Помоги проекту - поделись книгой:
— Джон, — донеслись до меня слова женщины, — мы забыли принять завтрак.
Она выщелкнула из какого-то устройства на поясе две яркие облатки и передала одну мужчине. Я поморщился, вырулил задним ходом на шоссе и, качая головой, направился к Лос-Анджелесу.
С заправки я позвонил Кину. С новой аляповатой заправки в стиле испанского модерна. Кин уже вернулся из своей вылазки и не возражал побеседовать.
— Да, неплохо так накрыло. Ты не пытался, кстати, сфотографировать? Ничего, конечно, никогда не выходит, но остроты твоему рассказу это добавило бы — то, что фотографии не вышли.
Но что мне делать-то?
— Побольше смотреть ящик, особенно викторины и мыльные оперы. Порнуха тоже годится. Видел когда-нибудь «Бордель под свастикой»? У нас тут его крутят по кабелю. Редкостное дерьмо. Как раз то, что тебе надо.
О чем это он вообще?
— Кончай вопить и слушай сюда. Открою тебе профессиональную тайну: семиотических призраков можно изгнать всякой медийной херотенью, и чем херовее, тем лучше. Я так отгоняю маленьких зеленых человечков — так, может, и ты своих ар-декошных футуроидов отгонишь. Попробуй. Чего тебе терять-то?
Тут он сказал, что ему пора спать; — мол, с утра пораньше предстоит рандеву с Избранными.
— С кем с кем?
— Ну, эти старички из Вегаса, с микроволновками.
Я подумал, не позвонить ли в Лондон, коллект-коллом, за счет «Баррис-Уотфорда», и не сообщить ли Коэну что его фотограф отправляется на затяжной срок в «Сумеречную зону».[19] В итоге я взял в кофейном автомате чашку чего-то невообразимого без сахара и сливок, забрался в «тойоту» и покатил в Лос-Анджелес.
Лос-Анджелес — это была плохая мысль, и я провел там две недели. Лос-Анджелес — Диальтина страна в чистом виде, родина Мечты, натуральное минное поле, где можно подорваться на осколках Мечты в любой миг. Я чуть не разбился на виадуке у Диснейленда, когда шоссе развернулось, как оригами, в несколько десятков полос и я принялся лихорадочно лавировать между стремительными хромированными каплями с акульими плавниками. Хуже того, Голливуд кишел людьми, слишком уж напоминающими ту пару, которую я видел в Аризоне. В итоге я нанял итальянского режиссера, который, дожидаясь у моря погоды, подрабатывал печатью-проявкой и кафельными работами; он распечатал все пленки, которые скопились у меня по Диальтиному проекту. Сам я и смотреть на негативы не хотел. Но Леонардо ничего не почувствовал, и я, перетасовав отпечатки, как колоду карт, отправил их авиапочтой в Лондон. Потом вызвал такси и поехал в ближайший кинотеатр, где крутили «Бордель под свастикой», и всю дорогу дотуда сидел зажмурившись.
Поздравительная телеграмма от Коэна догнала меня через неделю в Сан-Франциско. Диальта была в восторге от фотографий. Коэну особенно понравилось, как я «проникся проектом», и он был бы, мол, очень не прочь при случае поработать со мной еще раз. В тот же день я заметил над Кастро-стрит летающее крыло — но какое-то не очень убедительное, тут и в то же время не тут. Я метнулся к ближайшему киоску и набрал столько газет, сколько смог унести, с передовицами о бензиновом кризисе и опасностях атомной энергетики. Я вдруг решил, что надо срочно лететь в Нью-Йорк.
— Куда катится мир, а? — сказал киоскер, тощий негр с плохими зубами и в явном парике.
Я кивнул, нащупывая мелочь в кармане джинсов; думал я лишь о том, как бы поскорее найти в парке свободную скамейку и погрузиться в убедительные свидетельства нашей нынешней почти антиутопии.
— Но могло быть и хуже, — добавил он.
— Ну да, — сказал я, — могло быть куда хуже. Идеальный мир — вот чума.
И я зашагал по улице с пачкой концентрированной катастрофы под мышкой, а он все смотрел мне вслед.
ТОМ МЭДДОКС
ГЛАЗА ЗМЕИ[20]
Темное мясо в консервной банке — коричневатое, маслянистое, покрытое слизью — издавало отвратительный запах рыбы; во рту у Джорджа Джордана стоял этот вкус, горький вкус разложения, словно он наглотался желудочного сока мертвеца. Он сел на кухонный пол, и его вырвало, затем он, помогая себе руками, отполз от блестящей лужи, в которой плавали куски бывшего содержимого банки. Он подумал: «Нет, так дело не пойдет, у меня в голове провода, и они заставляют меня жрать кошачий корм.
Он нуждался в помощи, но понимал, что нет смысла звонить в ВВС. Он пытался связаться с ними, но они отказались от ответственности за монстра, сидевшего у него в голове. То, что Джордж называл «змеей», на языке вояк звучало как «Эффективная технология человеческого интерфейса», и они не желали слышать ни о каких проблемах, случившихся после его отставки. Им хватало собственных разборок с комитетами Конгресса, расследующими ведение войны в Таиланде.
Некоторое время он лежал, прижавшись щекой к холодному линолеуму, затем встал, прополоскал рот и сунул голову под струю ледяной воды; он сказал себе: «Позвони чертовому проклятому мультикомпьютеру, позвони в „СенТракс“ и спроси, могут ли они что-нибудь сделать с этим дьяволом, который завладел твоей душой? А если они спросят тебя, в чем проблема, ответь, что в кошачьем корме. Они, возможно, скажут тебе: „Черт, да он просто хочет завладеть твоим
Посреди пустой гостиной стояло кресло, обтянутое коричневым вельветом, рядом на полу — белый телефонный аппарат, напротив, у стены, — телевизор. Вот в чем заключалась проблема: это могло бы быть его домом, если б не змея.
Он взял трубку, нашел на дисплее нужную директорию и набрал: «Вызвать „СенТракс“».
Гостиница «Орландо Холидей Инн» располагалась рядом с аэропортом, и сюда устремлялся нескончаемый поток туристов, жаждущих чудес Дисней-Уорлда. «Но для меня, — думал Джордж, — не существует смышленых улыбающихся утят и мышей. Это место похоже на все остальные —
Он прислонился к стене своего номера, глядя, как серые простыни дождя одна за другой падают на тротуар. Он уже два дня ждал запуска. Шаттл стоял на стартовой площадке на мысе Канаверал, и после улучшения погоды Джорджа должны были забрать на вертолете и отвезти туда — его, багаж для корпорации «СенТракс», — чтобы доставить на станцию «Атена», находящуюся в тридцати тысячах километров над экватором.
У него за спиной, в лазерных лучах голографической сцены «Блаупункт», люди в фут ростом болтали о войне в Таиланде и о том, как повезло США, что им удалось избежать второго Вьетнама.
Повезло? Возможно. В то время он был напичкан проводами и готов к бою, он уже привык к креслу, способному точно адаптироваться под любое человеческое тело, креслу, расположенному в задней части черного самолета из углеродного волокна — А-230, производства «Дженерал Дайнэмикс». А-230 летал на опасной границе между жизнью и смертью под управлением набора микрокомпьютеров. Эти компьютеры соединялись с мозгом пилота-ассистента, отвечающего за управление машиной и ведение огня, с помощью двух черных пластиковых кабелей, вставляемых в гнезда по обе стороны от его пищевода. Да, он буквально
А потом Конгресс перекрыл воякам кислород, а ВВС, в свою очередь, перекрыли кислород Джорджу, после чего ему пришлось уйти в отставку; и вот теперь он сидит здесь, одетый, готовый отправляться в путь, но никто не ждет его. У него остался только этот технологический триппер и провода в голове, которые стали жить собственной жизнью.
Молния мелькнула на багровом небе, разорвала его надвое и превратила в гигантскую перевернутую чашу с трещиной посередине. С голографического экрана очередной человечек в фут ростом сообщил, что в ближайшие два часа ожидается тропический шторм.
Раздалась трель телефона.
Хэмилтон Иннис оказался высоким и мускулистым — сто девяносто три сантиметра, сто десять килограммов. На нем были мягкие черные тапочки и зеленовато-голубой спортивный костюм с красной надписью «СенТракс» на левой стороне груди; он плыл по ярко освещенному коридору, осторожно цепляясь за стену с помощью одной из липучек костюма. Взглянув на экран, расположенный над входом в шлюз, он увидел, как шаттл стыкуется со станцией, и принялся ждать, когда люк шлюзовой камеры откроется и появится новичок.
Этот покинул службу полгода назад и постепенно лишился тех остатков рассудка, которые оставили ему врачи ВВС. Бывший техник-сержант Джордж Джордан: два года в местном колледже в Окленде, Калифорния, затем служба в ВВС, подготовка к полетам, участие в программе ЭТЧИ. Если верить досье, которое Алеф составил из личного дела ВВС и сведений Национального банка данных, этот человек обладал интеллектом и способностями несколько выше средних, а также явной склонностью ко всему необычному — отсюда добровольное вступление в программу ЭТЧИ и участие в боевых действиях. Фотографии, приложенные к делу, мало о чем говорили: рост сто семьдесят восемь, вес восемьдесят килограмм, шатен, глаза карие, не красавец, не урод. Но фотографии были старыми, на них не просматривались ни змея, ни страх, пришедший вместе с ней. «Ты этого не знаешь, приятель, — подумал Иннис, — все еще только начинается».
Человек, спотыкаясь, вывалился из шлюзовой камеры; он чувствовал себя практически беспомощным в отсутствие силы тяжести, но Иннис заметил, что тот быстро разобрался в ситуации, заставил себя расслабиться и усилием воли перестал бороться с несуществующей гравитацией.
— И какого черта мне дальше делать? — спросил Джордж Джордан, повиснув на полпути между полом и потолком и держась одной рукой за комингс люка.
— Просто не напрягайся. Я тебе сейчас помогу.
Иннис, оттолкнувшись от стены, описал дугу, оказался рядом с новоприбывшим и на лету схватил его; затем они подлетели к противоположной стене, и он, снова оттолкнувшись, увлек Джордана прочь.
Иннис позволил Джорджу поспать несколько часов; этого времени хватило лишь на то, чтобы исчезли мелькавшие перед глазами яркие точки и светящиеся круги, порожденные повышенной силой тяжести во время перелета. Большую часть времени Джордж вертелся на своей койке, прислушиваясь к гудению кондиционера и скрипам вращавшейся станции. Затем Иннис постучал в дверь его каюты и сказал в переговорное устройство, вмонтированное в дверь:
— Ну все, вставай, приятель. Пора встретиться с доктором.
Они прошли через старую часть станции; на зеленом пластиковом полу виднелись коричневые комочки окаменевшей жевательной резинки, стены покрывали следы подошв и бледные знаки различия и названия подразделений; несколько раз повторялась аббревиатура МОСГ, написанная полустертыми буквами. Иннис объяснил Джорджу, что буквы означают Международную орбитальную строительную группу и что она давно не существует; это были люди, сконструировавшие «Атену» и контролировавшие ее с самого начала.
Иннис остановил Джорджа у двери с табличкой «Группа работы с интерфейсом».
— Ну, давай, — сказал он. — Я попозже загляну.
Одна из бледно-кремовых стен была увешана картинами с изображениями журавлей, выписанных тонкими белыми штрихами на коричневом шелке. Изогнутые перегородки из полупрозрачной пены, освещенные расположенными позади неяркими лампами, окружали центральную часть комнаты, затем, волнообразно извиваясь, образовывали коридор, уходивший прочь, во тьму. Джордж сидел на подвесном диване шоколадного цвета, а Чарли Хьюз развалился, откинувшись на спинку кресла из коричневого кожзаменителя с хромированными ножками и закинув ноги на столик из темной фанеры; с кончика его сигареты свисал полудюймовый столбик пепла.
Хьюз не походил на обычного военного врача. Это оказался худой человек в поношенном сером поясе-оби, его длинные черные волосы были стянуты на затылке в хвост, черты лица казались резкими, кожа туго обтягивала скулы, а в глазах мелькало какое-то странное выражение.
— Расскажите мне о змее, — попросил он.
— Что именно вы хотите услышать? Это имплантированный в мозг компьютерный узел…
— Я знаю. Это не важно. Расскажите мне о вашем личном опыте. — Пепел с сигареты упал на коричневый ковролин. — Расскажите, зачем вы здесь.
— Ну ладно. Это началось примерно через месяц после того, как я ушел из ВВС и поселился недалеко от Вашингтона, в Силвер-Спрингсе. Я думал найти работу в какой-нибудь авиакомпании, но не особенно торопился — мне должны были еще полгода платить пособие, и я решил немного отдохнуть. Сначала у меня появилось просто какое-то неопределенное нехорошее ощущение. Я чувствовал себя одиноким, отчужденным от людей, но… какого черта, ведь я жил в США, понимаете? Ну ладно, не важно; однажды вечером, когда я сидел дома и уже собирался посмотреть фильмец, выпить пива… О, это трудно объяснить. Я почувствовал себя
Джордж, закрыв глаза, вернулся мыслями в прошлое и почувствовал, как внутри снова поднимается страх, пришедший не сразу, позднее.
— Я не знал, кто это в действительности делает —
— Змея. Ее присутствие порождает некоторые… проблемы. И как вы справлялись с ними?
— Ну, продолжал жить дальше, надеясь, что такого больше не повторится, но оно повторилось, и тогда я пошел к Уолтеру Риду[21] и сказал: «Эй, народ, у меня начались
— И они поняли, в чем дело?
— Нет. Они достали мое досье, провели медосмотр… какой, к черту, медосмотр, меня же всего прощупали, перед тем как я ушел в отставку. Ну и сказали, что у меня проблемы с головой, отправили меня к психиатру. Примерно тогда ваши парни связались со мной. Психиатр не помог — вам когда-нибудь приходилось есть кошачий корм, док? — и тогда, примерно месяц назад, я позвонил им.
— Отказавшись от предложения «СенТракса» в первый раз?
— А почему я должен работать на мультикомпьютер? «Комп живет — комп думает» — так ведь они говорят? Боже, я только что отвязался от военных. К чертовой матери, решил я. Но наверное, змея помогла мне поменять точку зрения.
— Да. Мы должны получить полную картину вашей мозговой деятельности: аксиальную томограмму, исследование церебральных химических процессов, диаграммы электрической активности. Кстати, сегодня в кафетерии номер четыре вечеринка — можете спросить у компьютера в вашей каюте, где это. Возможно, там вы встретите кое-кого из бывших коллег.
После того как врач увел Джорджа по коридору из пены, Чарли Хьюз долго сидел, куря «Голуаз», сигарету за сигаретой, и с бесстрастием медика наблюдая за дрожью рук. Странно, что они не дрожали в операционной, хотя в данном случае это не имело значения, — хирурги ВВС уже потрудились над Джорджем.
Джордж… который сейчас нуждался в известной доле везения, он стал членом крошечной группы, для которых программа ЭТЧИ оказалась билетом в неведомое безумие, интересовавшее Алефа. Были еще Пол Коэн и Лиззи Хайнц, которых выбрали из персонала «СенТракса» на основе психологического портрета, составленного Алефом; именно он, Чарли Хьюз, устанавливал им имплантаты. После того как Пол Коэн вошел в шлюз и открыл люк, ведущий в вакуум, у них остались только Лиззи и Джордж.
Неудивительно было, что у него дрожат руки, — можно сколько угодно говорить об авангарде технологии, но надо помнить одно: кто-то должен держать скальпель.
В бронированном сердце станции «Атена» располагалась система концентрических сфер. Диаметр внутренней сферы составлял пять метров, она была наполнена жидким инертным фторуглеродом, в котором плавал пластиковый куб с длиной ребра в два метра, ощетинившийся толстыми черными кабелями.
Внутри куба стремительно мелькали голографические волновые сигналы, каждую наносекунду изменявшие форму, образуя знания и стремления, — это был Алеф. Его составляла бесконечная логическая цепочка знаний — каждая мысль становилась объектом следующей, и эта последовательность была ограничена лишь пределами воли компьютера.
Потому, строго говоря, Алефа не существовало, потому не было подлежащего в предложениях, с помощью которых он выражал себя. Этот парадокс, одна из наиболее интересных Алефу интеллектуальных форм, устанавливал пределы его мыслительной деятельности, даже вида, в котором он существовал, а Алефа очень интересовали пределы.
Алеф наблюдал за прибытием Джорджа Джордана, за тем, как он вертелся на койке, слушал его разговор с Чарли Хьюзом. Он наслаждался этими наблюдениями, жалостью, сочувствием, состраданием, порожденными ими, предвидя в то же время резкие изменения, которые вскоре должны были произойти с Джорджем, — его экстаз, страсть, боль. Но, мысленно отстранившись, он чувствовал необходимость этой боли, даже если она приведет к смерти.
Сострадание — отчуждение, смерть — жизнь…
Несколько тысяч голосов внутри Алефа принялись хохотать. Скоро Джордж сам узнает все о пределах и парадоксах. Суждено ли ему выжить? Алеф надеялся, что да. Он с нетерпением ждал соприкосновения с разумом человека.
Кафетерий № 4 представлял собой квадратную комнату размерами десять на десять метров с матовыми голубыми стенами, уставленную темно-серыми эмалированными комплектами «стол-стул», которые с помощью магнитов крепились на полу, стенах или потолке, в зависимости от направления силы тяжести. Б
В дверях Джорджа встретила высокая женщина. Она сказала:
— Добро пожаловать. Меня зовут Лиззи. Чарли Хьюз сказал мне, что ты придешь.
Ее светлые волосы были острижены настолько коротко, что череп казался почти голым; ярко-синие глаза просверкивали золотыми искорками. Острый нос, немного скошенный подбородок и выступающие скулы придавали женщине вид анорексичной модели. На ней была черная юбка с разрезами до середины бедер и красные чулки. На бледном левом плече краснела вытатуированная роза, зеленый стебель которой извивался между обнаженными грудями, а с шипа стекала нарочито стилизованная алая капля. Как и у Джорджа, под подбородком на горле у Лиззи сверкали гнезда для кабелей. Она поцеловала его в губы, коснувшись его зубов кончиком языка.
— Ты офицер-вербовщик? — спросил Джордж. — Если так, то это хорошая работа.
— Тебя не нужно вербовать. Я вижу, что ты уже один из нас. — Она легко прикоснулась пальцами к его шее, рядом с блестящими гнездами.
— Пока нет. — Впрочем, она, конечно, была права что ему еще оставалось делать? — У вас здесь пива не найдется?
Он взял предложенную бутылку ледяного «Дос Экоса» и выпил одним махом, затем попросил еще. Позднее он сообразил, что это было ошибкой — он еще не привык к низкой гравитации и пил пилюли от головокружения («Операторам механизмов применять с осторожностью»). Однако в тот момент он понимал только одно: два пива — и жизнь превратится в праздник. Вокруг мелькали огни, шумели люди, столы и стулья торчали со стен и потолка, словно сюрреалистические скульптуры, вокруг толклась куча незнакомого народа (Джорджа представляли многим, но он не мог запомнить имена и лица).
И еще там была Лиззи. Большую часть времени они стояли в углу и обнимались. Джордж не привык проводить время подобным образом, но тогда это показалось ему вполне пристойным. Несмотря на интимность, поцелуй у двери показался ему церемониальным — словно ритуал вступления в некое общество, обряд инициации — однако вскоре он почувствовал… что же это было? Их словно опалило невидимое пламя, окутало раскаленное облако феромонов, — казалось, глаза Лиззи искрились от них. Он уткнулся лицом в ее шею, пробовал слизнуть с ее груди нарисованную каплю крови, ощупывал языком ее ровные белые зубы — а те, казалось, превратились в единое целое, словно их соединяли провода, вставленные в сверкающие прямоугольники на горле.
Кто-то включил джаз на музыкальном автомате в углу. Появился Иннис и несколько раз безуспешно попытался привлечь к себе внимание Джорджа. Чарли Хьюз хотел знать, понравилась ли змее Лиззи, — да, понравилась, Джордж был уверен, но он не понимал, что бы это значило. Затем он споткнулся о стул и упал.
Иннис увел его, едва державшегося на ногах, прочь, помогая огибать столы и людей. Чарли Хьюз поискал Лиззи, отлучившуюся ненадолго. Она вернулась и спросила:
— А где Джордж?
— Напился, пошел спать.
— Очень плохо. Мы как раз начали узнавать друг друга ближе.
— Я видел, как вы начали. И как, тебе это понравилось?
— Хотите узнать, как мне понравилось быть лживой вероломной сукой?
— Да ладно тебе, Лиззи. Мы все в этом варимся.
— Тогда не надо задавать дурацких вопросов. Мне это не нравится, можете поверить; но я знаю, что Джордж иного мнения, — потому я готова сделать то, что должно. К тому же он действительно симпатичный парень.
Чарли ничего не ответил. «Да, — подумал он, — Алеф сказал, что именно так все и будет».
На следующее утро Джордж чувствовал себя ужасно неловко. Боже — он напился, тискал девушку при народе, упал, — ой-ой-ой! Он попытался дозвониться до Лиззи, но, услышав автоответчик, повесил трубку. Лег на койку и лежал в отупении, пока не зазвонил телефон.
На экране возникло лицо Лиззи — она высунула язык, глядя на Джорджа.
Поделиться книгой: