Доказательство жизни

– А с чего тебя, Дуглас, интересуют русско-китайские сказки? – Джулия, кажется, заинтересовалась.

– Да вот, я вчера медицинские карты получал. Наши, как положено, из медкомплекса принесли. А вот карты спасаемых Смит из ящика стола вынул. Они в папочке лежали, а на обложке папочки «проект Беловодье» было написано.

– А что Смит сказал? – Джулия уже не скрывает своей заинтересованности.

– Сказал, что всю необходимую для полета информацию получает командир экипажа, и посоветовал мне забыть, что видел.

Четыре пары глаз поворачиваются в мою сторону. Вытираю губы салфеткой и отвечаю:

– Так получилось, что мне ничего не сказали. Поэтому работать будем, не отвлекаясь на всякую ерунду. Не удивлюсь, если папка просто попалась Смиту под руку и вообще не относится к нашей миссии.

Вот в чем заключается работа командира. Быть бритвой Оккама, своевременно пресекая фантазии. Астронавты должны помнить свои задачи и не отвлекаться на посторонние вещи.

– Ну что, в покер? – Дуглас достает из кармана колоду карт.

Игра в покер перед стартом – устоявшаяся традиция. Она продолжается до тех пор, пока экипаж не обыграет капитана. Обычно это длится одну-две сдачи.

– Кстати, русские собрались отправить автоматическую станцию к лунам Юпитера, – говорит Ларри, тасуя карты. – Величайший прорыв в истории космонавтики, как преподносит их пропаганда.

– На Ганимеде воду будут искать, – лыбится Дуглас. – И ведь найдут, черти.

– О да, и их пресса назовет это открытием тысячелетия, – соглашается Ларри.

– Зато у них при всей нищете хватает воли развивать космическую программу, – заступается за русских Джулия.

На руках две семерки и три короля. Фулл-хаус. Похоже, будет еще одна раздача.

– Не люблю традиции, – вскрываюсь, чтобы не тянуть время.

Коллеги дружно скидывают карты.

– Может, не любишь проигрывать? – интересуется китаец.

– Так я же вроде выиграл.

– В конце все равно проиграешь.

Да… Безвыигрышная ситуация. Как, впрочем, и руководство космической миссией. Лавры получает вся команда, а вот шишки, как правило, капитан.

Вторая сдача. Приходит пиковый флэш, который наголову разбивает сет Джулии.

Третья сдача. У меня опять фулл-хаус, ни у кого из соперников нет даже пары. Дуглас начинает посматривать на часы.

Четвертая сдача. На руках каре тузов. Тяжело вздыхаю и выкладываю на стол. Жоу Ши хитро улыбается и вскрывается. Роял-флэш. Перевожу взгляд с червонного туза в моем каре на червонного туза в картах ушлого китайца.

– А кто сказал выиграть честно? – спрашивает Ши.

Ларри морщится, зато Джулия с трудом сдерживает смех. «Победа любой ценой» – стиль жизни китайцев и феминисток.

Если кто-то вам скажет, что космические скафандры удобны – не верьте. Может, они и оптимальны наверху, в невесомости, где ты плаваешь, будто рыба, но носить космический скафандр внизу совсем не комфортно. Во-первых, в скафандре ты себя чувствуешь свежемороженой рыбой. Вроде и степени свободы в наличии, а постоянно сталкиваешься с упругим сопротивлением материала. Во-вторых, при длительном ношении он натирает все возможные места: от ступней до промежности. В-третьих, иногда он просто жмет.

В скафандры нас запихивают минут двадцать. После чего мы величественно отправляемся на стартовую площадку. Неудобство немного отвлекает от мыслей о возможных рисках миссии, поэтому настроение почти нормальное.

Спускаемся на лифте и выходим к серебристому автобусу, разрисованному фрикадельками НАСА как новогодняя елка. Журналистов прибавилось, со всех сторон мелькают вспышки фотокамер. Краем глаза вижу ребят из пресс-службы агентства: их работа состоит в том, чтобы, не отвлекая астронавтов и технические службы, удовлетворить любопытство представителей прессы. Не могу сказать, что задача простая, я бы точно не справился. Но в НАСА работают лучшие.

– Коллеги, как вы относитесь к обществу плоской Земли? – заводит разговор Джулия.

– Отрицательно, – тут же отзывается Дуглас. – Они тебя чем-то обидели?

– Наоборот, я считаю, что эти ребята подвергаются незаслуженной дискриминации, – сообщает наш пилот, чем вводит меня в состояние когнитивного диссонанса.

– Слушай, но ты же три раза поднималась на МКС, проторчала наверху в общей сложности четыре месяца, – высказываю свое удивление я. – Неужели после всего этого ты можешь с теплом относиться к людям, которые считают, что Земля – плоская, а все сотрудники НАСА – обманщики, участвующие в глобальном заговоре, дабы скрыть истину?

– Они имеют право на то, чтобы их мнение уважали, – упирается Джулия.

Один за другим поднимаемся в автобус. Я захожу последним, предварительно помахав рукой журналистам.

– Я считаю, что правительство ориентировано на дискриминацию членов общества плоской Земли, – продолжает Джулия уже в автобусе.

– В чем эта дискриминация выражается? – интересуется Дуглас. – Им запрещают появляться на телевидении? У них отбирают детей? Их увольняют с работы?

– Мы же не в Иране живем! – кривится Джулия.

– Тогда в чем ты увидела дискриминацию?

– Их высмеивают! – заявляет пилот. – Я считаю, что американская нация недостаточно толерантна к тем, кто выбивается из мейнстрима. К тем, кто мыслит иначе. Вместо поддержки и понимания они получают полную меру презрения и издевательств. Я как никто иной это понимаю, я сама такая.

– Ты вступила в общество плоской Земли? – интересуется Ларри.

– Не хами, – взрывается Джулия. – Я афроамериканка. Мои предки поколениями были в рабстве, именно они создали эту страну, благами которой сегодня пользуется каждый американец. Но что-то я не вижу и толики уважения, которое мы заслужили по праву.

– Журналисты от тебя в восторге, они каждый раз смотрят тебе в рот, – сообщает Дуглас.

– Это другое, – Джулия несколько смягчается. – Они видят во мне не женщину, не личность, а часть агентства, винтик сложного механизма, который поднимает людей наверх.

Автобус останавливается. Расстояние до стартовой площадки невелико, вся поездка занимает буквально пару минут.

– А ты не пробовала принимать людей вокруг себя такими, какие они есть? – интересуется Ларри. – Они ничем ни тебе, ни твоим предкам не обязаны. Они просто ездят каждый день на работу, смотрят телевизор, сидят в интернете. Им до лампочки твои внутренние терзания, они просто хотят жить и радоваться жизни.

– Жить и радоваться жизни? – негодует Джулия. – Именно это ты советуешь своим прихожанам на проповеди? Ты лицемер!

– Ничуть не больше, чем ты. Чтобы получить толику признания, ты хочешь изменить людей вокруг себя, хотя, возможно, стоило бы измениться самой.

Еще один лифт поднимает нас в корабль. Вокруг суетится технический персонал: помочь разместиться нам в «драконе», проверить, надежно ли закреплены ремни, задраить люк. В скафандре жарко, команда нервничает – космические корабли иногда взрываются. Я не злюсь на Джулию, каждому из нас сейчас не по себе. Заговорив про общество плоской Земли, она просто пыталась разрядить атмосферу, но была не понята и раскритикована.

Мы еще пока внизу, но с момента герметизации люка работа уже началась. Сейчас нам предстоит пройтись по списку технического контроля: поверить наличие предупреждающих сигналов, протестировать электронику, проверить частоты связи с наземными службами. И только когда с рутиной закончено, ракета стартует.

У меня дома живет ньюфаундленд по кличке Бизон. Мы с ним каждое утро совершаем пятикилометровую пробежку, пересекая широкую рощу. Время от времени я останавливаюсь, подбираю ветку и стараюсь закинуть ее как можно дальше. Бизон радостно бежит за ней, приносит, но не отдает сразу, а долго треплет перед тем, как выплюнуть мне под ноги. Каждый раз, когда корабль стартует, я вспоминаю Бизона. Вибрация вызывает ощущение, что гигантский пес треплет ракету мощными челюстями и трясет перед тем, как отдать хозяину.

Потом начинаются перегрузки. Ложемент слегка скрипит, принимая возросший вес. Когда я поднимался наверх в первый раз, я пару минут волновался по поводу этого скрипа. Позднее, внизу, техники объяснили, что так и должно быть, все дело в амортизации. Я не боюсь перегрузок. Все то же самое, что на центрифуге, только кориоли́с не так выражен. Ужас накатывает позже, когда небо теряет голубизну, наливается чернотой, и мириады звезд, как глаза голодных хищников, заглядывают прямо в душу. Внутри ворочается страх – вязкий, холодный, парализующий волю. Сердце бьется через раз, захлебывается. Руки немеют. Хочется сжаться в комок, укрыться толстым одеялом, хоть как-то спрятаться.

Про астрофобию не подозреваешь, пока в первый раз не поднимешься наверх. А потом задний ход давать уже поздно: слишком много денег, сил и времени вложено в освоение профессии астронавта. Остается только стараться не выглядывать в иллюминаторы и считать голубей.

Первого голубя мое воображение рисует с трудом, преодолевая навязанный стереотип о космической пустоте. Сизая птица с белым пятном на шее в форме сердечка материализуется прямо передо мной. Второй возникает легче. Третий. Четвертый. Пятый. В мой первый подъем наверх я пытался считать овец, но та попытка с треском провалилась. Рассудок просто отказывался представлять пасторальные картинки на высоте двухсот пятидесяти миль над уровнем моря. Позднее внизу мой психолог посоветовал заменить овец на голубей. Голуби ассоциируются с небом, с высотой. Когда я служил военным пилотом, стаи голубей часто сопровождали самолет при взлете и посадке. Сейчас воображаемая голубиная стая спасает меня от панической атаки.

– Остановка двигателей. Отделение ступени, – сквозь шум доносятся до меня слова оператора из Хьюстона.

В эфире треск, над Атлантикой проходит грозовой фронт.

Тишина наступает внезапно. Сначала кажется, что заложило уши. Потом – что я умер. На самом деле всего-навсего отключились двигатели: мы наверху, орбитальная скорость набрана. Вес исчезает. Стиснув зубы, проверяю телеметрию. Это обязанность пилота, но я, как капитан, должен контролировать. Все верно, «дракон» уже на плановой орбите.

– Отделение конуса и щитов, – бубнит внизу оператор.

Защитные пластины отваливаются от корабля, чтобы сгореть в атмосфере. Опускаю глаза, пытаясь сосредоточиться на эфире. Меня бьет мелкая дрожь. Сейчас главное – не смотреть в пустоту.

– Ну что, командир, штаны сухие? – спрашивает Джулия. На шлеме ее скафандра сидит воображаемый голубь.

– Не дождетесь, – машинально отвечаю я. – Параметры в норме?

– Вполне.

– Мисс Уокман, будьте добры отвечать по протоколу, – вмешивается Ларри.

Ранее не замечал за ним формализма, а вот тот факт, что Джулия его раздражает, общеизвестен.

– Телеметрия в норме. Повреждений обшивки не обнаружено. Бога нет.

– Что заставляет тебя так думать? – Ларри понимает, что Джулия его провоцирует, но не может удержаться.

– Я в четвертый раз наверху, но ни разу его не видела. Может, он прячется?

– А может, ты не туда смотришь? – парирует Ларри.

– Я не Грэг, выглянуть в иллюминатор не боюсь.

– А заглянуть внутрь себя?

– Ты расист, Ларри.

– А еще сексист, шовинист, гомофоб. Я все это от тебя уже слышал. Придумай что-нибудь поновее.

Пора вмешаться, иначе перепалка перерастет в склоку, и о спокойной миссии можно будет забыть.

– Экипаж, прекратили засорять эфир, – говорю я и включаю связь с Землей. – Хьюстон, на связи «Кабир». Мы на промежуточной орбите, телеметрия отличная, ждем отмашку подняться выше.

– «Кабир», мы вас слышим. Потерпите половину витка. Передаю программу старта.

Бортовой компьютер гудит, принимая данные. Половина витка – это лишние три четверти часа на орбите. Немного, если учитывать, что с момента получения сигнала SOS прошли две трети суток. И очень много, если вспомнить, что скафандр EMU обеспечивает воздухом астронавта всего на восемь часов.

– «Кабир», возможно, у вас проблемы, – звучит в динамике.

Персонально для меня любая миссия – одна большая проблема, потому надо уточнить:

– Хьюстон, не понял вас. Выражайтесь конкретнее.

Пауза продолжается секунд тридцать.

– Мы не уверены, но, похоже, ваша текущая орбита небезопасна.

Это плохо. Или при запуске прошляпили орбиту какого-то куска железа, или…

– Объект на нашем пути подвижен?

– Мы склонны считать, что да. Похоже, чей-то спутник прет вам наперехват.

– Не американский?

– Нет. Предположительно, русский или китайский. Мы пытаемся связаться с их космическими агентствами, но необходимо время.

– Внимание! – Поднимаю правую руку, сжатую в кулак, сигнализируя экипажу о важности происходящего. – Нештатная ситуация. Пилот, быть готовым к изменению орбиты. Хьюстон, рассчитайте траекторию уклонения.

– Уже. Варианты траектории отправлены пилоту, – рапортует Хьюстон.

– Принято, – сообщает Джулия.

– Пробуй уклониться. Хьюстон, будьте готовы взять управление на себя. И свяжитесь с Пентагоном, спросите, нет ли у них военного спутника поблизости. На случай, если это чудо от нас не отстанет.

– Сделаем, «Кабир».

Спутник, с которым предстоит столкновение, мы не видим. Это только изнутри кажется, что «дракон» неподвижен, на самом деле он несется по орбите со скоростью семнадцать тысяч миль в час. Быстрее истребителя, быстрее любого объекта в атмосфере Земли. Столкновение на таких скоростях фатально, и если ничего не изменится, от нас останется только горстка пыли, которая через пару суток сгорит в атмосфере.

– «Кабир», есть приятная новость, мы связались с Пентагоном, они обещали помочь.

– Спасибо, Хьюстон. Когда ждать помощи?

– Они уже этим занимаются.

Подтверждением слов оператора становится взрыв. Яркая вспышка – и через несколько секунд легкий толчок. Машинально захлопываю гермошлем. Ударная волна в вакууме не распространяется, а значит, в нас попал осколок.

– Ларри, что с давлением? – спрашиваю по внутренней связи.

– Без паники. Давление рабочее, герметичность кабины не нарушена, – отвечает инженер.

С некоторой опаской открываю гермошлем. Дышать можно. Команда слаженно повторяет мои действия.

– Что это, мать вашу, было? – шипит Джулия.

– Между вспышкой и толчком прошло около четырех секунд. Это несколько километров. Внимание, вопрос. Какова вероятность, что осколок попадет именно в нас? – задаю риторический вопрос экипажу.