Дети Лепрозория

— Улетела, — тихо отозвался Нойко, отворачиваясь снова.

— У тебя и мозги голубиные, небось, — козочка презрительно фыркнула. — Довожу до твоего сведения, что пауки не умеют летать, — язвительно бросила она. — Уж мне ли это не знать!

— На пегасе все умеют, если научить, — Нойко усмехнулся, вдруг вспомнив, как они вдвоем учились. Она — держаться верхом, он — на своих собственных крыльях. Пожалуй, ему было даже проще, страх перед лошадьми ему был неведом.

— Куда она улетела? Кто ей позволил? Покидать остров нельзя, — Аньель недоверчиво прищурилась, все так же уперев руки в бока и поджав копытца, чтобы не упасть.

— А кто ей запретит? — Нойко рассмеялся.

— Самсавеил, — серьезно отозвалась Аньель.

— Она улетела вместе с ним.

* * *

Всемогущего, всезнающего, всеслышащего и всевидящего не тревожили сны. Никогда. Только воспоминания. Словно древние незаживающие раны, стигматы, кровоточащие каждую ночь. Словно горький рок. И сколько ни тверди «Я сам себе судьба, я сам себе рок», воспоминания услужливо повторяли «Ты — судьба, ты — рок! Но не себе».

Самсавеил поднял глаза на черное небо, полное лиловых звезд. Глубоко вздохнул и снова закрыл глаза, позволив воспоминаниям сомкнуть руки на его горле. Старые стигматы заныли.

Он помнил, когда был по-настоящему счастлив в первый раз. Когда его Ева была весела и безмерно прекрасна. Помнил, как ему казалось, что другой мир не нужен. Да он и после не был нужен тоже.

Никто не был нужен, кроме Евы.

И казалось тогда, что счастье будет длиться вечно. Словно Ева не смертна. Словно больше никого нет.

А бесконечность оказалась длиной в миг.

Родился сын. Крохотный крылатый младенец перевернул все, что было, вверх дном. Всю жизнь. Он одним своим существом разрушил прежний мир.

Пока у Самсавеила была лишь Ева, он сам был божеством для всех. Недосягаемым. Неуязвимым. Совершенством. Но с появлением сына люди как будто изменились. Осознали, что совершенство доступно и им. Всем. И каждый сможет летать. Каждый сможет спросить у бога, любит ли он их. Самсавеил знал, что им никто не ответит — престол пустовал. Но никто не верил. Все хотели летать, пусть даже и пришлось бы заплатить высокую цену — никого это не волновало. И все, что ему оставалось — защитить возлюбленную и сына. Он даже был готов уничтожить хоть целый мир, лишь бы они были в безопасности, лишь бы никто не посмел очернить его счастье.

Но он не был готов к тому, что для него приготовила судьба.

И вот он снова прятал под своим крылом Еву с младенцем. Снова объяснял глупым, как дети, людям, что он не даст им крыльев никогда. Снова сжимал кулаки, зная, что стоит ему перейти от слов к делу, Ева повиснет на руке и будет умолять никого не трогать, а ему останется только стереть память пришедшим и вернуть их по домам, будто ничего и не было. До следующего раза. И он терпел раз за разом. Терпел глупую веру Евы в то, что люди достойны любви и понимания. Терпел, когда эти «достойные» приходили с оружием. Терпел, когда угрожали ему. Повторял, как безумец, что он не желает зла. Себе повторял, словно мантру, что шестикрылым серафимом он стал лишь потому, что хотел сделать мир лучше. Для кого лучше?! Это уже перестало быть важным, перестало быть нужным. Разумным. Понятным. Как будто даже достойным.

Но всемогущий не есть всестерпящий.

Когда угрозы перешли все мыслимые и немыслимые границы, и на Еву напали, уже никакие ее мольбы не смогли его остановить. И целую толпу он превратил в прах в одно мгновение. Всех, кто был возле нее. Всех, кто видел. Всех — в серую пыль под ногами. Растоптал сапогами, развеял, взмахнув крыльями. Стер, будто их и не было. Она рыдала, икала от страха, прижимая разрывающегося криком младенца к груди, и смотрела Самсавеилу прямо в глаза. Совсем не так, как раньше. Будто только тогда поняла наконец, кто перед ней. Будто лишь тогда осознала.

Самсавеил протянул к ней руку, но она попятилась. Он сделал шаг, она шагнула от него. Он не понимал. Он спрашивал ее, цела ли она, не ранена ли, прекрасно зная, что нет — только порвано платье от пояса, да на руке проступает синяк. Он говорил и говорил, пытаясь ее успокоить. Она смотрела зверем. Он опутал ее лиловым облаком, которое должно было унять страх, образумить. Она втянула носом терпкий дым и вдруг изменилась в лице. Вспомнила, кто она, кем всегда была. Вспомнила, кем всегда был он.

Ева рассмеялась. И от смеха его пробрало морозом по спине. А она повторяла «Что ты наделал? Что же ты наделал?».

Ей, вдруг вспомнившей, кто она, подчинилась природа. Растеклись по горам лиловые реки. Паутиной пронизав весь остров.

— До того, как мы обменялись местами, до того, как ты забрал участь Бога, ты твердил, что людей нужно любить. И вот ты — Бог! Люби их! Но ты не любишь. Прими их! Но ты не можешь. Пойми их! Но ты не хочешь.

Он бросился ее останавливать. Хоть что-то исправить, объяснить. Она раскрыла руки, и Самсавеил едва успел подхватить сына и прижать к себе. Она обхватила за шею, поцеловала, будто прощаясь, и прошептала тихо:

— Покорись. Так я хочу. Так велю. Вместо довода будь моя воля.

Сопротивляться Самсавеил не смог.

Он помнил, как она ушла. Помнил, как забрали сына. Помнил, как его, уже ничему не сопротивляющегося, забрали тоже.

Он знал, что она умерла в ту же ночь, а от нее осталось только нетленное сердце. Знал, что сын умер одновременно с ней. Знал, что из его плоти и крови будут созданы не только крылатые.

Он не понимал, отчего она так с ним поступила. Зачем? За что?!

Самсавеил снова открыл глаза и посмотрел на вечнолиловые звезды. Прижал к себе спящую Еву, погладил по рукам, закованным в черную паучью броню, поцеловал в волосы.

— Радость моя, — прошептал, укрывая ее крыльями. — Радость моя.

Она тихо спала и видела сны.

А он был снова счастлив. Прекрасно понимая, что это не вечно, Ева смертна. Но это было поправимо. Лишь бы только она не узнала, о чем он думает и куда исчезает, оставляя ее в убежище.

Ева не помнила, кем на самом деле была. Не знала, что на самом деле тогда произошло — ей и кошкам он рассказал совсем другую легенду. Она не должна была помнить. Уж об этом он позаботился, стерев воспоминания. Стереть бы и себе, но стигматы ныли каждую ночь.

#15. Мираж или сон

Полуденное солнце совсем не грело. Холодные лучи скользили по веткам деревьев, разбухшим почкам, проклевывающимся листьям. Но не дарили тепла. Сапоги вязли в грязном снегу, проваливались в ледяные ручьи талой воды. Нойко промочил ноги и с нескрываемой завистью поглядывал на Аньель, которая осторожно ступала копытцами, боясь, разве что, замызгать штаны. Белоснежный мех по щиколотку был в грязи, но это не доставляло козочке ощутимых неудобств.

— И почему нельзя было нормально пойти, а не по этим весенним топям?! — огрызнулся цесаревич, отряхивая крыло от мокрого снега.

— Потому что нам нужно речку перейти, а по мосту ты не хочешь, там патрули охотниц, — в сотый раз повторила Аньель и, взглядом поискав тропу пошире, повела Нойко по ней. — А здесь река поворачивает и есть узкое место.

— Ты хочешь, чтобы я ледяные реки вброд переходил?! — вдруг вспыхнул Нойко и остановился, как вкопанный.

Аньель вернулась, бесцеремонно схватила цесаревича за руку и потянула на себя.

— Эх, голубиные твои мозги, — покачала она головой. — Перелетишь речку, там несколько метров, никто и не заметит, — потянула еще, а когда Нойко не сделал и шага, топнула копытом, еще сильнее испачкав сапоги.

Цесаревич стоял все так же, Аньель спохватилась, что ведет себя неподобающе, и отпустила его руку. Надо же, совсем забыла, что простым людям нельзя касаться императорской семьи. Никак нельзя. Зажмурилась, ожидая упреков, а когда их не последовало — подняла голову и осторожно приоткрыла один глаз.

— Ну ты прости меня, цесаревич, я не со зла, я не подумала, — пробубнила она.

Он и не слушал, только смотрел куда-то за нее, словно завороженный. Аньель развернулась и глянула тоже. Черные деревья, черные кусты, грязный снег да ручейки талой воды.

— В общем, забудь, — хмыкнула она, поняв, что извинений цесаревич не слышал — и к лучшему. — Эй, ваш-величество, ау! — пощелкала пальцами перед его лицом.

Цесаревич вздрогнул и перевел удивленный взгляд на козочку.

— Ты видишь то же, что и я? — тихо спросил он и, обойдя Аньель, подошел к ближайшему кусту.

— Я вижу отвратительную весну. Вот, что я вижу, — козочка едва отмахнулась от крыльев и, перепрыгивая через ледяные ручьи, приблизилась. — А что видишь ты?

Нойко провел рукой над кустом и, будто снимая вуаль, вытянул что-то на руке перед самым носом козы.

— А так? Видишь?

Аньель наклонила голову, пытаясь разглядеть. Присела, взглянув сбоку. Привстала, рассматривая сверху. Прищурилась. Едва не носом коснулась руки. И заметила.

С трудом различимые тонкие серебристые нити как будто стекали с пальцев.

— Паутина, — Аньель с видом знатока стянула ее с ладони и подняла перед глазами. — Работа кого-то из клана Паука. В смысле, человеческая она, не дикая.

— Значит, где-то тут, — Нойко судорожно огляделся, закусил губу и, сильно потерев кулаками глаза, осмотрелся еще раз.

— Где-то тут что? — непонимающе глянула Аньель, комкая паутину в руке.

— Ева где-то тут, — прошептал он и, вдруг упав на колени прямо в грязь, принялся зачерпывать ледяную воду и разбрызгивать вокруг куста в поисках других нитей паутины.

— С чего ты взял, что паутину плела женщина, а не мужчина? Да и Ева твоя ведь улетела, ты сам сказал, — козочка перетаптывалась с копытца на копытце, стараясь не смотреть на Нойко, от одной только мысли, как мерзнут его руки, становилось холодно самой. — Да и скрытные они, просто так не отыщешь. К тому же мы в округе Оленя, тут пауков отродясь не было, разве что беглецы, изгои, отступники или преступники. Лучше не искать. И паучиху свою ты так точно не найдешь. Только беду на наши головы призовешь.

— Это мы еще посмотрим! — фыркнул Нойко, найдя, наконец, тонкую паутинку, уходящую от куста дальше к деревьям. — Я найду Еву, чего бы мне это ни стоило!

Аньель спорить не стала. Поправила волосы, расчесав спутавшиеся кудряшки пальцами, погладила рожки, успокаиваясь. Подумаешь, будущий император сошел с ума. Подумаешь, грезит этой своей провидицей и подругой. Подумаешь.

Нойко поднялся с колен и медленно пошел за паутинкой, боясь потерять ее из виду. Козочка глубоко вздохнула и пробурчала:

— Да помоги тебе Самсавеил, дурень ты крылатый, — одернула куртку и зашагала за цесаревичем месить грязь в поисках Евы, наверняка вымышленной. Так не бывает. Но если хоть на миг поверить, если только допустить мысль, что Ева, как он ее описывает, существует, то это значит, что совсем скоро от ночных ужасных мыслей о смерти не останется и следа.

* * *

Аньель топтала копытцами тонкий лед у берега и терпеливо ждала, когда цесаревич прекратит метаться зверем и рвать на крыльях перья, а на голове волосы. Его причитания превратились в одно непрерывно повторяющееся «Да как же так?!», на вопросы он даже не реагировал.

Приставив руку ко лбу козырьком, козочка принялась осматриваться в поисках наиболее узкого места и вместе с тем удобного противоположного берега, Нойко ведь нужно было еще приземляться, а с его размахом крыльев, да еще и всех четырех, это было целой проблемой. Место было найдено быстро — клочок земли без деревьев по ту сторону виднелся метрах в пятидесяти вниз по течению, именно там бугрилась порогом река, а лед скапливался глыбами. При желании можно и перейти по ледышкам. По крайней мере, они бы наверняка выдержали вес легкой козочки. Но лучше так не рисковать. Ледяная вода, еще совсем холодный весенний воздух, быстрое течение и острые камни — явно не самый прекрасный и быстрый способ умереть. Оставалось только убедить Нойко прекратить глупую истерику и пойти дальше. Нет Евы — ну и Самсавеил с ней!

— Эй, сизарь-истеричка, долго ты там еще? — окликнула Аньель Нойко и, подойдя поближе, принялась постукивать копытцами поочередно от холода. Все-таки от воды жутко тянуло.

— Я же так хотел ее увидеть! Она бы мне помогла, она бы… — бессвязно бормотал он, крутясь на одном месте, козочку он даже не замечал.

— Евы тут нет, — скривив губы, терпеливо отозвалась Аньель.

— Она бы ответила, где Люцифера, она бы отвела меня к ней, — Нойко все метался и метался, ни на секунду не замолкая и не останавливаясь.

— Ох, Самсавеил с тобой, — козочка махнула рукой и ушла обратно смотреть на воду, подернутую льдом.

— Ева знает все, она бы помогла, она бы… — все бормотал он и бормотал.

Аньель уперла руки в бока, вскинула голову к небу. Снежные тучи тянулись, насколько хватало взгляда. И то ли сейчас сорвутся мерзкие хлопья с дождем, то ли позже и дальше — поди разбери. Надо побыстрее заканчивать эту истерику и перебираться на другую сторону.

А еще, пожалуй, стоит смириться с тем, что будущий император — сумасшедший. Кто бы знал еще, что он будет вытворять, когда действительно станет императором. Что за порода херувимская — сплошь безумцы.

Козочка ежилась от холода, выстукивала копытцами детскую дразнилку и морщила замерзший нос. Костер бы хоть развести в самом-то деле, а там Нойко пусть хоть воет, хоть плачет, лишь бы в тепле. Все равно никакую Еву он не отыщет, только время зря потратит.

Причитания стали совсем бессвязными, Нойко осел на землю и принялся что-то бормотать. Аньель зажмурилась, вслушиваясь в звуки воды, лишь бы не обращать внимания на цесаревича.

Речка шумела, сбивая льдины в кучу, ломая их об камни. Лизала крутой берег ниже по течению, рассыпалась холодными брызгами и собирала тысячи весенних ручейков на своем пути. Этот шум успокаивал, и Аньель бы даже расслабилась, перестав думать о Нойко, если бы до слуха не донесся женский голос.

— Эй, речка!

Аньель вскинула уши, открыла глаза и принялась озираться. На всякий случай присела, боясь выдать себя. Было бы совсем некстати, окажись поблизости охотница императрицы.

Ниже по течению действительно кто-то был. Девушка в лиловом плаще сидела у крутого берега и что-то говорила. Волосы спрятаны под капюшоном, лица не разглядеть, плащ же странно светился.

Река сильным потоком поднялась и вынесла на берег нескольких рыбин, которые тут же забились, умирая без воды. Незнакомка откинула полы плаща и собрала рыб за хвосты, они тут же перестали трепыхаться, только разевали рты. Аньель с удивлением узнала паучьи руки, закованные в панцирные перчатки. Должно было быть еще несколько, так было бы даже удобнее взять всех рыб, но незнакомка отчего-то не использовала их.

Не хотела.

Или не могла.

— Н-ной-к-ко, — проблеяла Аньель, не веря своим глазам. Это снится, точно снится.

Обернулась, но цесаревич, совсем не услышав ее, склонился над деревянной крылатой марионеткой и о чем-то с ней говорил. Точно сумасшедший. Опять с куклой своей нянчится.

— Нойко! — крикнула она громче и тут же закрыла рот рукой, боясь выдать свое присутствие. Надо было просто подойти и привести его в чувство, но копытца не слушались. — Ной! — прошипела она и закусила губу.

Цесаревич вскинул голову и непонимающе уставился на козочку, она поманила его рукой.

Но когда Нойко подошел, берег ниже по течению был уже пуст. Аньель только открывала и закрывала рот, не зная, что и сказать. В голове настойчиво билась мысль, что безумие заразно, и вот теперь с ума сошла уже она сама. Козочка так и стояла, медленно жестикулируя и пытаясь подобрать слова.

— Ты язык проглотила? — он обеспокоенно тронул горячей ладонью ее лоб, прижав заиндевевшую челку к едва теплой коже. — Кошмары наяву?

Аньель кивнула, облизала языком вмиг пересохшие губы.

— Я Еву видела. Точно Еву, у нее было две руки, и паучьи такие, в перчатках, — забормотала она и покрутила руками перед его носом.

Нойко глубоко вздохнул. Точно сумасшедший. Как Евы нет, так воет. А как Ева есть… была, так не верит.

— Егоза, у тебя мозги замерзли, — цесаревич покачал головой, сложил крылья и, развернувшись на каблуках, вдруг замер, не сделав и шага.

Аньель обиженно вздернула нос, еще раз осмотрела берег по течению. Не могло же привидеться, надо пойти и поискать следы.

— Ань, — за локоть требовательно дернули, и козочка обернулась, надменно оглядела цесаревича, а затем перевела взгляд туда же, куда смотрел и он.

Незнакомка стояла в нескольких метрах. Лиловый плащ скрывал фигуру и лицо, но козочка узнала.

Паучьи руки откинули полы плаща, на миг обнажив черное длинное платье, коснулись капюшона и медленно опустили на плечи. Густые черные волосы были собраны назад, обнажая восемь паучьих глаз.

Аньель завизжала.

Нойко сорвался с места.

— Тш! Тише, гром! — рассмеялась незнакомка, когда цесаревич подхватил ее за талию и поднял в воздух.

Он кружил ее, прижимая к себе, укрывая крыльями, а она смеялась, поглаживая его по отросшим волосам.