Помоги проекту - поделись книгой:
Я оробел от неожиданности и думаю про себя:
– Однако исключительно хороша эта вдова Медведя и дочь Огня. Подошла она вплотную и смотрит на меня. Пахнет от неё морем солёным и черникой-ягодой. Я как обмер весь и будто счёт времени потерял.
То ли минуты, то ли час так прошёл не помню, но как бы, очнулся я и словно на базаре оказался. Все делом заняты – мясо делят и комментируют происходящее в три десятка глоток. Миник на правах добытчика процессом руководит. Большой Джуулут в сторонке на нартах сидит и трубку курит задумчиво.
Миник закончил свои дела и без особых предисловий заявил: Упряжка готова, Рони. Ивало ждёт. Я отвезу вас в окрестности Уунартока, а дальше вы пойдёте пешком. Противится, особо, я не стал, поскольку путешествие с красавицей Ивало влекло меня как самое желанное приключение. То, что она всего три дня, как вдова, я постарался забыть, но мне это не слишком удавалось. Наконец мы добрались до места, где Миник распрощался с нами. Мы с Ивало спустились в небольшую долину между сопок, покрытую мягким ковром зелёного и серого мха, сплошь усыпанного прошлогодней, перезимовавшей под снегом, крупной, хотя и чуть увядшей, брусникой. Солнце пригревало изрядно, давал себя знать микроклимат самой южной точки Гренландии – Уунартока. Мне стало жарко в моём эскимосском одеянии. Ивало, по всей видимости, тоже почувствовала необходимость избавиться от лишней одежды. Я едва успел раздеться до пояса, в то время, как она без малейшего стеснения, уже совершенно обнажённая, сидела на корточках у своего рюкзака, выуживая оттуда одежду более подходящую для местного климата. Почувствовав на себе мой взгляд, она подняла голову и улыбнулась потаённо, одними уголками рта. Инуитка выпрямилась во весь рост, как бы предлагая мне лучше рассмотреть себя. То, что я увидел, скажу прямо, мне столь же понравилось, сколько и потрясло.
Молодая женщина вполне могла гордиться своей поджарой, стройной фигурой прирождённой охотницы. Её коротко стриженные тёмные волосы в солнечных бликах явственно отливали медью. У неё был прямой нос, пухлые губы и искрящиеся смехом под тонкими стрелами, сросшихся на переносице бровей, чёрные, как полярная ночь глаза. Однако, самое неожиданное для меня открытие состояло в другом. У молодой женщины было смуглое, с бронзовым оттенком тело. Её небольшие упругие груди с чёрно-коричневыми сосками, плоский живот с тёмной ямкой пупка, в меру широкие бёдра и даже недлинные, но сильные и ладные ноги, в общем, вся красавица Ивало сплошь была покрыта узорной, замысловатой татуировкой.
Я не услышал, когда Ивало успела приблизиться ко мне вплотную, скорее почувствовал уже знакомый аромат – смесь запахов солёного моря и тундровой ягоды. Я увидел её глаза, которые вблизи оказались не чёрными, а чёрно-карими с золотистыми прожилками, как у магического агата редкой расцветки. Она положила смуглые руки мне на плечи и слегка коснулась моего кончика носа своим. Ивало принялась медленно и как-то вкрадчиво исследовать мой почти бержераковский нос своим симпатичным, небольшим носиком. Сколько продолжалась эта необычная ласка не могу сказать точно, но то, что это было, пожалуй, самое яркое и необычное эротическое впечатление в моей жизни, я ручаюсь.
В какой-то момент Ивало покинула мой очарованный орган обоняния и с непринуждённой грацией, едва касаясь босыми ступнями мшистых кочек, побежала прочь от меня. Неизвестный инуитский татуировщик и тут проявил своё искусство. Прямая спина инуитки с рельефно развитыми мышцами была украшена нисходящим стреловидным орнаментом, а аккуратной формы сильные ягодицы украшали небольшие изображения замкнутых спиралей. При движении эти рисунки, словно живые, свернувшиеся кольцом тёмно-синие змеи, то сжимались в сплошной тёмный круг, то разжимались, вновь превращаясь в спираль. Ивало на миг остановилась и оглянулась в мою сторону. Я радостно принял её приглашение, и уже не ведая никаких сомнений и мук уязвлённого самолюбия, без промедления последовал за прелестной охотницей. Преодолев ближайший, покрытый мягким оленьим ягелем холм, я увидел с его вершины небольшое сравнительно гладкое и ровное каменное плато, совершенно лишённое растительности. Здесь, между огромных валунов, парили и шипели множеством лопающихся воздушных пузырьков несколько малых и больших бассейнов, наполненных водой из подземных геотермальных источников.
Женщина стала осторожно опускаться в ближайший бассейн в форме бабочки с крыльями разных размеров. Оступившись, она завизжала, как самая обычная девчонка и погрузилась с головой в пенную, шипящую пузырьками газов воду. Я поспешил ей на помощь и, не удержавшись, сам совершил памятный нырок в почти горячую воду. Ивало вынырнула первой, и, цепко схватив за плечи, принялась топить меня в этом сотворённом самой природой джакузи. Разумеется, несмотря на всю силу и сноровку Ивало, я был гораздо мощнее и мне ничего не стоило, вывернувшись, легко выбраться наверх. Однако мною самим овладело игривое настроение, и я решил подразнить подругу, изобразив жертву коварного утопления.
Пару раз дёрнувшись в мнимых конвульсиях, я расслабился и стал погружаться на дно каменного колодца, попутно пересчитывая задом все встречающиеся уступы. Ивало, испугавшись, нырнула следом и принялась изо всех сил тянуть меня наверх, но не тут-то было. Утопленник не желал всплывать, и лишь вдоволь насладившись тщетными попытками бедной перепуганной женщины, внезапно и скоропостижно воскрес, схватил свою жертву в охапку и с шумом вынырнул на поверхность. С чисто женской последовательностью инуитка пришла в ярость от моей выходки. Можно подумать, что это не она первой затеяла игру "Утопи дружка". Девушка принялась вырываться из моих крепких объятий, пребольно колотя твёрдыми кулачками в грудь. Выражение её милого лица стало свирепым и она, словно небольшой, но опасный хищник, оскалила свои крепкие белые зубы. Мне подумалось, что именно их мне следует опасаться куда больше кулачных побоев, и я счёл за благо отпустить свою законную добычу.
Ивало, всё-ещё пышущая гневом, отплыла в противоположную сторону, выбралась из воды и принялась зачем-то выковыривать синеватую глину, слежавшуюся между камней, скатывая её в шарики. Невозможность словесного общения угнетала и мешала мне больше всего. В конце концов умение "говорить красиво" в искусстве обольщения женщины есть главное оружие настоящего мужчины. Пусть даже мужчина стоит голый посреди Гренландии и из одежды у него одни усы.
В общем, куда ни кинь…, а делать что-то надо, типа мирится. К счастью Ивало сама прекратила мои танталовы муки. Молодая охотница, видимо, привыкла брать на себя инициативу во всём. Она обосновалась на мне, как сборщик кокосовых орехов на пальме, обхватив руками шею, а ногами бёдра. Едва она попыталась начать свои фокусы с эскимосскими поцелуями, как я прервал её с твёрдым намерением научить целоваться по-человечески. По-моему, у меня получилось неплохо…
Боцман закончил цветной пеньковый коврик – корабельный мат и усмехнувшись заявил с грустью:
– Ну вот, и матик сплёл и тебе целую баржу россказней наплёл. Вспомнил дед, как в женихах хаживал.
– Чем дело-то кончилось, Устиныч? Что потом? – спросил я нетерпеливо.
– Потом мы на рейдовом катере отправились домой к Ивало и на этот раз не в иглу – продолжил боцман – Ты удивишься, в нормальный деревянный домик, ярко-лазоревого, небесно-голубого цвета. Этот домик Ивало с Наноком получили в подарок на свадьбу от местных властей.
Я вернулся на свой траулер. В Нууке на ремонте мы простояли ещё четыре месяца и после каждого рабочего дня я возвращался в лазоревый домик к своей Ивало. Говорили мы по-русски, да и я по-инуитски понимал уже хорошо. Ивало моя способной к языкам оказалась. Прикипел я к ней, девчонке гренландской. С собой позвать я её конечно не мог. Как она проживёт без родных, без охоты, земли своей студёной. Ясно – зачахнет. Она сама меня остаться просила. Говорит – оставайся. Будешь здесь рыбачить, со мной жить, а я, мол, тебе деток нарожаю. Счастье будет. А я что мог ответить? Говорю – не могу остаться. У меня на Родине это, считай, измена, а я предатель получаюсь. Она только головой покачала. Странная, говорит, у тебя, Рони-аккияк, Родина, словно ревнивая жена. Су-удьба! – вздохнул Устиныч. Что-то я расклеился, малый. Старый я стал, сентиментальный. Иной раз закрою глаза и вижу, как стоит на причале Нуука и ждёт меня моя Ивало. Она знает, что я жив и знает, что я не забыл её, ведь как-никак она немножко колдунья.
Боцман и страсть роковая
На траулере было мало народа. Основной экипаж находился в отгулах, используя выходные дни, накопленные за время рейса. На борту находились только вахтенные, механик с мотористом, матрос, да ещё штурмана занимались рутинной береговой работой. На подмену заболевшему Владлену был прислан вечно береговой капитан Андрон Макаров. Был он всегда при параде, в капитанском кителе с золотыми шевронами, в фуражке с вышитым на заказ крабом и тщательно отутюженных брюках. Андрон был известен тем, что, не смотря на адмиральскую фамилию, категорически предпочитал капитанить в пределах родного порта. Мотивировал он свой выбор весьма оригинально, заявляя, что по выходе в море подвержен приступам жестокой ностальгии. Тоска по Родине в виду не имелась. Андрон Макаров в море тосковал по ежевечерней возможности уютно принять на грудь, причём исключительно в тёплой компании своей многоуважаемой тёщи. Тёща Андрона была женщиной богатырского роста и сложения, весьма выдающейся во всех приятных мужскому глазу местах. Носила она звучное имя Ариадна Леопольдовна и обладала исключительным даром. Уникальным, можно сказать, умением понимать тонкую душевную организацию любимого зятя.
Как-то начальство, после очередного отказа Макарова выйти в море, попыталось сделать в отношении сухопутного капитана, оргвыводы. Проще говоря, уволить его по так называемому "собственному желанию". Однако увольняемый оказался вовсе не беззащитен и применил своё секретное сверхоружие, тёщу Ариадну. Та ворвалась в отдел кадров флота могучим ураганом, на манер легендарной воительницы валькирии. Ураган этот сметал на своём пути встречных морячков, предметы казённой меблировки и прочую мелочь в виде сексапильных, но субтильных секретарш. Начальник ОК позорно бежал от нежданного бедствия вниз по лестнице и попытался укрыться, вместо своего кабинета, в мужской уборной. Однако и там, он был, настигнут, и с позором извлечён из взломанной мощным ударом кабинки. Очевидцы свидетельствовали, что слышали за дверью мужской уборной глухие стенания загнанного в ловушку несчастного клерка и даже, если не врут, звуки ударов и мольбы о пощаде. После этого рокового рандеву главный кадровик резко переменил своё мнение о Макарове, как о неперспективном специалисте и благоразумно решил оставить всё как есть, по-старому.
Глумливый матрос Эпельбаум, ехидно хихикая, уверял, что видел в тот день и час выбиравшегося из туалета начальника отдела кадров. Вид, мол, у него был такой, будто он официальным образом попытался проинспектировать женское отделение душевой персонала рыбного порта. Причём, совершил он это самоубийственное действо во время помывки бригады чистильщиц корабельных трюмов, конфликтовать с которыми опасались даже крутые докеры-мужики.
В Норвегии остался в совершенно официальной командировке наш боцман Бронислав Друзь. Поскольку личностью он был весьма популярной и даже легендарной, то слухи про эту командировку в родном Мурманске пошли самые экзотические. Одни говорили, что, дескать, Друзь заслан спецагентом в логово НАТО. Другие болтали, мол, боцман нашёл клад в пределах порта и бежал с богатством, переодевшись женщиной. В частности, тот же самый Макаров, нисколько не смущаясь тем фактом, что я был непосредственным свидетелем судьбы Устиныча, "совершенно конфиденциально" выдал мне следующую версию:
Дескать, дело было так. Наш усатый сердцеед боцман Друзь мирно прогуливался в пределах норвежского порта Тромсё. У одного из причалов его внимание привлекла роскошная трёхпалубная океанская яхта. Хозяйкой яхты, как выяснилось позднее, являлась вдова некого арабского шейха, нефтяного миллиардера. Как свидетельствовали всё те же таинственные очевидцы, это была женщина роковой восточной прелести. Красоту её выдавали лишь огромные антрацитовые глаза, таинственно сверкавшие над тонкой чадрой натурального шёлка. Великолепная вдова уже давно томилась в неприкаянном одиночестве, перманентно тоскуя без мужского внимания. Эта шамаханская царица узрела на причале великолепного роста мужчину с роскошными усами и мгновенно влюбилась в него без всякой мусульманской памяти. На причал был немедленно послан знойный красавец, капитан яхты по должности и евнух по совместительству по слухам. На хорошем английском, с лёгким арабским акцентом и восточным витиеватым радушием, смуглолицый капитан пригласил боцмана на борт трёхпалубной красавицы. Как настоящий моряк Устиныч не мог отказать себе в удовольствии увидеть поближе это чудо кораблестроения. В процессе осмотра нашего боцмана коварно подманили к хозяйской каюте, куда и втолкнули не менее коварным образом. Что происходило далее, внутри этой самой каюты, пожалуй, можно оставить на совести вечно голодных фантазёров-морячков.
Тем не менее, утром боцман вернулся на родной борт живым и вполне здоровым, если не считать припухших от знойных поцелуев губ и лёгких теней приятной усталости под глазами. Кроме того заметны стали зримые перемены в поведении седовласой жертвы Купидона. Романтическая рассеянность, несвойственная Друзю молчаливость, вселенская печаль и поволока в глазах. В общем, все классические признаки любовной болезни. В течение всей стоянки, по окончании рабочего дня, боцман поспешал в объятия черноокой красавицы. Капитан Владлен, прознав о преступной связи своего подчинённого, рассвирепел на манер отца Ромео, графа Монтекки. Злодей распорядился запереть влюблённого моряка в каюте, под домашний арест, причём до самого отхода траулера на Родину. Той же ночью терзаемый роковой страстью арестант бежал с родного борта, бесшумно демонтировав запертую дверь. Благо квалификация позволяла. Страстотерпец, согреваемый горячим, словно кипяток из самовара чувством, вплавь преодолев студёные воды норвежского фьорда, добрался до борта желанной яхты. Здесь он без промедления был поднят на борт темнокожими матросами и за неимением запрещённого Кораном спирта, растёрт восточными специями, для желаемого эффекта содержавшими жгучий мавританский перец. В ту же ночь яхта покойного шейха покинула порт Тромсё, унося в жаркие страны влюблённого боцмана и его звёздноглазую пассию.
Я не без изумления выслушал эту любовную новеллу, достойную пера самого Проспера Мериме. Мне почему-то показалось, что несколько приземлённый, в прямом и переносном смысле капитан Андрон Макаров, вряд ли сумел бы с такой долей экзотической романтики описать историю роковой страсти беглого боцмана. Тут чувствовалось присутствие дамы, причём дамы незаурядной, с явными литературными наклонностями. Задолго до появления мыльных любовных сериалов сочинившей столь классический сюжет страстной и скоропостижной, как смерть любви.
Ариадна, кто же ещё?! – догадался я и с грустью подумал, о том, сколько же России нереализованных, скрытых под серым ворохом рутины талантов.
Захват
На очередной ходовой вахте я заметил на горизонте силуэт судна. В бинокль удалось рассмотреть, что это наш брат рыбак – траулер идущий курсом на север. На корме с трудом различалось что-то пёстрое и цветное. Видимо флаг, но какой страны? Капитан достал из ящичка на переборке свои личные "цейсовские стёкла" и навёл "резкость на цель".
– Болгарин – уверенно заявил он – это их триколор – бело-зелёно-красный. Там у них ещё герб со львом в верхнем правом углу, но царь зверей у болгар мелкий, без телескопа не разглядишь.
– Вызвать его, Виктор Палыч? – спросил я.
Кэп как-то неопределенно кивнул. "Даёт добро" – решил я и вышел в эфир. Вызывал проходящий траулер я, естественно, по-английски. Однако болгарин не отзывался.
Шептицкий отнял у меня телефонную трубку УКВ-станции и принялся вызывать соседа по-русски:
– Болгарский траулер, идущий курсом норд. Вас вызывает советский траулер «Онега». Следую курсом норд-ост, дистанция сорок пять кабельтов. Как меня слышно? Приём!
Ответ последовал незамедлительно:
– Говорит капитан бльгарски траулер «Огняна» Йордан Христов. Слышу тебя хорошо, «Онега». Как дела? Приём!
Виктор Палыч широко улыбнулся и весело ответил: – Тесен океан! Юрка! Христов! Ты что ли?! Это Шептицкий с тобой говорит, капитан "Онеги".
– Витя?! Шептила?! Твоята майка![9] Ты капитан уже?! Сколько лет… Надо обмывать это дело! Такава стреща![10] Как жизнь, как то сам? – радостным пулемётом зачастил капитан "Огняны"
– Да нормально всё, Юр, не жалуюсь – отвечал наш кэп – встретиться можно. Ты не сильно торопишься? А то, глянь – погода хорошая, штилевая. Можно пришвартоваться, в дрейф лечь и посидеть у меня или у тебя часов пяток. Вспомним как мы с тобой молодыми обезьянами по вантам барка Крузенштерн скакали! Ты как на это смотришь?
– Я так не против – согласился на предложение Шептицкого капитан Христов – Время терпит. Мы на район промысла меняем. Идём на патагонский горка – калмар брать. Мои парни сейчас трал новый вооружать. Ты сам как на твой рыбалка? Со щитом?
– Был со щитом, да весь вышел – не без горечи вздохнул Виктор Палыч – Клыкач на ярус пёр, как пролетариат в пивную. Да тут банда касаток подошла. Уголовники, мать их! Чикагские гангстеры! Ограбили вчистую, в одних носках оставили! Тушку у клыкача откусят аккуратненько, а голову на крючке оставят. Издеватели, мля… Ты представляешь, Юр, что творят? Волки, мать их, зубастые…
– Знакома тема! – посочувствовал Йордан – Если тези крадци[11] к тебе привязались, то уже не отстанут. Не дадут тебе здесь больше рыбалить. Уходить тебе отсюда надо. У тебя трал на борту есть?
– Да есть конечно! – Отвечал Шептицкий – Как не быть. Мои палубники, за сутки другие, хоть донный, хоть пелагический трал вооружат. А ты это к чему?
– Да к тому, Витя, что пошли со мной вместе на патагонский горка калмар брать. Там сейчас самый лов, калмары свадьбы играют, их там, като турци в Турции, тъминината тъмно![12] – Предложил болгарин.
– Заманчиво говоришь – задумчиво заявил наш мастер – Только мы ведь люди подневольные. Мне надо будет со своим начальством в Мурманске на связь выйти и этот вопрос провентилировать. Согласие от него получить и новое рейсовое задание.
– Ну, да, съветската бюрокрация, запознат бизнес![13] – Согласился Йордан – если решишь вопрос, то я тебе помогу по-штурмански. Я на той калмарной горке не первый год рыбалю. Считай, не одну собаку кушал. Там места знать надо. Где трал приподнять, где приспустить. Если что, обращайся!
На том и порешили. Вскоре мы подошли к болгарскому траулеру, пришвартовались друг к другу бортами и, застопорив машины, легли в дрейф. Наш кэп отправился в гости к своему другу Юре-Йордану и вернулся только утром, заметно уставший, но довольный. Вопрос с новым местом промысла решился сравнительно быстро. Уже через двое суток наша «Онега» с новым рейсовым заданием отправилась к патагонской возвышенности или «горке», как называл её капитан "Огняны".
.
Наше новое место промысла, судя карте, представляло собой узкое, длинной одиннадцать и шириной в полмили, возвышение океанского дна. Глубины здесь варьировались от двухсот до семидесяти метров. Эта полоса, почти что отмели, с обеих сторон внезапно обрывалась в километровые бездны южной Атлантики. Этими крутыми обрывами сходство Патагонской возвышенности с горкой, пожалуй, и ограничивалось. Над саблевидным подводным островом, в его камнях, скалах и глубоких расщелинах роились многомилионные, тысячетонные стаи кальмаров. С наступлением сумерек нам открылись новые, неожиданные красоты этого места. Здесь, словно оживало давно забытое детское чувство – "ожидание волшебства", навеянное новогодне-рождественской, ёлочно-гирляндной магией.
Прежде всего, ещё раз пришлось убедиться, насколько красивы, бывают самые, на первый взгляд, странные создания, находящиеся в родной стихии. Приближаясь к поверхности воды, на свет исходящий от судна, крупные, полуметровые особи демонстрировали свои стреловидные, переливающиеся всеми цветами радуги, совершенные тела, а затем, покрасовавшись краткий миг, внезапно, словно призраки, исчезали. Однако стоило поднять голову и оглядеть горизонт, как тут же начинало казаться, что люди тоже желают праздника. Десятки «светоловов» – японских и южно-корейских промысловиков с вертикальным ярусом, озаряли окрестности отсветами направленных за борт прожекторов. На их палубах громоздились большие вращающиеся барабаны с многометровой снастью – толстой леской с сотнями мерцающих, как разноцветные светлячки в темноте, джиггеров[14]. Можно понять светолюбивых кальмаров, загипнотизированных столь "чарующей наживкой". Одни барабаны поднимали из воды таинственно-мерцающую снасть с добытым кальмаром, другие опускали её. Всё это непрерывно двигалось, кружилось и наполняло сумеречное пространство этой маленькой части океана переливающимся, волшебным облаком-сиянием. Просто Дисней-Лэнд на воде. Или нет, я бы назвал этот светящийся уголок Атлантики – Луна-парк "Патагония".
Капитан Шептицкий поставил свой первый трал на новом месте и совершил с ним несколько "кругов почёта" по "патагонской горке". «Цветник» – новый, японский рыбопоисковый эхолот неизменно показывал скопления розово-голубых облаков, похожих на подводные НЛО, кальмаровых стай, роящихся возле самого грунта. Если на карте была обозначена подводная скала или резкое возвышение дна, кэп лично траловой лебёдкой приподнимал снасти, в местах же более глубоких приспускал их. И опять нашему мастеру не изменила удача. Первый подъём трала и в нём целых десять тонн отборного патагонского кальмара. На радостях опустили за борт ещё один трал, но не прошло и полчаса, как капитан почуял неладное. Эхолот неожиданно нарисовал необозначенную на карте, словно внезапно выросшую на океанском дне скалу. Виктор Палыч начал на полной скорости поднимать трал, но поздно – «Онега» почувствовала лёгкий толчок. Значит, не успели. Подняли трал на борт – так и есть. Вся снасть порвана в клочья. Теперь сутки или больше придётся её чинить.
– Не хочу больше рисковать! – решительно заявил Шептицкий и принялся по УКВ-связи вызывать своего болгарского друга – капитана траулера "Огняна".
Йордан Христов ответил незамедлительно и после коротких объяснений предложил:
– Вот что, Витя. Ты давай забрасывай на мое борт свой третий помощник. Я ему дам срисовать на копирка все известны мне, опасные на траление места, и тогда всё у тебя будет ладно и шоколадно. То я гарантирую.
Без лишних разговоров Виктор Палыч приказал мне "морально приготовиться к дружескому визиту". Боцман и второй механик проверили готовность катера к небольшому переходу, и мы втроём отправились к «братушкам». На борт «Огняны» я поднимался по штормтрапу со штурманским портфелем за спиной. Отчего-то вспомнились наши с экипажем «Ореховска» незабвенные приключения на острове Медвежьем и сооружённая на его скалах боцманом Друзём дорога из штормтрапов.
На мостике болгарского траулера меня встретил сам Йордан Христов. Капитан, высокий, черноглазый брюнет с седеющими висками протянул мне крупную и сильную кисть. Мы пожали друг другу руки, я представился и с ходу попытался "взять быка за рога".
– Товарищ капитан, можно мне приступить к работе с картами – спросил я.
– Ты, братушка Паганель, давай не торопись. Приехал в гости к болгарам, так давай поступай по-болгарски. Първият обяд[15], за жизнь беседа, потом бизнес – ответил Христов.
Я, признаться, оторопел. Давно уже меня не называли Паганелем, да ещё братом. Впрочем, мастер Шептицкий подобным образом к моей персоне пару-тройку раз обращался.
Христов пригласил меня в свою каюту, усадил за стол и поднял трубку телефона внутренней связи. Сказав несколько слов по-болгарски, он уселся напротив и уставился на меня смеющимися, цыганскими глазами. Мне опять стало не по себе. Я, даже, почувствовал некоторое раздражение.
"Ну, и чего это он на меня уставился? Я у него никак, вроде обезьянки забавной в гостях?" – мелькнула досадная мысль.
В дверь капитанской каюты постучали. Вошла стройная молодая женщина лет тридцати в белом переднике и с большим подносом в руках.
– Здравыйтэ – поздоровалась она.
Болгарка была замечательно хороша. Просто настоящая балканская красавица. Пышные, чёрные волосы до пояса, брови-стрелы в разлёт, прямой нос, пухлые губы и огромные, карие очи. Эти очи, как сказал писатель Сергей Довлатов, защищали "баррикады пушистых ресниц". Я почувствовал, что мне следует подобрать нижнюю челюсть. Эта моя вполне естественная реакция на женскую красоту тоже не укрылась от болгарского капитана. Христов едва заметно подмигнул мне, и я, почему-то, почувствовал себя свободнее.
– Добыр аппетит! – пожелала нам красавица.
Нэйдежда! – обратился Йордан к женщине и продолжил по-русски – Пообедаешь с нами, скрасишь наш пушач[16]? Красавица бросила на меня короткий, любопытный взгляд и, кивнув несколько раз головой, ответила что-то по-болгарски. Если бы она не начала свой ответ с троекратного «нэ-нэ-нэ» можно было подумать, что она согласилась на предложение капитана. Тут то мне вспомнилась широко известная болгарская странность – кивать в знак отрицания чего-то и отрицательно вертеть головой в знак согласия. Между тем Нэйдежда расставила для нас с капитаном тарелки и принялась разливать в них какое-то ароматное, горячее блюдо отдалённо, хотя бы по цвету, напоминающее борщ.
– Это чорба – специально для меня пояснила она по-русски – очень вкусно, кушайте пожалуйста.
– На чорбу Нэйдежда у нас мастерица – подтвердил капитан – Я за её чорбу и сосватал на «Огняну». Ребята нашу кормилицу по-домашнему зовут – Нэйдена. Между прочим, пришлось прежнему её мастеру "булка цена" – выкуп за невесту давать. Только, чтобы он её ко мне отпустил. Сто пятьдесят баранов за нашу красоту отдал – заявил Христов и громогласно рассмеялся собственной шутке.
Кок Нэйдёна бросила на своего начальника откровенно сердитый, даже гневный взгляд, но комментировать его мужицкий юмор не стала. Чорба оказалась густой, пряно-острой и действительно чертовски вкусной. Но отведал я этот балканский борщ, чуть позже того, как мы остались с капитаном наедине, и гостеприимный хозяин угостил меня белесой, как разведённое молоко, анисовой болгарской водкой-мастикой.
– Здравето посетитель![17] – был первый тост от хозяина.
– За рыбацкую удачу красавицы "Огняны"! – Сымпровизировал я ответно, обыгрывая женское имя в названии траулера.
– Красива тост – похвалил меня болгарский капитан.
Между тем судно начинало заметно покачиваться на волне от свежеющего ветра. Погода явно портилась. Капитану позвонил с мостика вахтенный штурман и мои наблюдения подтвердились.
– Ужасен вятр[18] в нашем крае! – Сообщил Христов – не ждали его здесь, да он пришёл. Придётся тебе, братушка Паганель у болгар отсидеться, пока море не успокоиться. Катер в такова време[19] никто за борт спускать не будет. За карту донную не беспокойся. Мои штурманцы всё, что надо нарисуют. Ты только в рубку штурманску поднимись и все свои бумаги отдай моему второму помощнику.
В штурманской рубке меня встретил смуглый второй помощник лет сорока пяти. У него был гордый орлиный профиль и седые усы в форме подковы.
– Ибрагим – представился он и крепко пожал мою руку.
"Да ты дядя, никак турок?" – не без удивления подумал я и тут же обратил внимание на православный крест искусной ювелирной работы, поблескивающий червонным золотом среди курчавых с проседью зарослей ибрагимовой груди.
Вскоре меня проводили на заслуженный отдых. Яркие впечатления прошедшего дня посетили меня во сне. Разумеется, не обошлось без видений с участием красавицы Нэйдены. Она танцевала передо мной с голым животом, босиком и в чадре. Действо происходило в каком-то явно гаремном антураже. Нэйдена в ритме танца ловко помахивала над головой жутковатым, кривым турецким ятаганом. Затем на заднем плане почему-то промелькнула широкая, волосатая турецко-православная грудь Ибрагима с сияющим наперсным крестом.
"Всё смешалось в этом пёстром мире…" – умозаключил я со свойственной мне мудростью и, невзирая на усиливающуюся качку, перевернулся на другой бок, с тем, чтобы и дальше почивать на свежем постельном белье в отдельной уютной каюте гостеприимной рыбачки "Огняны".
С утра «Огняну» ещё сильнее подбрасывало на штормовой волне, а я, упершись спиной о переборку штурманской рубки, разбирал бумаги в своём штурманском портфеле.
Палубой ниже хлопнула тяжёлая дверь радиорубки, и на мостик стремительно, по тигриному ловко и быстро вознёсся капитан «Огняны». Христов был явно чем-то озабочен. Он поздоровался и стал вполголоса беседовать со своим старшим помощником, молодым, чернявым парнем в форсистой морской фуражке. Фуражка была та ещё – выпендрёжно примятая с боков, с высокой тульей и вышитым золотом «крабом». На «крабе» том вальяжно расположились, в тесноте да не в обиде, две танцующие упитанные лупоглазые рыбины, а над ними трезубец царя морей Посейдона скрещённый с могучим разлапистым якорем.
По мере продолжения беседы лица болгар всё больше мрачнели. Наконец, закончив непонятное мне совещание, Йордан повернулся ко мне.
– Проблеми у нас – без предисловий заявил Христов – Галтьери[20] диктатор аргентинский совсем с покатушек уехал. В Бенито Муссолини решил поиграть. Войну с англичанами из-за Фолклендов затеял[21], а пока Тэтчер[22] до него не добралась, с мирными рыбаками воюет. Траулер наш болгарский «Бояна» на связь успел с нами выйти. Они за триста миль от берега, далеко от двухсотмильной зоны[23] кальмара ловили. Так внезапно, без всяких объяснений, на них аргентинский эсминец наскочил. Обстрелял наших из пулемётов и боевыми снарядами из орудий. Сейчас высаживает десант. Обнаглели свине, знают, что Бльгария е малка страна[24] и армаду против них не пошлёт, а на «Бояне», меж тем, есть раненные. Вот так то, братушка, Паганель! – мрачно вздохнул капитан "Огняны".
Тем временем в большой группе рыбацких судов ловивших рядом с нами кальмара началось какое-то беспокойное движение. «Светоловы» спешно сматывали свои ярусные удочки, а бортовые и кормовые траулеры поднимали на борт снасти и один за другим начинали покидать район промысла. На УКВ-волнах неслась торопливо-озабоченная разноголосица на японском, корейском, русском, английском и прочих языках. Смысл был один – аргентинская хунта[25] взялась за иностранных рыбаков. Военные решили очередным странным образом побороться с многолетним экономическим кризисом и заявили, что собираются пресечь разграбление рыбных запасов страны. Сейчас они обстреливают и арестовывают "грабителей аргентинской двухсотмильной экономической зоны". Причем хунту совершенно не волнует, что этой самой зоны, к примеру, вокруг Фолклендов не существует, поскольку острова спорные. Да и, судя по координатам, которые успевали передать захваченные промысловики, аргентинские военные корабли нападали на них за десятки миль на отдалении от этой самой эконом. зоны.
Во всей этой суматохе все как-то забыли о моей скромной персоне. Я молча торчал на мостике и ждал, когда же обо мне всё-таки вспомнят. Как ни крути в гостях хорошо, но дома лучше… особенно при таких тревожных обстоятельствах. Наконец на моей родной «Онеге» вспомнили о своём младшем штурмане.
– "Огняна" – «Онеге», "Огняна" – «Онеге»! Приём! – Вышел в эфир по УКВ-связи капитан Шептицкий.
– Слушаю тебе, «Онега»! Добыр дэнь, Витя. Как стэ?[26] Приём! – ответил Христов.
– Да нормально, Юра и тебе добрый день – поздоровался Виктор Палыч – наслышан уже про ваши проблемы с аргентинскими вояками. Ты мне скажи, брат славянин, вы трёшника, штурманца нашего на родной борт возвращать собираетесь? Или вы его похитили и женили уже на красотке Нэйдежде? Приём!
– Ой, не шутите так, другар[27] советский капитан – заулыбался в телефонную трубку УКВ-радиостанции капитан «Огняны» и, хотя кроме нас двоих на мостике никого не было, почему-то оглянулся вокруг – у Нэйдежды, а мы её по-свойски Нэйденой кличем, на борту жених имеется. Мой второй помощник. Его Ибрагимом зовут, а това означаво патриарх, отец многих. Когда у человека такое солидно имя, то с ним, сам понимаешь, шутки по поводу его невесты плохи. Твой третий помощник жив, здоров, и всё ещё холост. Говори в какую точку подойти, чтобы ты его забрать смог? Приём!
– Добро, Юра – ответил Шептицкий – Я тут указание от начальства получил – держаться подальше от аргентинской двухсотмильной. Надо подождать пока вся эта катавасия с арестами промысловиков не утихнет. Ты, как я понимаю, после истории с вашим траулером «Бояна» тоже этот район покидаешь? Приём!
Поделиться книгой: