-таки дойти до известной степени вероятности. Первоначальное происхождение замечаемых в действительности различий наиболее доступно общим выводам; я постараюсь подойти к нему единственным путем, которым цель эта может быть достигнута, – чрез открытие умственных последствий, порождаемых внешними влияниями. Мы не можем отделять человека от обстоятельств его положения, чтобы на практике исследовать, чем он мог бы быть по своей природе, но мы можем рассматривать, каков он в действительности, каковы были его обстоятельств и могли ли они привести его к той или другой цели.

Итак, возьмем единственный сколько-нибудь заметный случай, в котором проявляется видимое преимущество мужчин над женщинами, разумеется, если исключить чисто физический перевес телесной силы. Никакое первоклассное произведение в области философии, науки или искусства не было результатом женского труда. Можно ли объяснить эту странность, не прибегая к предположению, что женщины от природы неспособны к этого рода деятельности?

Во-первых, мы имеем полное право спросить, дает ли опыт какие-нибудь достаточные основания для общего вывода. За весьма редкими исключениями, едва ли можно насчитать и три поколения, в течение которых женщины стали пробовать свои силы в философии, науке или искусстве; только в настоящем поколении попытки эти сделались несколько значительными, да и то они везде еще считаются за большую редкость, кроме разве Англии и Франции. Тут еще представляется вопрос, могли ли женщины, способные к такому труду по своим вкусам и личному положению, приобрести силы для высшего научного совершенства или для творческого искусства в течение этого непродолжительного времени. За исключением самых высших сфер мысли, женщины имели полнейший успех во всех предметах, для упражнения в которых у них было время, особенно же в литературе, как прозаической, так и поэтической, так как ею они стали заниматься с наиболее давней эпохи. В этом отношении они стяжали такие лавры, каких только можно было ожидать по времени и по числу конкурентов. Если мы обратимся к древним временам, когда немногие женщины выступали на этом поприще, то и там найдем хотя и редкие, но замечательные примеры успеха. Греки постоянно считали Сафо между поэтами первой величины, и мы можем полагать, что Миртиса, наставница Пиндара, и Коринна, получившая от него пять раз поэтический лавр, должны были, по крайней мере, обладать немалым достоинством, чтобы быть поставленными рядом с этим великим именем. Аспазия не оставила философских сочинений, но все признают тот факт, что Сократ обращался к ней за наставлением, да и сам философ заявлял, что оно было для него полезно.

Если мы будем сравнивать труды новейших женщин с произведениями их современников-мужчин в области литературы или искусства, то увидим, что труд женщин представляет главнейшим образом одну – правда, существенно слабую, сторону – недостаток оригинальности. Мы не говорим – отсутствие ее, потому что всякое умственное произведение с сколько-нибудь самостоятельным характером всегда имеет свою собственную оригинальность, как работа самого ума, а не как копия с чего-нибудь чужого. Сочинения женщин изобилуют оригинальными мыслями, то есть позаимствованными, возникшими из наблюдений самого мыслителя или из его умственных процессов. Но женщины до сих пор не создали ни одной из тех великих, блестящих новых идей, которые образуют эру в истории мысли, не вызвали в искусстве ни одного фундаментально нового понятия, которое открывает прежде неведомую ширь эффектов и закладывает основание новой школы. Все произведения женщин главнейшим образом опираются на уже имеющийся под руками капитал мысли и боятся уклониться далеко от существующих типов. Вот все, в чем женщины слабее мужчин по своим умственным произведениям; но по части исполнения обстоятельного приложения мысли и стилистической обработки они ни в чем не уступают другому полу. Наши (английские) лучшие беллетристы – с точки зрения литературной композиции и развития подробностей – были преимущественно женщины. Во всей современной литературе нельзя найти более красноречивого воплощения мысли, чем слог г-жи Сталь, а по части безукоризненно изящной отделки ничто не может сравниться с прозою г-жи Санд, которой слог действует на нервную систему, как симфония Гайдна или Моцарта. Высшей умственной оригинальности – вот чего, как я сказал, недостает произведениям женского интеллекта. Посмотрим, нельзя ли найти этому недостатку какого-нибудь удовлетворительного объяснения. Вспомним, что от Сотворения мира и от первого начала цивилизации женщины были оставлены в положительном пренебрежении относительно самобытной обработки мыслей, и это продолжалось в течение всего времени, когда великие и плодотворные новые идеи могли быть открываемы одною силою гения, без всякой опоры предварительной науки, без собирания сведений. От дней Гипатии до Реформации знаменитая Элоиза была чуть не единственною женщиной, которой было возможно подобное развитие, и мы еще не знаем, какой великой умственной силы лишилось человечество, благодаря несчастьям ее жизни. С тех пор женщины, в их массе, никогда не хлопотали о серьезной обработке мысли, так как оригинальность сделалась возможною при более легких условиях. Почти все идеи, дающиеся только одной силе оригинального ума, были давным-давно достигнуты, и теперь оригинальность, в серьезном смысле этого слова, едва ли возможна для какого бы то ни было ума, не выработанного строгой дисциплиной и не вооруженного всеми результатами предшествующего знания. Если не ошибаюсь, г. Морису принадлежит то замечание о настоящем веке, что наиболее оригинальные мыслители – те, которые всех лучше ознакомились с мыслительной деятельностью своих предшественников, и так всегда будет продолжаться и после нас. В наше время каждый новый камень должен быть положен сверху многих других, из которых воздвигается здание, и кто желает иметь долю в работе своего времени, тот должен взобраться наверх чрез всю возведенную постройку и запастись достаточным материалом. А много ли мы знаем женщин, которые могли бы пройти чрез весь этот процесс? Г-жа Соммервиль, быть может, единственная женщина, знающая из математики столько, сколько в наше время нужно для мало-мальски значительного математического открытия; но можем ли мы укорять всех женщин бабьей неумелостью, если они в свое время не принадлежали к тем двум или трем гениям, которых имена неразлучны с каким-нибудь поразительным прогрессом науки? С тех пор как политическая экономия была возведена в степень науки, две женщины ознакомились с нею настолько, что могли с пользою писать об этом предмете; но из бесчисленного множества мужчин, писавших о том же в течение одинакового времени, много ли наберется таких, о которых со строгой справедливостью можно сказать больше? Если ни одна женщина до сих пор не была великим историком, то какая же женщина обладала необходимою для того эрудицией? Если между женщинами не было великого миолога, то какую женщину учили санскриту, славянскому языку, готскому по Ульфиле и персидскому по Зендавесте? Мы знаем, даже в сфере практических предметов, что значит оригинальность неученых гениев. Это значит – в другой раз выдумывать в самых начальных формах то, что давным-давно было уже изобретено и улучшено целым рядом последовательных деятелей. Если бы женщины до сих пор имели ту подготовку, которая позволяет мужчинам достигать высшей оригинальности, то теперь можно было бы уже судить путем опыта о женской способности к оригинальному развитию.

Часто однако ж случается, что тот или другой человек, не слишком тщательно и обширно изучавший мысли других об известном предмете, вследствие природной проницательности, приходит сам к счастливым заключениям, которые может только передать бездоказательно. Такие верно угаданные мысли, в их созревшем состоянии, могут быть важным подспорьем к знанию; но даже и в этом случае судить о них невозможно до тех пор, пока другой, вооруженный добытыми прежде сведениями, не возьмет эти мысли в свое распоряжение, не проверит их, не сообщит им научной или практической формы, чтобы таким образом указать им их настоящее место в ряду уже существующих истин философии или науки. Можно не сомневаться, что подобные счастливые мысли навертываются женщинам. Нет, они целыми сотнями осаждают женский интеллект. Но дело-то в том, что они бесплодно пропадают в большинстве случаев за неимением мужа или друга с запасом других сведений, которые бы помогли женскому интеллекту верно оценить угаданные мысли и предложить их людскому свету. Но даже когда они оповещены, все-таки обыкновенно идеи эти, по внешности, принадлежат ему, а не настоящему автору. Сколько между самыми оригинальными мыслями писателей-мужчин можно найти таких, которые, по праву преемства, принадлежат женщинам и были только ими проверены и подвергнуты обработке. Очень большой процент, если только я могу судить по своему собственному опыту.

Переходя от чисто теоретических соображений к литературе, в тесном смысле, к изящным искусствам, мы встречаемся с очевидной причиной, почему женская литература, по общему тону и в главных чертах, является подражанием мужской деятельности. Почему римская литература, в чем единогласно уверяют критики, не была оригинальна, но известна, как подражание греческой? Да просто потому, что греки работали ранее. Если бы женщины жили врозь от мужчин, в совершенно отдельной стране, тогда они создали бы свою самостоятельную литературу, а теперь они об этом и не заботились, потому что застали уже довольно развитую, готовую литературу. Если бы древняя образованность продолжалась без перерыва или если бы возрождение наук случилось до постройки готических храмов, то они никогда и не были бы построены. Мы видим, что во Франции и Италии подражание древней классической литературе приостановило самобытное развитие даже после того, как оно уже началось.

Все пишущие женщины – ученицы великих писателей-мужчин. Ранние попытки художника, будь он сам Рафаэль, по стилю совершенно неразлучны от картин его наставника. Даже в первых произведениях Моцарта напрасно бы мы стали искать его могучей самобытности. Что годы для даровитого человека, то поколения для массы. Если женская литература, по сравнению с мужской, предназначена иметь совершенно иной коллективный характер, обусловливаемый различием естественных стремлений, то прошло еще очень мало времени для того, чтобы она успела эмансипироваться от влияния принятых образцов и руководиться своими собственными мотивами. Но я полагаю, что ничто не доказывает, чтобы женщины были движимы какими-нибудь общими естественными побуждениями, отличающими женский гений от мужского. Каждый автор между ними имеет свои индивидуальные стремления, все еще подавляемые теперь влиянием примера и предшествующего направления. Если же это действительно так, то пройдут еще многие поколения прежде, чем их индивидуальная самобытность будет достаточно развита для того, чтобы противиться указанному влиянию.

В так называемых изящных искусствах (в их собственном, тесном смысле) женская не-оригинальность и неумелость, по-видимому, наиболее бросаются в глаза. Общественное мнение не только не запрещает женщинам этих занятий, но скорее поощряет их, и воспитание в богатых классах мало того что не пренебрегает этой областью, но даже с особенной любовью поглощается ею; а между тем по этой части женщины еще далее отстают от блестящего мужского прогресса, чем во многих других отношениях. Однако эта отсталость весьма легко объясняется простым фактом, особенно справедливым в применении к изящным искусствам вообще, – именно неизмеримым превосходством настоящих знатоков дела над любителями. В образованных классах женщин почти всегда обучают той или другой области изящных искусств, но вовсе не для того, чтобы они могли добывать средства к существованию этой профессией или благодаря ей достигать общественной известности. Женщины-артистки – все любительницы. Самые исключения в этом случае только подтверждают истину общего замечания. Женщин учат музыке, но только для ее исполнения, а не для музыкальной композиции. Сообразно с этим, если мужчины в музыке и берут верх над женщинами, то именно только как композиторы. Только одному сценическому искусству женщины – до некоторой степени – посвящают себя как избранной профессии, как специальному занятию всей жизни. И в этом отношения они, как признано всеми, стоят совершенно наравне с мужчинами, если только не выше их. Чтобы не нарушить справедливости, нужно сравнивать произведения женщин в какой бы то ни было отрасли искусства с успехами тех мужчин, которые не делают из этого занятия свою настоящую профессию – например, по части музыкальной композиции женщины ознаменовали себя такими же успехами, как и дилетанты-мужчины. В наше время очень немногие женщины избирают своей специальностью живопись, но эти немногие начинают обнаруживать такой талант, какого мы только могли от них ожидать. В течение последних веков даже мужчины-художники не стяжали особенно блестящей славы (не во гнев будь сказано мистеру Рёскину), и мы дождемся этого от них очень не скоро. Если прежние художники стоят неизмеримо выше новейших, то причина этого явления заключается в том, что прежде искусству посвящали себя люди высшего умственного разбора. Итальянские художники четырнадцатого и пятнадцатого веков были самые просвещенные люди своего времени. Величайшие из них, подобно даровитым деятелям Греции, достигли энциклопедического умственного и научного развития. Но в их время изящные искусства, по понятиям и взглядам общества, причислялись к самым возвышенным предметам, в которых человек может совершенствоваться. Они делали людей друзьями монархов, приравнивали художников к самой блестящей знати – словом, доставляли то, что теперь достается только политическими или военными подвигами. В наше время люди подобных достоинств находят более важные специальности, чем живопись, для приобретения славы и положения в современном свете, и только по временам искусству отдается какой-нибудь Рейнольдс или Тёрнер (об относительном положении которых между великими талантами я вовсе решать не намерен). Совсем иной характер представляет музыка. Она не требует такого же развития умственной силы, но, по-видимому, более зависит от природного дарования, и, следовательно, нас может удивлять то обстоятельство, что между великими композиторами не было ни одной женщины. Но для великих произведений музыкального творчества это природное призвание также нуждается в научной обработке и в специальном занятии искусством. Единственные страны, бывшие отечеством первоклассных композиторов даже мужского пола, – это Германия и Италия, то есть те именно страны, где женщины как в общем, так и в специальном образовании остаются гораздо далее позади, чем во Франции и Англии, потому что, говоря без всякого преувеличения, воспитываются чрезвычайно скудно и не удостаиваются развития никакой из высших способностей ума. В тех странах мужчины, ознакомившиеся с законами музыкальной композиции, насчитываются сотнями или, еще вероятнее, тысячами, тогда как женщины едва только десятками, и здесь также мы не можем с достаточным основанием насчитывать и одной вполне талантливой женщины на пятьдесят таких мужчин, тогда как три последние столетия не произвели ни в Германии, ни в Италии даже пятидесяти гениальных композиторов.

Кроме сказанного выше, есть еще и другие причины для объяснения, почему женщины остаются позади мужчин даже в тех занятиях, которые свободно предоставлены обоим полам. Во-первых, очень немногие женщины располагают нужным для того временем. Такое замечание на первый взгляд может показаться парадоксом, а между тем это несомненный социальный факт. Мысли и время женщин прежде всего поглощаются самыми настоятельными требованиями практической жизни. Уход за семьей и домашние хозяйственные работы занимают по крайней мере одну женщину в каждом семействе, обыкновенно созревшую в летах и обладающую опытом, если только семья не настолько богата, чтобы возложить заботы эти на наемных лиц и подвергнуться всем материальным неудобствам такой системы хозяйничанья. Ведение домашнего хозяйства, как бы оно ни было нетрудно в других отношениях, в высшей степени обременительно для мыслей: оно требует постоянного надзора, недремлющего глаза, от которого не ускользает ни одна мелкая подробность; оно представляет в каждый час дня предвиденные и непредвиденные вопросы, от которых ответственное лицо решительно не может увернуться. Если заботы эти в некоторой мере и облегчаются для женщины благодаря ее положению и внешним обстоятельствам, то тем не менее она должна, как представительница всего семейства, вести все его сношения с другими, с тем, что называется обществом, и чем легче становятся для нее прежние обязанности, тем более на нее обрушиваются требования второго рода – разные званые обеды, концерты, вечера, утренние визиты, рассылка записочек и вся неразлучная с ними дребедень. Все это составляет довольно нелегкую добавочную обязанность, налагаемую на женщин обществом, – обязанность быть очаровательными. Даровитая женщина высшего круга находит уже очень много дела, упражняясь в грациозных манерах и в умении вести разговор. Взглянем только на внешнюю сторону этого предмета: если женщина придает мало-мальски какое-нибудь значение туалету (дело идет здесь не о том, чтобы одеваться богато, но одеваться со вкусом, что предполагает разницу между естественным и искусственным convenance), то одно постоянное изощрение мыслей на своем костюме, быть может, также на костюме дочерей могло бы уже привести к каким-нибудь почтенным результатам в искусстве, науке или литературе, тогда как теперь заботы эти поглощают время и умственные силы, которых хватило бы для обеих этих целей[4].

Если бы все эти мелочные (а для них очень важные) приключения и заботы оставляли женщинам более досуга или большую энергию и свободу ума для занятия искусством или отвлеченным знанием, то нет сомнения, что они обнаружили бы несравненно больший запас оригинальной, деятельной способности сравнительно с огромным большинством мужнин. Но это еще но все. Независимо от правильных житейских забот, падающих на женщину, она постоянно должна жертвовать своим временем и способностями к услугам каждого.

Если мужчина не освобождается от этих требований какою-нибудь правильною профессией, то все-таки он никого не оскорбляет, отдавая свое время тому или другому занятию, и может совершенно достаточно отговориться этим предлогом при каждом случайном посягательстве на его досужее время; но разве занятия женщины, особенно любимые и избранные ею, могут освободить ее от того, что считается требованием общества? Тут извинение едва доставляется самыми насущными и наиболее признанными ее обязанностями. Только болезнь кого-нибудь из семейства или что другое, совершенно выходящее из ряда обыденности, дают ей право предпочесть свое собственное дело развлечению других. Она постоянно должна быть готова к услугам того или другого, обыкновенно к услугам каждого.

Если у нее имеется свое дело или умственный труд, то она должна выхватывать для того свое время случайными, короткими урывками. Одна известная женщина в своем сочинении, которое, как я надеюсь, будет когда-нибудь издано, совершенно справедливо замечает, что особы ее пола все делают в такие урывочные часы. Удивительно ли после этого, если женщина не достигает высшего развития в таких предметах, которые требуют последовательного внимания и сосредоточения на них главнейшего интереса в жизни? Такова философия и таково представляется в особенности искусство, где кроме полного сосредоточения мыслей и чувств нужно еще постоянное упражнение руки для достижения высшего развития.

Ко всему сказанному следует присоединить еще одно соображение. В различных искусствах и умственных занятиях есть известная степень прогресса, дающая возможность существовать набранной специальностью, и есть высшая степень, от которой зависят первоклассные произведения, доставляющие бессмертие имени.

Для достижения первой степени имеются соответствующие приемы для всех, кто желает посвятить себя этому занятию специально. Вторая степень едва ли достижима, если человек не одушевлен или не был одушевлен в какой-нибудь период своей жизни страстным желанием известности: ничто другое не служит таким сильным побуждением к долгой, терпеливой работе, положительно необходимой даже для самых блестящих природных дарований, чтобы достигнуть высшего совершенства на том поприще, которое ознаменовано деятельностью стольких великих творческих гениев. Но женщины (будем ли мы приписывать такое явление природной или искусственной причине) редко проникаются этой неотступной жаждой славы. Их честолюбие обыкновенно довольствуется скромными, тесными границами: они стараются приобрести влияние только на тех, кто непосредственно их окружает; все их желание заключается в том, чтобы стяжать сочувствие, любовь или аплодисменты тех, кого они видят перед своими глазами. Далее этой цели их преуспеяние в науках, искусствах и общем образовании обыкновенно не идет. Эта черта характера не может быть выпущена из виду, когда мы принимаемся судить о женщинах, каковы они в настоящее время. Я нисколько не думаю, чтобы черта эта была присуща самой природе женщин. Это только весьма естественный результат окружающих их обстоятельств. Славолюбие мужчин подогревается воспитанием и общественным мнением; «презирать житейские радости и избирать жребий труда» – это считается свойством «высоких умов» и поощряется свободным доступом ко всем предметам честолюбия, не исключая и женской благосклонности. Для женщин все эти предметы закрыты, и самое желание славы считается дерзким, несогласным с женственной натурой. Да и кроме того, как женщине не гоняться исключительно за лестным мнением только тех людей, в кругу которых проходит ее обыденная жизнь, если общество связало ее обязанностями только относительно их и в них одних предписывает искать всех своих радостей? Естественное желание добиться уважения от подобных себе так же сильно в мужчине, как и в женщине; но общество распорядилось таким образом, что во всех обыкновенных случаях общественное уважение приобретается женщиной только через уважение мужа или ее родственников, тогда как уважение собственно к ее лицу скорее подрывается ее личными стремлениями выйти из ряда вон и стать в какое-нибудь независимое от мужчин положение. Кто мало-мальски способен судить о влиянии домашнего и общественного быта, вместе со всеми житейскими привычками, на человеческий ум, тот легко увидит в этом влиянии полнейшее объяснение всех видимых различий между женщинами и мужчинами, включая сюда и кажущееся умственное превосходство одного пола над другим.

Что касается нравственных различий, рассматриваемых отдельно от умственных, то здесь несходство выставляется обыкновенно в пользу женщин. По общему мнению, они считаются лучше мужчин, хотя это – только бессодержательный комплимент, могущий вызвать горькую улыбку всякой умной женщины, так как ни в каком другом положении жизни не признано совершенно разумным и естественным правилом, что лучшие должны повиноваться худшим. Этот образчик нелепого пустозвонства слов показывает только, что сами мужчины признают деморализующее влияние власти. Вот единственная истина, которая подтверждается или объясняется указываемым фактом, если только это в самом деле факт. Рабство, если только оно положительно не оскотинивает людей, несравненно более развращает рабовладельцев, чем самих рабов; для нравственной природы человека гораздо лучше находиться в границах, даже называемых областью произвола, чем необузданно тешиться властью. Говорят, будто женщины реже подпадают уголовному правосудию и выставляют гораздо меньший контингент совершающих преступления, чем мужчины; я не сомневаюсь, что то же самое с одинаковой справедливостью может быть сказано и о чернокожих невольниках. Людской свет, включая сюда и деятелей науки, обыкновенно с самой невежественной слепотой относится ко всем влияниям социальных условий, но нигде, сколько мне известно, эта слепота не бывает так безобразна, как в глупом унижении умственных дарований женщин и в не менее глупом восхвалении их нравственных достоинств.

Любезная поговорка насчет лучшей моральной порядочности женщин совершенно разноголосит с мнением об их большой склонности к нравственным промахам. Нам говорят, будто женщины неспособны быть беспристрастными: их суждение в важных делах будто бы подсказывается их личными симпатиями и антипатиями. Если бы это было и справедливо, то все-таки остается еще доказать, что женщины чаще вводятся в искушение своими личными чувствами, чем мужчины – их личными интересами. Вся разница здесь заключается, по-видимому, в том, что мужчины уклоняются от долга и общественного интереса из любви к самим себе, тогда как женщины (которым не позволено иметь своих собственных частных интересов) делают это ради кого-нибудь другого. Надобно также принять во внимание, что все воспитание, получаемое женщинами от общества, старается внушить им то убеждение, что поставленные к ним близко лица – единственные люди, с которыми они связаны долгом, единственные существа, которых интересы они обязаны оберегать; что же касается самых элементарных идей, необходимых в каждом разумном существе для преследования более крупных интересов или более возвышенных нравственных целей, то по этой части воспитание оставляет женщин в полнейшем неведении. Итак, делаемый женщинам упрек сводится к тому, что они слишком ревностно исполняют единственный заученный ими долг и почти единственную обязанность, отправлять которую им не запрещается.

Привилегированные лица так редко соглашаются делать уступки непривилегированным, если не вынуждены к тому силой последних, что все аргументы против преобладания одного пола над другим, по всей вероятности, останутся для большинства людей гласом вопиющего в пустыне, пока мужчины будут уверять самих себя, что женщины не ропщут на их господство. Факт этот, без сомнения, позволяет мужчинам долее удерживать за собою несправедливую привилегию, но нисколько не делает ее законнее. То же самое может быть сказано и о женщинах восточных гаремов, ведь они нисколько не жалуются на то, что им не предоставлено свободы европейских женщин, напротив, считают последних в высшей степени наглыми и непохожими на женщин. Но ведь и сами мужчины очень редко жалуются на общий социальный порядок, и жалобы эти раздавались бы еще несравненно реже, если бы люди ничего не слыхали об ином порядке, существующем в других местах. Женщины не жалуются на общий жалкий жребий или скорее жалуются, да только не-умеючи, потому что плаксивыми элегиями на эту тему переполнены все литературные произведения женщин, и это было бы еще в большем ходу, если бы жалостливые причитания не подозревались в каких-нибудь практических поползновениях. Женские слезы в этом отношении очень сходны с нытьем мужчин на общую неудовлетворительность человеческого существовании, то есть не заключают в себе порицания и не хлопочут об изменении к лучшему. Но хотя женщины вообще не жалуются на господство мужей, однако каждая из них ругает своего собственного супруга или мужей своих приятельниц.

Так бывает во всех видах рабства, но крайней мере, при начале либерального движения. Крепостные холопы сначала жаловались не на власть своих помещиков, а только на их деспотические притеснения. Городские общины стали в самом начале требовать немногих муниципальных преимуществ, затем уже протестовали против сбора налогов без их согласия, но в то время они сочли бы величайшей дерзостью требовать какого бы то ни было участия в верховных правах короля. В наше время только для женщин протест против установленных правил считается таким же преступным делом, каким прежде считался мятеж подданного против короля. Женщина, принимающая участие в движение, не одобряемом ее супругом, делается мученицей прежде, чем ей удастся быть проповедницей нового порядка, потому что муж может легальным путем предупредить ее апостольскую миссию. Женщины никогда ничего не предпримут для своей эмансипации, пока значительная масса мужчин не изъявит готовности присоединиться к ним в этом предприятии.

ГЛАВА IV

Кроме уже рассмотренных сторон нашего предмета остается еще один не менее важный вопрос, и на него-то с особенной настойчивостью будут налегать те из наших оппонентов, которых убеждение могло поколебаться относительно главного пункта. Какого добра мы можем ожидать от предлагаемых изменений в наших обычаях и учреждениях? Сделается ли человечество лучше, когда женщины будут свободны? Если нет, зачем мутить их головы и затевать социальный переворот во имя какого-то отвлеченного права? Едва ли, впрочем, подобные вопросы могут возникнуть по поводу тех перемен, какие предлагается произвести в брачном положении женщин. Страдания, безнравственная разнузданность и всякого рода плачевные несообразности, проистекающие в бесчисленном множестве случаев из личного подчинения женщин известного разбора мужчинам, – все это слишком чудовищно, чтобы могло быть пропущено сквозь пальцы. Неразмышляющие или недобросовестные люди, перечисляя только те из этих случаев, которые доходят до крайностей или делаются добычею гласности, могут, пожалуй, сказать, что это – явления исключительные; но никто не может оставаться слепым ввиду их действительного существования или, как во многих случаях, ввиду их энергического характера. И при этом становится совершенно очевидным, что нет возможности достаточно обуздать злоупотребление властью, пока не уничтожена самая власть, ведь власть эта дана или предлагается не только одним добрым или благопристойным и почтенным людям, но всем мужчинам без исключения, до самых грубых, до наиболее преступных. Преграды может ставить только общественное мнение, а ведь подобные господа вообще признают над собой только мнение людей такого же закала. Если бы подобные люди не мучили всячески человеческое существо, обреченное законом сносить от них всякие мерзости, то общество достигло бы уже состояния рабского благополучия. Тогда не нужно было бы уже совершенно никаких законов, стесняющих порочные наклонности людей. Астрея не только должна была бы превратиться в землю, но и сердце самого злого человека соделалось бы ее храмом. Закон о брачном рабстве есть чудовищное противоречие всем принципам новейшего общества и всему жизненному опыту, путем которого принципы эти вырабатывались так медленно и с таким трудом. Теперь, когда рабство чернокожих уже уничтожено, это единственный пример того, как одно человеческое существо, находясь в полнейшем обладании всеми своими природными способностями, отдается на гнев или милость другого такого же человека, само собою разумеется в той надежде, что этот другой будет потреблять свою власть только ко благу подчиненного существа. Брак – единственный вид рабства, известный современному закону; в легальном смысле теперь уже нет порабощенных, кроме хозяйки в каждом доме.

Следовательно, уж никак не по отношению к этой стороне предмета может быть предложен вопрос: чего ради, cui bono? Пусть утверждают, что зло все-таки перевесит добро, – самого добра здесь отвергать невозможно. Но не в таком свете представляется более обширный вопрос о снятии с женщин всяких стесняющих запретов, куда относится признание их равенства с мужчинами во всем, что принадлежит к праву гражданства, открытие для них всех честных занятий и воспитание, служащее подготовкой к этим занятиям. Есть много людей, которых не убедишь тем, что неравноправность не имеет никакого справедливого или законного основания: им нужно еще растолковать, какую именно пользу доставит устранение этой неравноправности. Да, во-первых, польза уже та, что наиболее всеобщие и коренные из человеческих отношений будут управляться правдою, а но кривдою. В глазах всякого, умеющего придавать моральный смысл словам, простое констатирование этой истины уже достаточно разъясняет дело, и всякое многоглаголивое толкование едва ли может сделать его убедительнее. Все себялюбивые наклонности, существующие в человечестве, как самообожание, несправедливая заносчивость, проистекают и извлекают свою главнейшую жизненную силу из современных отношений между мужчинами и женщинами. Какой-нибудь молокосос может быть самым пустым и пошлым или самым невежественным и безмозглым в среде человечества, и посмотрите, как он подрастает с тем убеждением, что без всяких своих заслуг и трудов, только благодаря тому, что его родили мужчиной, он имеет право стать выше всей половины человеческой расы, включая, может быть, и тех лиц, действительное над собою превосходство которых ему приходится испытывать на себе каждый день, каждый час! Но если бы даже во всем своем поведении он привык повиноваться руководству женщины, все-таки (будь он набитый дурак) женщина думает, что не может быть равною с ним по суждениям и способностям; если же он не глуп – выходит хуже: он видит ее превосходство над собою и думает, что, несмотря на то, он имеет право командовать, тогда как она должна повиноваться. Какое же действие может произвести подобный урок на его характер? Люди образованных классов очень часто не знают, как глубоко западает он в умы огромного большинства мужчин между воспитанными и, по своим чувствам, порядочными людьми, неравенство прячется как можно далее от дневного света, в особенности же замаскировывается от детей. Мальчиков заставляют так же повиноваться матери, как и отцу; им не позволяют верховодничать над сестрами, которых не только ни в чем не унижают пред ними, но поступают даже наоборот: рыцарское обхождение выставляется как можно казистее, тогда как на заднем плане девочек ждет уготованное для них рабство. Таким образом в среде высших классов хорошо воспитанные юноши избавляются в течение ранних лет от вредных влияний и принимают их на себя уже в ту пору возмужалости, когда становятся лицом к лицу с действительно существующими фактами. Такие люди не понимают, как рано мальчик, воспитываемый иначе, задается мыслью о своем природном превосходстве над девочкой, как мысль эта растет вместе с его ростом, крепнет вместе с его силой, как она прививается от одного мальчугана к другому, как рано юноша воображает себя выше матери, которую удостаивает снисходительности, но не истинного уважения, наконец, с каким султанским самодовольством он глядит свысока в особенности на ту женщину, которую благоволит соделать спутницей своей жизни.

Разве это не должно извратить весь порядок человеческого существования, в индивидуальном и общественном смысле? Ведь это совершенно сходно со спесивым чувством дворянина, воображающего себя целой головой выше других именно потому, что он явился на свет благородным.

Отношение между мужем и женой очень сходно с расстоянием, отдалявшим ленного господина от его вассала, с тою только разницею, что вассал никогда не принуждался к такому безграничному повиновению, на какое обречена замужняя женщина. Но как бы подчинение ни действовало на характер вассала в дурную и хорошую сторону, можно ли не видеть, что для господина влияние это главнейшим образом вело к худу? При этом было все равно, видел ли он действительное превосходство своих вассалов над собою или чувствовал, что ему позволили командовать над людьми, которые были ничем не хуже его, не ради каких-либо его заслуг и трудов, а только в силу того, что он, как выражается фигаро, побеспокоился родиться. Самообожание восточного деспота или феодального барона совершенно гармонирует с самообожанием человека-самца. Люди, взлелеянные при своем подрастании незаслуженными отличиями, невольно строят на них свою гордыню. Только очень немногие – и притом из наилучшего разбора людей – умеют соединять скромность с привилегиями, приобретенными вследствие заслуг или, как чувствуют они сами, превышающими меру заслуг. Остальные смертные проникаются спесью, и притом спесью наихудшего сорта, которая опирается на случайные преимущества, а не на собственное достоинство человека. Особенно же худо бывает, когда чувство превосходства над целою массою другого пола соединяется с личною командою над одним существом из этой половины.

Допустим, что положение это может служить школою добросовестной и сердечной снисходительности для тех людей, в характере которых добросовестность и мягкосердие составляют наиболее выдающиеся черты; но зато для людей иного накала это будет правильно организованной академией или гимназией, воспитывающей в них кичливость и надменную грубость. Если в обращении с другими равными им людьми пороки эти и обуздываются неизбежностью отпора, то тем бесцеремоннее проявляются они по отношению к тем лицам, которые по своему положению обязаны их сносить, и очень часто подобные господа вымещают на несчастной жене невольное стеснение, к какому обязывают их все другие отношения.

Итак, когда домашнее существование строится на отношениях, совершенно противоречащих главнейшим принципам социальной справедливости, то и воспитание, по самой природе человека, производит на его чувства такое плачевное, извращающее влияние, что при нашем настоящем опыте никакие усилия воображения не могут представить нам, какого добра мы можем ожидать от устранения этой нелепости. Как бы воспитание и цивилизация ни старались о том, чтобы освободить человеческий характер от влияния закона силы и заменить их влияниями справедливости, все это останется на поверхности до тех пор, пока неприятель не будет атакован в самой цитадели. Современное движение в области морали и политики задалось тем принципом, что только одни поступки дают право на уважение, что люди могут требовать почтительного обхождения не в силу того, кто они, а что они делают, наконец (и это всего важнее), что только заслуги, а не рождение, дают исключительное право на власть и господство.

Если бы им одному человеку не предоставляли господства над другим, хотя бы только временного, то общество не было бы вынуждено одною рукою ласкать известные наклонности, а другою – обуздывать их. И первый раз со времени существования человека на земле мальчик шел бы тем путем, каким ему идти надо, и можно было бы надеяться, что он не уклонится от него, когда достигнет старости. Но пока право сильного – господствовать над слабым – засело в самом сердце общества, всякая попытка сделать равноправность слабого принципом во внешних действиях общества останется бесплодною борьбой, потому что закон справедливости, который есть также закон христианства, никогда не проникнет в сокровеннейшие чувства людей: они будут противодействовать ему, хотя бы и были вынуждены ему покориться.

От предоставления женщинам свободного употреблений их способностей мы можем ожидать еще и другого хорошего результата. Если бы оставить занятия на их свободный выбор, открыть для них тоже поле труда, с теми же вознаграждениями и поощрениями, какие существуют для другого пола, то это удвоило бы массу умственных способностей, пригодных для высших потребностей человечества. Где теперь имеется один способный для высшей профессии и содействия общему прогрессу – в качестве общественного учителя или управляющего какою-либо отраслью публичных или общественных дел, – там тогда для такой работы нашлось бы два способных деятеля. В настоящее время умственные достоинства всякого рода по количеству стоят неизмеримо ниже запроса; в людях, совершенно способных к какому-либо делу, требующему значительного уменья, чувствуется такой печальный недочет, что человечество несет очень нешуточную утрату, отказываясь от услуг целой половины талантов, находящихся в его распоряжении. Правда, не весь этот запас умственной силы пропадает совершенно бесплодно. Значительный его процент употребляется – и употреблялся бы во всяком случае – для ведения домашнего хозяйства и для некоторых немногих открытых занятий, предоставленных женщинам. Из остального запаса, во многих частных случаях, получается польза косвенным путем, через личное влияние той или другой женщины на того или другою мужчину. Но все такие выгоды имеют частный характер, и размер их чрезвычайно ограничен. Если их и допустить, как дробную часть из всего запаса свежей социальной силы, какая получалась бы вследствие освобождения целой половины из всей суммы человеческого интеллекта, то, с другой стороны, не следует забывать о плодотворном стимуле, который был бы дан мужскому интеллекту конкуренцией или, выражаясь точнее, необходимостью заслужить предпочтение прежде, чем мужчины могли претендовать на него голословно.

Это великое приращение умственной силы в среде человечества и увеличение всего запаса интеллекта, способного к хорошему заведыванию делами, отчасти могло бы быть доставлено лучшим и более полным умственным образованием женщин, которое улучшалось бы тогда вместе с воспитанием мужчин.

Женщины вообще подготовлялись бы тогда к одинаково удовлетворительному пониманию труда, общественных дел и высших интересов жизни, наравне с мужчинами того же класса общества.

Немногие избранные того и другого пола, умеющие не только понимать, что делают или думают другие, но и сами делать или думать нечто значительное, с одинаковой легкостью могли бы развивать и совершенствовать свои способности, без всякого различия между полами. Этим путем расширение сферы действия для женщин было бы благодетельно, поднимая их по воспитанию до уровня мужчин и позволяя женскому воспитанию участвовать во всех улучшениях, сделанных в образовании мужчин. Но независимо от этой пользы самое уничтожение преграды заключало бы в себе чрезвычайно важную воспитательную силу. В высшей степени благодетельно было бы уже отделаться от той идеи, что все более обширные области мысли и действия, все предметы общего, а не исключительно частного интереса составляют прямое дело мужчин, от которого нужно удерживать женщин, многое запрещая положительно, а к немногому допуская с холодным пренебрежением. Одна мысль, что женщина есть человеческое существо, совершенно подобное всякому другому, имеющее право самостоятельно избирать род занятий, интересоваться всем, что может быть интересно для людей вообще, и силой тех же побуждений, наконец, оказывать свою долю влияния во всех человеческих делах, подлежащих личному мнению, принимает ли она в них действительное участие или нет, одно это сознание произвело бы громадное расширение в способностях женщин точно так же, как сообщило бы простор их моральным чувствам.

Это приращение запаса личных талантов, способных к заведыванию общественными делами, очень важно уже потому, что ведь не настолько же человечество обеспечено в этом отношении, чтобы могло браковать целой половиной сил, предлагаемых природой. Но и кроме этой выгоды, женское мнение приобрело бы тогда более благодетельное, если и не более значительное влияние на общую массу человеческих чувств и верований. Мы говорим именно более благодетельное, если и не более значительное влияние, потому что влияние женщин на общий тон мнений было всегда – или, по крайней мере, с ранних известных нам времен – очень сильное.

Во все времена влияние матерей на раннее духовное развитие их сыновей и желание молодых мужчин нравиться молодым женщинам были могущественными условиями в образовании характера и решили некоторые главнейшие шаги в ходе цивилизации. Уже в гомерическом веке это рыцарское чувство αιδώς относительно троянок Tρῶδαζ ελυεσίπέπ λονζ было признанным и могущественным мотивом в поведении великого Гектора. Нравственное влияние женщин имею двоякое действие. Во-первых это было смягчающее влияние. Лица, наиболее угрожаемые сделаться жертвами насилия, весьма естественно стремились к сужению его сферы и к смягчению его крайностей. Те, которых не учили сражаться, разумеется, склонялись на сторону не оружия, а какого-либо другого способа к улаживанию распрей. Вообще лица, наиболее страдавшие от разгула себялюбивых страстей, были самыми горячими защитниками всякого морального закона, предлагавшего средства к их обузданию. Женщины послужили могущественным орудием, чтобы склонить северных завоевателей к принятию христианства, наиболее благоприятствовавшей женщинам веры сравнительно со всеми предшествовавшими религиями.

Можно сказать, что обращение англосаксов и франков в христианство было начато женами Этельберта и Хлодвига. Другое значительное действие женского мнения заключалось в сообщении могущественного стимула к развитию в мужчинах тех качеств, которые, не будучи прививаемы к самим женщинам, должны были находиться в их покровителях. Мужество и военные добродетели вообще своим развитием были во все времена обязаны желанию мужчин заслужить внимание женского пола, и стимул этот далеко переходит за этот один класс возвышенных качеств, так как, вследствие самого положения женщин, наибольшее право на их благосклонность и удивление весьма естественно всегда приобретал тот, о ком сими мужчины были высокого мнения. Из соединения этих двух родов женского влияния возник дух рыцарства. Он стремился примирить высшую меру воинственных качеств вместе с развитием совершенно различных добродетелей, как то: кротости, великодушия, самоотвержения по отношению к невоинственным и беззащитным классам вообще; женщины сделались предметом особенного служения и обожания и отличались от прочих безоружных классов тем, что имели право добровольно удостаивать высоких наград того, кто домогался приобрести их благосклонность вместо того, чтобы принуждать их к повиновению. Хотя практика рыцарства еще печальнее отставала от своего теоретического знамени, чем обыкновенно теория не клеится с практикой, тем не менее рыцарство остается одним из драгоценнейших памятников в моральной истории нашей расы как замечательный пример дружной и организованной попытки, употребленной самым неорганизованным и разъединенным обществом к практическому осуществлению морального идеала, далеко опередившего весь социальный строй и учреждения, в главном своем предмете попытка эта, правда, решительно не удалась, однако никогда не была совершенно бессильной и оставила чрезвычайно заметное и, большею частью, в высшей степени благодетельное влияние на идеи и чувства всех последующих поколений.

В идеале рыцарства влияние женских чувств на моральное развитие человечества достигает своего апогея. Если бы женщины были обречены оставаться в их подчиненном положении, то мы должны были бы глубоко скорбеть о том, что дух рыцарства уже миновался, потому что он один мог смягчать деморализующие влияния этого положения.

Но изменения в общем порядке вещей делали неизбежным введение вместо рыцарства совершенно различного по характеру нравственного идеала. Рыцарство было попыткой привить моральные чувства к такому обществу, в котором все доброе и худое зависело от индивидуального произвола, при смягчающих влияниях личного благородства и великодушия. В новейших формах общества, даже в сфере военных подвигов, все решается не индивидуальным усилием, но соединенными действиями масс, тогда как общество изменило также и главное свое занятие, перейдя от сражений к деловым хлопотам, от военного быта к промышленной жизни. Требования новой жизни не сосредоточиваются исключительно на подвигах великодушия, как было в старину, и жизнь общества уже не зависит от таких доблестей всецело. Главнейшими основами моральной жизни в новейшие времена должны быть справедливость и благоразумие – уважение к правам всякого другого лица и уменье охранять самого себя. Рыцарство оставляло без всякой легальной узды все формы зла, безнаказанно царившие в среде общества; давая иное направление наградам и похвалам, оно только поощряло немногих поступать справедливо вместо того, чтобы держаться неправды. Но истинная нравственность всегда должна опираться на свой карательный принцип, должна иметь силу удерживать от зла. Охрана общества не может довольствоваться только одним каждением праву, так как мотив этот имеет достаточное значение только для немногих, а на очень многих он и совершенно не действует. Разумно направляя высшую силу, данную цивилизацией, современное общество может обуздывать зло во всех сферах жизни и таким образом доставлять сносное существование более слабым (но уже не беззащитным, а покровительствуемым законом) членам общества, без всякого воззвания к рыцарским чувствам тех, кто по своему положению захотел бы деспотически самодурствовать. Светлые стороны к прелести рыцарского характера остались и теперь теми же, какими были, но права слабого и общие удобства человеческого существования опираются теперь на более надежное и прочное основание, или скорее так происходит во всех сферах житейского быта, за исключением брачных отношении.

Влияние женщин и в настоящее время не менее действительно, но только утратило свой резкий и определенный характер, теснее слившись со всею массою общественного мнения. Благодаря невольно прививаемой симпатии, так же как и желанию мужчин блистать в глазах другого пола, женщины много содействуют поддержанию того, что осталось от рыцарского идеала: возбуждая чувства великодушия и мужества и продолжая их предания. Но отношению к этим чертам характера женщины стоит выше мужчин, но в деле справедливости несколько уступают им. Можно сказать вообще, что в частной жизни женское влияние поддерживает краткие наклонности и противодействует грубым, хотя правило это должно быть принято со всеми ограничениями, допускаемыми личным характером. Но при столкновении между интересом и принципом – это составляет самое трудное испытание, какому может подвергнуться добродетель в житейских делах, – направление женского влияния представляет довольно смешанный характер. Когда принцип этот принадлежит к числу тех немногих, которые с силою были привиты к ним религиозным или нравственным воспитанием, женщины являются жаркими поборницами правды и добродетели: очень часто они внушают своим мужьям и сыновьям такие подвиги самоотвержения, к каким те никогда но были бы способны без этого стимула. Но при настоящем воспитании и положении женщин сообщаемые им моральные принципы покрывают лишь сравнительно малую часть в области добродетели и, сверх того, имеют преимущественно отрицательный характер: они запрещают, например, известные поступки, но до общего направления мыслей и целей им нет почти никакого дела. Прискорбно, но едва ли не должно сказать, что бескорыстие в общих интересах жизни – стремление к целям, не обещающим частных выгод для семьи, – чрезвычайно редко поощряется или поддерживается влиянием женщин. По мы и не кладем на них хулы за то, что им не нравятся предметы, в которых их не выучили видеть никакой пользы и которые только отвлекают мужей от них и от интересов семейства. Поэтому в результате является то, что очень часто женское влияние далеко не благоприятствует общественному благу.

Однако с тех пор, как сфера действия была для женщин несколько расширена и многим из них дали практическое дело, выходящее за пределы семьи и домашнего хозяйства, женщины стали иметь некоторую долю влияния на тон общественной нравственности. Женское влияние играет довольно важную роль в двух наиболее заметных чертах современной европейской жизни – в отвращении к войне и в увлечении филантропией. То и другое служит прекрасными характеристическими приметами; но если женское влияние и благодетельно, поощряя чувства эти вообще, то при частных применениях на практике оно действует, по крайней мере, так же часто во вред, как и на пользу. По части филантропии женщины с особенной ревностью поддерживают две ее отрасли – религиозный прозелитизм и дело милосердия. Домашний религиозный прозелитизм есть только другая формула для возбуждения религиозных раздоров; извне – то слепое стремление, очертя голову без всякого знания или взвешивания роковых последствий, какие могут быть произведены употребленными средствами, – роковых для самого предмета религии, также как и для всех прочих частных интересов. Что касается милосердия, то здесь непосредственное действие на людей, им пригретых, и конечное последствие для общего блага могут находиться в полнейшем разладе между собою. В женщинах воспитывается преимущественно чувство, а не ум; такое воспитание, в связи с сообщаемою им привычкою хлопотать только о непосредственном действии добра на человека, а не об отдаленном действии на классы лиц, ведет к тому, что женщины не могут видеть и не хотят допустить, чтобы та или другая форма филантропии или милосердия, гармонирующая с их сострадательными чувствами, в окончательном результате произвела зло. Благодаря женскому горячему участию и женскому подстреканию происходит такая непомерная затрата материальных средств и сострадательных чувств, которые производят зло вместо добра; они постоянно увеличивают ту и без того огромную массу невежественного и близорукого благодушия, которое, принимая под свою опеку жизнь других людей, освобождает их от неприятных последствий, подготовленных их собственными поступками, тогда как это подкапывает самые основания самоуважении, самопомощи и самобытного контроля – этих существенных условий как индивидуального благосостояния, так и общественной нравственности. Дело не в том, что женщины могут ошибаться, заведывая на практике делами милосердия; вообще женщины умеют лучше мужчин вглядываться в настоящий факт, особенно читать в умах и чувствах тех, с кем им непосредственно приходится иметь дело, потому часто случается, что они как нельзя лучше видят деморализующее влияние поданной милостыни или пособия, по этой части женщины могли бы давать уроки не одному экономисту мужского пола. Но, отдавая только деньги и не будучи поставлены лицом к лицу с производимыми этой щедростью последствиями, могут ли женщины их предвидеть? Может ли женщина, родившаяся для настоящего бабьего жребия и довольная им, оценить всю важность самостоятельности? Она сама живет в зависимости; самостоятельности ее не учили; она обречена получать все от других – почему же то, что хорошо для нее, должно быть худо для бедняка? О добром деле она вообще и представить себе не может иначе как о благодеянии, нисходящем от вышепоставленного лица. Ей и на мысль не приходит, что она несвободна, тогда как нищий свободен; она забывает, что если бы бедным давали все, в чем они нуждаются без всяких трудов с их стороны, то никто уже не смел бы заставить их работать, что всякий не может хлопотать о всяком своем ближнем, но какой-нибудь мотив должен понуждать людей заботиться о себе самих, наконец, что доставлять людям возможность помогать самим себе, если они физически к тому способны, – вот единственное милосердие, остающееся в конце концов действительным благодеянием.

Все эти соображения показывают, с какою пользою участие женщин в образовании общего мнения может быть изменено к лучшему более обширным воспитанием и практическим знакомством с предметами, доступными их влиянию, так как знакомство это необходимо должно возникнуть вследствие их социальной и политической эмансипации. Но еще большого добра надо ожидать от поворота в лучшую сторону того влияния, какое каждая женщина может оказывать в своем семействе.

Часто нам говорят, что в классах, наиболее подверженных соблазнам, жена и дети сдерживают мужчину на высоте чести и добропорядочности – как непосредственным влиянием жены, так и заботливостью ее о будущем благополучии семьи. Это очень может быть и, без сомнения, часто так и бывает с теми, кто более слаб, чем порочен. При равенстве легальных прав это благодетельное влияние останется на своем месте и еще более усилится, ведь оно зависит вовсе не от рабского положения женщины, напротив, уменьшается тем неуважением, какое мужчины низших классов всегда чувствуют в своем сердце к тем, кто подчинен их власти. Но когда мы поднимемся выше по социальной лестнице, то встретимся с совершенно другими жизненными мотивами. Влияние жены, как только может далеко хватить, старается удержать мужа от падения ниже общепринятого в стране уровня добропорядочности; но с тою же силою влияние это мешает ему подняться выше указанного уровня. Жена является пособницею общего мнения массы, огула. Мужчина, сочетавшийся браком с женщиною, уступающей ему но уму, имеет в ней вечное противоречие, хуже того, тормоз, цепляющийся за него при каждой попытке сделаться лучше, чем каким желает видеть его общественное мнение. Достигнуть высшей нравственной порядочности для всякого, кто связан такими путами, едва ли возможна. Если в мнениях он расходится с массою – сознает истины, которых она и не подозревает, или, чувствуя в своем сердце номинально признаваемые людьми истины, желает добросовестнее поступить по ним, чем большинство человечества, – то для всех таких мыслей и желаний брак служит самым тяжелым тормозом, разве уж мужчина так счастлив, что жена его одинаково возвышается вместе с ним над общим уровнем понимания.

Это бывает так уже потому, что здесь всегда требуется пожертвование каким-либо личным интересом, будь он видное общественное положение, или денежные выгоды, или, может быть, риск самыми средствами к существованию. Эти пожертвования, этот риск он готов встретить совершенно охотно сам за себя, но чуть только нужно подвергнуть тем же испытаниям и свое семейство – он глубоко призадумается. А под семейством в этом случае всегда подразумевается жена с дочерь-ми, потому что за сыновей он всегда надеется, что они будут чувствовать с ним заодно и, предоставленные самим себе, охотно стали бы для той же причины делать все то, что сделал бы он сам без женской обузы. Но дочери – дело иное: от этого шага может зависеть их брачная партия. Жена не умеет ни сочувствовать тем предметам, для которых приносятся жертвы, ни понимать их; если бы она и считала их стоящими какого-либо пожертвования, то только поверив на слово и исключительно для него одного; она не может разделять ни его энтузиазма, ни того самодовольного чувства, которое может овладеть им, тогда как то, чем он готовится жертвовать, принадлежит всецело ей. Не призадумается ли крепко-накрепко самым лучший и наименее себялюбивый человек, прежде чем решится подвергнуть ее таким последствиям? Если на карту ставятся не неудобства жизни, а только общественное уважение, то и тут мужчина взваливает на свою совесть и сердце очень тяжелое бремя. Уж кто обзавелся женой и детьми, тот отдал себя в залог грозному qu’en dira-t-on. К одобрению этой инстанции он может быть совершенно равнодушен, да для нее-то, для жены, это очень важно. Сам мужчина может возвыситься над мнением большинства или может найти достаточное вознаграждение, по мнению тех, кто разделяет его образ мыслей, но женщинам, связанным с его судьбой, он не может дать никакого вознаграждения. Почти постоянные старания жены своим влиянием содействовать общественному уважению ставились ей в укор, как резкая черта слабости и ребячества в ее характере: это, разумеется, совершенно несправедливо.

В богатых классах общество делает жизнь женщины непрерывным самопожертвованием; оно требует от нее безотлагательного обуздания ее природных наклонностей, и единственный приз, выдаваемый ей за все то, что часто заслуживает названия мученичества, есть уважение. Но он неразрывно связывается с уважением ее мужа, и, таким образом, заплатив за свое уважение всю полную честную цену, она видит, что должна его лишиться без всякой сколько-нибудь заметной вины со своей стороны.

Для этой цели она пожертвовала всей своей жизнью, тогда как супруг ее не пожертвует капризом, фантазией, вздором – одним словом, тем, что сам людской свет называет глупостью, если не хуже, хотя и не дает на то своего признания. Особенно трудно приходится тем вполне почтенным лицам, которые, не обладая талантами, которые давали бы им право играть видную роль между людьми одних мнений с ними, тем не менее по долгу чести и совести служат своему убеждению, громко исповедуют его и жертвуют своим временем, трудом и средствами для чего бы то ни было, предпринимаемого к достижению этой цели. Всего хуже бывает в том случае, когда подобные люди находятся в том положении, которое не дает им доступа к тому, что называется лучшим обществом, но и не исключает их из него. Здесь все решается главнейшим образом тем, что свет думает о личных качествах человека. Воспитание и образ жизни известного люда могут стоять вне всякого нарекания, но если он сочувствует общественному поведению и мнениям, антипатичным для тех, кто заправляет тоном общества, то это равносильно действительно изгнанию его из этого круга. Многие жены воображают (и из десяти девять раз совершенно ошибочно), что если они и их мужья и не вращаются в высшем обществе края, в том обществе, к которому допущены совершенно свободно многие их знакомые из того же класса, то только потому, что муж, к несчастью, диссентер или имеет репутацию человека, заразившегося политикой низшего радикализма. Это-то, по мнению жены, и мешает ее Джорджу получать должность или место, а Каролине – составить выгодную партию, это-то и не позволяет ей и мужу добиться связей, быть может, почестей, на которые они, как полагает жена, имеют такое же право, как и многие другие. При таком влиянии, действующем в каждом доме – успешно или, в случае неудачи, тем с большей энергией, – можно ли удивляться, что люди вообще удерживаются в той достоуважаемой, приличной посредственности, которая сделалась характеристической чертой новейшего времени?

Но мы должны обратить внимание и на другой чрезвычайно важный вред, производимый если не стеснением женских прав непосредственно, то, во всяком случае, тою бездною, какую это стеснение кладет между воспитанием мужчин и женщин. Ничто не может быть так неблагоприятно для союза мыслей и наклонностей, который составляет идеал брачной жизни, как эта дисгармония. Интимное согласие между двумя диаметрально несходными лицами – ведь это одна их общая мечта. Несходство может привлекать, но только одно сходство имеет силу удерживать. Вместе со степенью сходства соразмеряется способность супругов доставить один другому счастливую жизнь. При таком резком несходстве женщин с мужчинами нет ничего удивительного в том, что себялюбивые мужчины чувствуют необходимость захватить произвольную власть в свои руки, чтобы in limine предупреждать бесконечные столкновения наклонностей в течение всей жизни, решая всякий вопрос по своему усмотрению. Очень часто супруги совершенно добросовестно расходятся во мнениях насчет важнейших своих обязанностей. Может ли быть прочен брак, где имеет место подобная разноголосица? А между тем везде случается сплошь и рядом, что жены обнаруживают упорно-настойчивый характер; так бывает даже вообще в католических странах, когда в своем несогласии жена поддерживается единственным другим авторитетом, перед которым ее выучили преклоняться, – священником. С обыкновенной наглостью власти, не привыкшей встречать себе противодействия, протестантские и либеральные писатели порицают влияние ватеров на женщин не столько потому, что оно само по себе так худо, сколько потому, что оно соперничает с властью мужа и возбуждает мятеж против его непогрешимости. Подобные раздоры случаются иногда и к Англии, когда жена евангелического вероисповедания соединяется брачными узами с мужем, исповедующим учение другой церкви. Но вообще, по крайней мере, этот источник ссоры уже уничтожен, так как умы женщин низведены до такого ничтожества, что они не имеют больше никаких других мнений, кроме тех, которые укажет пресловутый qu’en dira-t-on или навяжет воля мужа. Но если нет разногласия во мнениях, то уж одно несходство вкусов может быть совершенно достаточным для того, чтобы мутить счастье супружеской жизни. Увеличение природных различий между двумя полами различиями воспитания может, пожалуй, приятно щекотать любовные наклонности мужчин, но это не ведет к брачному счастию. Если супруги – благовоспитанные и по своим поступкам порядочные люди, то они примиряются со вкусами друг друга; но разве эта взаимная уступчивость имеется в виду заранее, перед вступлением в брак? Различные наклонности весьма естественно порождают различные желания по всем вопросам домашней жизни, если только не обуздываются сердечной привязанностью и чувством долга. Как различны должны быть желания относительно того общества, с которым каждый из супругов хочет вести знакомство, бывать в нем и принимать у себя в доме! Всякий старается окружить себя людьми, близкими к нему по вкусам; лица, приятные для одного, будут совершенно чужими или положительно антипатичными для другого. И однако все они должны быть общими знакомыми мужа и жены, потому что супруги теперь уже не живут в совершенно различных частях дома и не имеют всякий своих особых гостей, как делалось в эпоху Людовика XV. Различные желания неизбежны также при воспитании детей: всякий хочет видеть в них воспроизведение своих собственных чувств и наклонностей. Дело улаживается или обоюдным соглашением, причем одна из сторон не удовлетворяется вполне, или жена должна уступить, часто с глубоким страданием; но втайне влияние ее, умышленное или не умышленное, продолжает противодействовать планам мужа.

Разумеется, в высшей степени было бы нелепо приписывать все эти различия в чувствах и наклонностях исключительно тому, что женщины воспитываются иначе, чем мужчины. Но все позволяет нам утверждать, что неодинаковое воспитание неизмеримо увеличивает эти различия и делает их положительно неизбежными. При настоящем воспитании женщин всякая действительная гармония вкусов и желаний в обыденной жизни между мужчиной и женщиной достигается чрезвычайно редко. Вообще же они должны безнадежно отказываться от такого согласия и от всякой попытки к тому, чтобы другой спутник их будничной жизни был проникнут тем idem velle, idem nolle[5], которое является непременным, признанным условием всякого интимного сожительства. Если же мужу и удастся достигнуть этой цели, то не иначе, как выбором такой жены, которая по своему положительному ничтожеству не может иметь сама никакого velle или nolle, но всегда с готовностью расположена плясать под чужую дудку. Впрочем и в этом расчете можно иногда ошибиться. Обезличенная тупость и неразвитость смысла не всегда служат гарантией покорности, которая ожидается от них так доверчиво. Но если бы было и так, неужели же это идеал брака? Что же в таком случае приобретает чрез него мужчина, как не старшую служанку в доме, кормилицу или наложницу? Напротив, если каждый из супругов вместо того, чтобы быть ничем, представляет собой нечто самостоятельное, если они горячо привязаны друг к другу и уже в самом начале не разделены слишком резким несходством, то постоянное участие в тех же самых делах при помощи личной симпатии развивает в каждом из них скрытую наклонность интересоваться теми предметами, которые вначале были интересны только для другого. Это ведет к постепенному уподоблению вкусов и характеров между двумя лицами – частью чрез нечувствительную перемену в каждом, по еще более вследствие действительного обогащения обеих натур, из которых каждая присоединяет вкус и способности своей подруги к своим собственным. Это часто происходит между двумя друзьями одного пола, тесно связанными между собою в их обыденной жизни. Тоже было бы во многих случаях, если не в большинстве их, при брачном сожительстве, если бы совершенно разнохарактерное воспитание обоих полов не ставило почти непреодолимых преград к образованию действительных, достаточно солидарных союзов.

Будь это неудобство устранено, тогда, как бы они ни были различны в личных вкусах, все-таки, по крайней мере, в важнейших вопросах жизни полное согласие и единодушие сделалось бы общим правилом. Когда оба супруга одинаково заботятся о важных предметах, помогают друг другу, взаимно ободряют один другого во всем, что относится к этим предметам, то в мелких интересах вкусы их могут расходиться: для них это не составляет большой важности. И здесь-то кладется основание действительной дружбы, более прочной, чем какую могут доставить всякие другие отношения дружбы, продолжающейся чрез всю жизнь, и для каждого из супругов становится приятнее угождать другому, чем требовать личной угоды себе.

До сих пор мы рассматривали, как действует на удовольствия и выгоды брачного союза только одно несходство между женою и мужем. Но зло еще самым безотрадным образом увеличивается, когда несходство заключается в умственной отсталости. Одно простое несходство – если им означается только различие в добрых качествах – может быть скорее полезно, путем взаимного исправления, чем служить помехою счастливому существованию. Когда каждый из супругов желает и старается усвоить особенности другого, то это ведет не к дисгармонии интересов, но к большему их сближению, и делает каждое из двух лиц еще приятнее для другого. Но когда один из сожительствующих сильно отстает от другого в умственном развитии и не прилагает деятельных стараний, чтобы подняться до уровня другого при его помощи, то подобный союз оказывает на более развитого самое неблагоприятное действие – в мало-мальски счастливом браке еще более, чем в несчастном. Умственно развитый не может безнаказанно запираться вместе с недоразвитым и избирать его единственным, тесно связанным с ним, интимным участником жизни. Всякое неулучшающее общество неизбежно портит, и тем более, чем оно теснее и своеобычнее. Даже вполне развитый человек начинает умственно падать, когда обыкновенно вращается в таком обществе, где он составляет исключительный умственный феномен, а в таком именно положении всегда находится мужчина, которого обычную компанию составляет умственно отстающая от него жена. Тогда как в нем, с одной стороны, постоянно подстрекается чувство самодовольства, с другой – он так же безостановочно усваивает себе мысли и воззрения, характеризующие более вульгарный или более ограниченный ум, чем каким обладает он сам. Зло это отличается от многих, уже рассмотренных нами вредных последствий в том отношении, что оно постепенно возрастает. Теперь женщины и мужчины гораздо ближе соединяются между собою в обыденной жизни, чем это было когда-нибудь прежде. Жизнь мужчин сделалась более домашнею. Прежде их удовольствия и избранные занятия имели место между мужчинами и в их компании: женам отдавалась только одна отрывочная часть из их жизни. В наше время успехи цивилизации и поворот общественного мнения уже изгнали грубые развлечения и богатырские попойки, наполнявшие прежде досужие часы большинства мужчин; не следует забывать также и о лучшем тоне новейших понятий относительно взаимного долга, обязывающего мужа к его жене. Все это гораздо более сблизило мужчину, в его личных и общественных развлечениях, с домом и домашними, тогда как некоторое улучшение в воспитании женщин сделало их в известной степени способными к принятию участия в его идеях и вкусах, хотя все еще держит их неизмеримо ниже мужчины. Таким образом его потребность в умственном сообщении удовлетворяется таким обществом, от которого он не почерпает ничего полезного.

Невежественное, коснеющее в застое сожительство заменяет для него общество равных по нравам и сподвижников в преследовании высших целей, то общество, которого он должен был бы искать вне брачного тормоза. Вот почему мы видим, что молодые люди с самыми блестящими задатками перестают развиваться, чуть только оженятся, и, перестав развиваться, неудержимо идут задним ходом вспять.

Если жена не толкает мужа вперед, то всегда тянет его назад. Он перестает интересоваться тем, о чем не хлопочет она; симпатичное с ним по его прежним стремлениям общество уже не привлекает его, и он кончает тем, что не терпит, избегает его, да и самое общество это с презрением видит теперь в нем отщепенца от своей среды. Высшие способности его ума и сердца уже не возбуждаются в деятельности. Эта перемена, при содействии новых и себялюбивых интересов, созданных семейством, ведет к тому, что чрез несколько лет он ни в чем не отличается от тех господ, все желания которых сосредоточиваются на угождении пошленькому тщеславию и на пошленьких денежных интересах.

Не стану описывать, каков мог бы быть брак между двумя образованными лицами, если бы при одинаковости мнений и целей они были соединены наилучшем видом равенства – сходством прав и умственных достоинств, причем, однако, допускается обоюдное превосходство в том или другом отношении, так чтобы каждый из супругов имел наслаждение в призвании авторитета другого – руководить и быть в свою очередь руководимым на пути развития. Для тех, кто может представить себе такую жизнь, всякие описания совершенно излишни, а кто не может, тому они покажутся мечтою пылкого утописта. Но я утверждаю, с глубочайшим моим убеждением, что этот, и притом только один этот, порядок может быть идеалом брака и что во всех мнениях, обычаях и учреждениях, поддерживающих другое о нем понятие или отклоняющих относящиеся сюда стремления и взгляды в другую сторону, должно видеть остатки первобытного варварства, какими бы мнимыми мотивами оно ни замаскировывалось. Нравственное возрождение человечества тогда только начнется действительно, когда самые краеугольные из всех социальных отношений будут поставлены под контроль равной справедливости и когда люди выучатся питать сильнейшее симпатическое чувство к равным себе по правам и умственному развитию.

В этом смысле выгоды, каких могут ожидать люди, перестав считать известный пол препятствием к правам и клеймом подчинения, имеют скорее общественный, чем индивидуальный, характер: они заключаются в увеличении общей массы мыслящей и действующей силы и в улучшении общих условий ассоциации между мужчинами и женщинами. Но было бы в высшей степени несправедливо ограничивать результат только этою пользою и выпускать из виду наиболее прямую выгоду – неизмеримое приращение в частном благополучии целой половины человеческого рода, переход от жизни, подчиненной воле других, к существованию в духе разумной свободы. После пищи и одежды, этих первых насущных потребностей, свобода составляет для человеческой природы наиболее настоятельную необходимость. Пока люди живут без законов, предмет их желаний составляет беззаконная свобода, но, выучившись понимать значение долга и важность разумного права, они более и более склоняются стать под их контроль и руководство в пользовании своей свободой, но тем не менее они желают свободы и вовсе не расположены считать волю других олицетворением и выражением этих руководящих принципов. Напротив, в тех обществах, где право разума было наиболее развито, где дело общественного долга обладало наибольшею свободою, там-то всего прочнее выработалась свобода личного действия, т. е. свобода каждого руководить свое поведение собственным своим чувством долга и теми законами и социальными ограничениями, какие могут быть продиктованы его собственною совестью. Кто захочет правильно оценить значение личной независимости для человеческого счастья, пусть взвесит всю ее важность в применении к своей собственной природе. Никогда люди так не склонны впадать в противоречие с самими собою, как принимаясь судить о том, что нужно для себя и что нужно для других ближних. Если кто-нибудь слышит жадобы других на стеснение их свободы действий, вследствие чего их собственная воля не оказывает достаточного влияния на улажение их интересов, то слышащий это всегда склонен спросить: в чем же заключаются их претензии? Какой положительный вред или изъян они терпят? В каком отношении они могут сказать, что дела их управляются плохо? И если жалующиеся не найдутся ответить на эти вопросы убедительным, по его мнению, образом, он остается для них глух и считает все их жалобы просто капризной плаксивостью людей, которых не ублаготворишь никакою правдою. Но совершенно другую мерку суждения он прикидывает к своей собственной особе. Самое безукоризненное заведывание его интересами чрез поставленного над ним опекуна приходится ему не по сердцу; личное исключение его от решающей в делах власти само по себе кажется ему такой вопиющей неправдой, которая делает излишним входить в разбирательства дурного управления. Тоже бывает и с народами. Какой гражданин свободной страны прельстится обещаниями доброго и умного управления ценою своего отречения от свободы? Если бы даже он и поверил тому, что доброе и умное управление возможно для людей, управляемых не своею собственною, а чужою волею, то разве сознание того, что она распоряжается своею судьбой, под своей нравственной ответственностью, не доставит ему внутреннего вознаграждения за все промахи и несовершенства в подробностях общественного деловодства? Пусть же он убедится, что все, сознаваемое им в этом отношении, женщины чувствуют совершенно одинаково с ним. От Геродота и до наших дней много было писано и говорено относительно облагораживающего влияния свободного правительства – об энергии и свежести, сообщаемых им всем способностям человека, о более широких и возвышенных предметах, представляемых уму и чувствам, о менее корыстном общественном духе, о более спокойном и широком сознании долга, порождаемом им, наконец, вообще о более высоком уровне, на который свободное управление поднимает всего человека как существо индивидуальное и нравственное. Все это во всех частях порознь одинаково справедливо по отношению как к мужчинам, так и к женщинам. И разве все эти вещи не играют важной роли в личном счастье? Пусть всякий припомнит себе то, что он чувствовал, когда выходил из лет детства, высвобождаясь из-под опеки и контроля даже нежно любимых и любящих родителей, и вступал в ответственность возмужалого возраста. Не было ли это похоже на сваливание с себя тяжелого бремени или на разрывание стесняющих, больно давящих цепей? Не чувствовал ли он себя вдвойне живым, вдвойне человеком? И может ли он воображать, что женщины не имеют ничего подобного этим чувствам? Но в высшей степени замечательно, что поощрение и уважение личной гордости, хотя и принимаются близко к сердцу большинством людей, когда дело касается их, однако менее признаются в других ближних и менее считаются резонными основаниями поступков, чем какое-либо другое природное человеческое чувство; быть может, это потому, что мужчины, чуть дело коснется лично их, изукрашивают себя такою номенклатурою всяких лестных качеств, что уже теряют чутье к пониманию того, какое могущественное влияние чувства эти оказывают в их собственной жизни. Смеем уверить, что и в жизни женщин подобные ощущения играют не менее важную, решительную роль. Женщин учат только стеснять самое естественное и здоровое их направление, но внутренний принцип все-таки остается, выражаясь в совершенно различной внешней форме. Откажите деятельному и энергическому уму в свободе – он станет искать господства; не давайте ему права господствовать над самим собою – он будет обеспечивать свою личность, стараясь захватить команду над другими. Позволяя людям жить не своего собственною, а зависимою от других волею, вы выдаете премию на подчинение этих других планам первых. Там, где на свободу надеяться нельзя, а на господство можно, власть делается великим предметом человеческих домогательств. Те лица, которым не дают возможности совершенно свободно распоряжаться своими собственными делами, в отмщение за себя станут, если это для них возможно, вмешиваться в дела других ради собственных видов. Отсюда погоня женщин за личной красотой, нарядами и внешним блеском; отсюда все, порождаемое этой погоней, злогубительный разврат и общественное растление; страсть к господству и любовь к свободе находятся в вечном антагонизме между собою.

Там, где свобода наиболее стеснена, погоня за властью проявляется с самой горячей и наглой энергией. Желание господствовать над другими тогда только перестанет быть позорным двигающим рычагом между людьми, когда каждый из них индивидуально научится обходиться без вмешательства власти, что возможно только там, где уважение к свободе в сфере личных интересов каждого сделалось твердо установившимся принципом.

Но не одно только чувство личного достоинства делает из свободного направления способностей и самостоятельного распоряжения ими источник счастья, тогда как всякие путы и оковы в этом отношении ведут к несчастию людей вообще, которое для женщин нисколько не становится меньшим. После болезней, нищеты и преступлений ничто так не мешает светлому пользованию жизнью, как недостаток какого-либо разумного исхода для деятельных способностей. Женщины, живущие в собственных семействах, имеют этот исход, пока заняты семейными заботами, которых обыкновенно для них хватает совершенно достаточно. Но что делать постепенно возрастающей массе женщин, не имевших случая обратиться к тому, что злая ирония называет их настоящим призванием? Что делать женщинам, которых дети были у них отняты смертью или разлукою или подросли, оженились и обзавелись своим собственным семейным очагом? Очень многие мужчины, проведя жизнь, полную деловых тревог, на остаток дней удаляются почить на лаврах и дожить в полную сласть, как они надеются; но так как эти люди не способны создать для себя новых интересов и ощущений взамен прежних, то подобный переход к досужей жизни готовит им скуку, хандру и преждевременную смерть. В примерах подобных мужчин нет недостатка, а между тем никто не хочет допустить такого же положения для очень многих весьма почтенных и способных женщин, которые, честью выплатив все то, что им выставляли долгом к обществу, безупречно вырастив сыновей и дочерей, прохозяйничав в доме так долго, как это было нужно, лишаются единственного дела, к которому они привыкли, и остаются с неослабившеюся жаждою деятельности, но без всякой для нее цели, если только дочь или невестка не захочет отказаться в ее пользу от ведения своего собственного хозяйства. По правде сказать, это невеселая доля для тех женщин пожилых лет, которые добросовестно и до тех пор, пока это от них требовалось, исполняли то, что мнение света навязывало им как их исключительную общественную обязанность.

Религия и милосердие – вот, говоря вообще, единственные убежища для таких женщин, также как и для многих других, которые, оставаясь непричастными и к этой обязанности, влачат свою жизнь с сознанием невыполненного призвания и с зудом деятельности, сдерживаемой уздою запретов. Но женская религия, придираясь только к чувству и к исполнению обрядов, не может быть религией дела иначе, как выражаясь в форме милосердия. Для дел милосердия они как нельзя лучше приспособлены самой природой; но чтобы оказывать милосердие с практическою пользою или хотя бы только безвредно, нужны воспитание, многосторонняя подготовка, знание и мыслительная сила опытного администратора.

Кто умеет с пользою заведовать милосердием, тот способен чуть ли не ко всем административным отправлениям. В этом случае, как и во многих других (в особенности что касается воспитании детей), обязанности, разрешаемые женщине, могут быть отправляемы разумным образом без должной к этому делу подготовки, в которой, однако, женщинам положительно отказывается, к немалому ущербу для общества. Здесь кстати указать на ту курьезную постановку, какую дают вопросу о женской неумелости некоторые господа, находящие, что легче отделываться смехотворными карикатурами, чем ответами на серьезные возражения.

Когда говорят, что исполнительная способность и благоразумные советы женщин могли бы иногда быть полезными в государственных делах, то эти любители красного словца потешаются над тем, как, дескать, забавно видеть в парламенте или кабинете заседание семнадцатилетних девушек или двадцатидвухлетних жен, прямо перенесенных из гостиной в палату общин. Но остряки забывают при этом, что в таком раннем возрасте обыкновенно не выбирают и мужчин для заседании в парламенте или для ответственных политических обязанностей. Здравый смысл мог бы один уже подсказать, что если бы такие обязанности и были поручаемы женщинам, то только таким, которые, не чувствуя особенного призвания к брачной жизни или предпочитая другое употребление своих способностей, пожертвовали лучшими годами молодости, чтобы по мере сил подготовить себя к деятельности, составляющей предмет их желаний. Ведь и теперь даже многие женщины предпочитают браку те честные занятия, которые дозволены им с такою скаредностью. В особенности выбор этот падал бы, может быть, на жен и вдов лет под сорок или пятьдесят, так как их знакомство с жизнью и способность к управлению, приобретенная в семействах, могут, при содействии должной научной подготовки, принести пользу в более обширной сфере… В Европе нет ни одной страны, где бы умнейшие мужчины не узнали неоднократно опытом и не свидетельствовали громко о том, что совет и помощь смышленых, опытных женщин делаются весьма полезными при достижении как частных, так и общественных целей. В некоторых важных отраслях публичной администрации такие женщины положительно заткнут за пояс большинство мужчин – между прочим, в обстоятельном ведении приходно-расходного бюджета. Но мы говорим здесь вовсе не о пользе, какую может извлечь общество из официальной службы женщин, но о той тупой, безотрадной жизни, на какую оно так часто обрекает женщин, закрывая для способностей, сознаваемых многими из них, всякую другую, более широкую сферу деятельности, кроме той, которая для одних может быть внезапно закрыта, а для других никогда и не открывалась. Если на свете и есть что-нибудь существенно важное для счастья людей, то это возможность полюбить свое обычное занятие. Это условие отрадного существования вообще удовлетворяется очень недостаточно, а для громадного большинства людей оно и совершенно вычеркивается, но такое вычеркиванье искалечивает не одну человеческую жизнь, одаренную, по-видимому, самыми богатыми задатками успеха. Но если обстоятельства, которых общество еще не умеет преодолеть, часто делают такое уродованье неизбежным в настоящее время, то общество все же не должно навлекать такую пытку само на себя. Неразумие родителей, неопытность самого юноши или отсутствие внешних благоприятных обстоятельств для выбора своего настоящего призвания вместо нелюбимого дела, за которое, однако, представляется возможность взяться, все это осуждает множество людей. Как же тяжело всю жизнь возиться со своим делом нерадиво и с отвращением, тогда как есть другие занятия, которые спорились бы у них успешно и были бы для них приятны. Но на женщин приговор этот налагается действующим законом или равносильным закону обычаем. Различие пола имеет для женщин тоже роковое значение, что в непросвещенных обществах цвет кожи, племенное происхождение, религия или, как в покоренной стране, национальность. Это неумолимое устранение почти от всех более или менее почтенных занятий, за исключением тех, которые не могут быть выполнены другими или которые в глазах этих других представляются слишком для них низкими. Страдания, порождаемые этого рода причинами, обыкновенно встречают такое слабое сочувствие, что очень немногие способны понимать всю глубокую скорбь, вызываемую даже теперь сознанием бесплодно истраченной жизни. Подобные чувства будут, однако, иметь место чаще и чаще, по мере того, как идеи и способности женщин, благодаря успехам цивилизации, будут все менее и менее соответствовать тем узким рамкам, в которые общество втиснуло всю их деятельность.

Итак, утрата наиболее разумного и облагораживающего элемента в споре личных радостей, долгожизненная истома, бесцельность, скорбное недовольство жизнью, так часто заменяющие для женщины все эти радости, – вот положительное зло, сбивающее бесправную половину человеческого рода вследствие этого самого бесправия. Приняв все это в соображение, нельзя не чувствовать, что для успешной борьбы со всеми неизбежными несовершенствами земного жребия людям всего нужнее было бы выучиться не усугублять всех насылаемых самою природою зол еще ревнивыми и неразумными стеснениями друг друга. Их напрасные опасения рождают только новые и худшие бедствия вместо тех, которых они неосновательно страшатся: всякое стеснение свободы других ближних в их личном поведении (если только это делается не с целью подавления уже произведенного ими зла) отравляет главный источник человеческого счастья и делает всю расу в самой безотрадной степени беднее во всем, чем только может быть красна жизнь человека.