Мститель

Карел успел увидеть, как из дома вышли еще двое: обритый налысо здоровяк и седоволосая женщина, оба в черном с золотом плащах. Потом горло обхватила невидимая удавка, грудь обожгло огнем — и он потерял сознание.

* * *

Очнулся Карел в непроглядной темноте, прохладной и сырой. Действие чар закончилось, но двинуться он едва мог: запястья и лодыжки крепко стягивала веревка, пропущенная через скобу в стене.

Крохотный погреб охотничьего домика — вряд ли это место могло оказаться чем-то иным — был пуст: ни снеди, ни вездесущих мышей. Ни дня, ни ночи, ни пути к спасению…

Карел облизнул пересохшие губы. Картина жуткой смерти Горста по-прежнему стояла у него перед глазами, но сейчас он завидовал сержанту. Все же тот умер быстро, а что ждало его, кроме мучений и бесконечного ужаса?

Чумными големами родители пугали непослушных детей, проповедники — неблагочестивых адептов. В прежние времена верили, что големы — земляные ящеры из глины и камня, ни живые, ни мертвые — родились из сожженных пальцев Темного бога, когда тот пытался украсть с небосвода Солнце и потерпел неудачу; они пожирали чужую плоть, чтобы обрести собственную и вместе с ней — невообразимое могущество.

Големы росли медленно, потому до чумы их особо и не боялись; а, может, и сами големы тогда были другими, слабыми и мелкими.

Но во время черного мора живые не успевали хоронить мертвых, как подобает — оттого пищи отпрыскам Темного стало, сколько угодно. Подросшие големы задирали скотину, нападали на людей и становились все сильнее. Болезнь несла смерть, а чудовища — которых теперь называли не иначе, чем чумными големами — воплощали собой ее ужас; все то, что простому человеку чуждо и отвратительно, перед чем он беспомощен и беззащитен, непостижимое его уму.

За пять лет после того, как мор отступил, колдуны на службе короля истребили почти всех големов: уцелевшие чудовища попрятались в глухих местах и впали в спячку. Все, да не все…

Обычный чародей мог только убить тварь, но чернокнижники — иное дело: считалось, что те могут подчинить голема и поставить себе на службу.

Возможно, подумал Карел, тварь уже тут, притаилась совсем рядом?

Карел никогда не видел чумного голема — но воображение услужливо рисовало картинки, и чем дольше он лежал в тишине и в темноте, тем они делались жутче. В полубреду ему мерещился шлепающий топот лап по земляному полу, зловонное дыхание и склизкий тонкий язык, тянущийся к нему, едва не касающийся кожи…

Иногда над головой раздавались шаги, приглушенные голоса, и в такие мгновения Карел готов был разрыдаться от облегчения и взмолиться о пощаде. Уже не гордость — лишь память о выкаченных глазах сержанта Горста, о том, как жадно моховое покрывало впитывало алую кровь, останавливало его. Он не мог, не смел утратить честь и сдаться!

Невероятным усилием воли Карел заставлял себя шевелить немеющими кистями в попытках ослабить веревку. Кожа на запястьях давно истерлась в кровь, когда узел стал как будто чуть поддаваться. Но все старания пропали втуне: наверху заскрипели половицы, громыхнула крышка погреба — и по глазам ударил мучительно яркий свет.

Карел зажмурился, а когда он вновь открыл глаза, крышка была уже закрыта. Джанбер с масляной лампой в руках стоял рядом с ним, беспомощно распластанным на полу.

— Ты меня слышишь? — зачем-то спросил колдун.

Карел сделал вид, что оглох. Слюны в пересохшем рту не было, так что он прокусил себе губу и, когда колдун наклонился — плюнул кровью ему в лицо. Попал. Но Джанбер лишь невозмутимо утерся рукавом.

— Ты зол: это хорошо. — Колдун снова наклонился к нему. — Это значит, ты сумеешь сделать то, что нужно. Слушай внимательно, Карел Келм, и не ошибись в выборе. Твои товарищи мертвы, но ты жив. Ты сможешь отомстить.

«Что он несет?!» — Карел отодвинулся назад, чтобы лучше видеть, но лицо Джанбера осталось в тени.

— Надеюсь, ты умеешь с этим обращаться. — Колдун достал из-под плаща самострел Юджина и положил на землю рядом с собой. — Сейчас я уйду, но перед тем — перережу твои веревки. Выжди тысячу ударов сердца и выходи следом. Как окажешься снаружи, иди на голубой свет. Кроме меня, там будут еще трое. Подкрадись как можно ближе и, когда свет станет белым — убей Ричарда. Целься ему в затылок. Отомсти! Но помни: если промахнешься — или застрелишь меня — Лемен и Ядвига развесят по елкам твои кишки и заставят тебя любоваться. Эти двое знают толк в таких украшениях.

— Зачем тебе?!… — прошептал Карел. Слова цапали горло.

— Отомстить. — Колдун выше поднял лампу, и Карел увидел, как его рот исказила жуткая ухмылка. — Один я не справлюсь со всеми тремя. Не попадись, Карел; и не допусти ошибки. А если все же потерпишь неудачу — используй это. — Он показал, зажав двумя пальцами, что-то похожее на спелую виноградину и сунул в нагрудный карман кареловой куртки. — Смерть от яда будет болезненной, но милосердно быстрой в сравнении с тем, что тебя ждет, если ты попадешь Ядвиге в руки.

Несколькими движениями ножа колдун разрезал путы, встал, отряхнулся и ушел.

Карел был слишком растерян, чтобы сразу броситься в драку — даже если б в этому был смысл и затекшие конечности согласились повиноваться. Осторожно он перевернулся на спину, бесшумно шевеля руками и ногами, разгоняя кровь. И принялся отсчитывать удары.

* * *

Оказавшись снаружи, Карел жадно напился из лошадиной поилки воды и огляделся. Лес, который днем казался чахлым и неприглядным, было не узнать: ночь совершенно преобразила его. В шевелении уродливых, корявых деревьев чувствовалась сила и угроза.

«Куда мне бежать? — с тоской подумал Карел. — Я не знаю, как выбраться из этой зачарованной чащобы. Король меня приговорил. Даже если проберусь в горы — не найду ничего, кроме могил и камней, буду волком бродить среди руин, пока не подохну…»

После жуткой темноты погреба ему хотелось жить сильнее, чем когда-либо прежде со времен мора; но теперь для него не было иного пути, чем разменять жизнь на месть.

Далеко в лесу виднелся голубой огонек, и Карел пошел на него, словно мотылек на пламя светильника.

Глубокий мох скрадывал звуки шагов, но сухой ельник так и норовил вцепиться в лицо и в одежду, задержать, остановить, выдать. Карел шел медленно и аккуратно, с благодарностью вспоминая усвоенную в детстве науку: они часто охотились вдвоем с отцом, а слух горного кабана был чутче слуха занятых своим делом колдунов — во всяком случае, Карел очень на это надеялся.

Огонек понемногу приближался; вскоре уже Карел мог разглядеть большую поляну и выложенный камнями круг с ямой по центру, из глубины которой лился свет. Колдуны сидели напротив друг друга, молча и неподвижно. Тут же, в кругу, лежали сваленные в кучу тела, люди и лошади вперемешку. Словно после битвы. Но на неприметной лесной поляне вершилась не битва, а нечто непостижимое и отвратительное…

Лишь иногда, в полнолуние, големы просыпались и выбирались из-под земли, чтобы напасть на невезучего путника; но чары могли пробудить чудовище и в другой день.

Содрогаясь от омерзения, Карел подобрался ближе и присел за деревом, бесшумно взвел самострел — «спасибо, Юджин, что ухаживал за ним, как надо!» — и прицелился в затылок Ричарда. Джанбер сидел напротив с полуприкрытыми глазами; женщина по правую руку, лысый колдун — по левую руку от него. Льющийся из ямы голубой свет пульсировал и лужей растекался по земле. Ярким языком свет облизывал мертвые тела, а потом вдруг одно из них дернулось, перекатилось — словно покойник попытался встать — и сгинуло в яме.

Карел возблагодарил всех богов, что не разглядел, кто именно это был.

Когда яма забрала лошадь и за ней — следующего мертвеца, из-под земли послышался гул: тихий, еле уловимый, от которого стыли внутренности.

Карел беззвучно молился и смотрел на затылок Ричарда. Мертвые тела одно за другим исчезали в земляной утробе.

Карел молился и смотрел.

А потом содрогнулась земля, свет вдруг стал ослепительно-белым; и Карел выстрелил.

Руки не подвели: стрела пробила череп Ричарда прямо над линией коротко остриженных волос. В тот же миг Джанбер пришел в движение; точным взмахом кинжала он развалил лысому колдуну горло от уха до уха. Лысый завалился на бок, но с женщиной вышла заминка. Змеей ускользнув от следующего удара, колдунья вскинула руки к лицу. С пальцев ее сорвалась голубая вспышка, ударившая Джанбера в левое плечо.

Того швырнуло на землю.

— Салебский ублюдок! — выкрикнула колдунья. — Ты помешался?!

Уцелевшей рукой Джанбер бросил ей в глаза горсть земли и мха и выиграл мгновение, чтобы вновь подняться на ноги. Следующая вспышка устремилась к нему — но отскочила назад, словно мяч для игры в руф, и ударила женщину в лицо. С нечеловеческом криком она рухнула наземь и больше не шевелилось.

Гул прекратился, свет над ямой потускнел и снова стал голубоватым.

Джанбер, держась за плечо, тяжело осел на землю. Карел перезарядил самострел и прицелился.

— Попробуешь напасть на меня или сбежать — и я убью тебя, — сказал Джанбер. Голос его чуть дрожал от сдерживаемой боли, но вряд ли колдун блефовал: расправиться с Ядвигой рана ему не помешала. И пусть трое убитых внушали Карелу лишь ужас — то, с каким равнодушием колдун расправился с бывшими соратниками, вызывало отвращение.

— Ты все равно меня убьешь, — сказал Карел. — Так какая разница?

— Ошибаешься: я помню добро. — Джанбер вряд ли мог видеть его за деревьями, но смотрел в точности на него. — Жизнь в обмен на помощь, Карел. Мне казалось, мы договорились.

Карел посмотрел на стрелу, торчащую из черепа Ричарда. Одному негодяю он отомстил — но, думая об этом, не чувствовал ни облегчения, ни удовлетворения. Вообще ничего не чувствовал.

— Если же ты вдруг сумеешь убить меня первым, — продолжил Джанбер, — голем обретет свободу, а сейчас он гораздо сильнее, чем раньше. Так что не глупи.

Колдун врал. Или не врал. Проверить не было никакой возможности.

— Не думай, что я верю тебе, — сказал Карел, опуская оружие. — Но я хочу знать, что происходит. Почему погиб Горст и остальные. Ради чего все эти смерти. Помощь в обмен на правду: как насчет такого, колдун?

— У меня выбор немногим больше, чем у тебя, — сказал Джанбер. — Можешь войти в круг: сейчас ритуал остановлен.

* * *

Вблизи рана колдуна выглядела хуже, чем издали: в его плечо и грудь под ключицей будто воткнули полдюжины раскаленный ножей; из-за ожогов кровь из нескольких глубоких ран сочилась слабо — и все же ее было много. Карел разрезал плащ лысого чернокнижника на полосы и наложил повязку.

— Что дальше? — спросил он.

Джанбер жестом показал, куда оттащить тела, и велел подправить в кругу пару камней.

— Хорошо, этого достаточно. — Результат его удовлетворил, хотя Карел не видел особой разницы. — Теперь сходи к дому и найди мою седельную сумку: в ней небольшая тыквенная бутыль. Принеси ее сюда.

— Снадобье из печенки простофиль, с которыми ты «договорился» еще раньше? — полюбопытствовал Карел.

— Ром. — Джанбер откинулся на спину. Вид у него был измученный: от вельможного лоска не осталось и следа. — Другого лекарства у меня нет.

Когда Карел, спустя некоторое время, вернулся — он так и лежал, раскинувшись на земле, почти неотличимый от мертвецов. Но после полудюжины глотков рома на лицо его вернулась краска.

— Выпей и ты, — сказал Джанбер, здоровой рукой протягивая Карелу бутыль. — День у тебя выдался паршивый. И дальше будет не лучше.

Карел сделал глоток. От крепости с непривычки перехватило дыхание; да и вкус был, как будто навоза намешали.

— Не нравится? — сказал Джанбер со смешком. — Правда тебе тоже не понравится… По вине короля Эймеса убили мою сестру. Он отдал ее своим людям в награду — как бросил собакам кость. Тем ублюдкам было интересно — какого это, с чужеземкой из благородной семьи… Они пустили ее по кругу, а затем, испугавшись последствий, убили. За это я собираюсь прикончить Эймеса и всех его верных псов. Ты верен королю Эймесу, Карел? Королю, который сделал тебя наживкой и насадил на крючок, словно кусок мяса?

— У тебя была сестра? — спросил Карел. Ему было неприятно вспоминать о короле — почти столь же, сколь смотреть на святящуюся яму и думать о том, что он мог лежать на ее дне вместе с остальными.

— Была. — Голос Джанбера дрогнул. — У меня была семья и родина, но король Эймес, тогда еще совсем юнец, вдруг нарушил пакт и захватил вольный порт Салеб: якобы, мы давали приют пиратам… О силе крови моей семьи было известно, так что за нами пришли в первый же день. Отец отказался повиноваться и был убит, когда пытался дать захватчикам отпор. Мне было семь лет; сестре — четыре года. Нас и нашу мать захватили, погрузили на корабль и повезли ко двору в сыром, набитом крысами трюме. Дорогой мать умерла. Перед тем она наказала мне подчиниться и присягнуть Эймесу — ради сестры… Я подчинился. Изображал смирения, принял пожалованную фамилию, учился тому, что от меня требовали и верно служил королю, невзирая на ненависть, что не покидала меня ни на мгновения. Нам с сестрой не разрешали видеться: лишь раз в год мне дозволялось взглянуть на нее издали, на прогулке, чтобы я мог убедиться, что с ней хорошо обращаются. Сестра не унаследовала большого таланта и была для короля лишь гарантом моей верности, но до поры это служило ей защитой. Но к старости Эймес совсем выжил из ума. И однажды он… Я уже говорил. При дворе никто не знал, что мне стало все известно; а я ждал случая отомстить. Наконец, он представился: в Ведьминых болотах стали пропадать люди. Эймес посчитал, что это работа чумного голема, и послал нас обуздать его… Но с самого начала все пошло наперекосяк: мне велели доставить вас, голем оказался сильнее, чем я рассчитывал. А теперь еще это. — Джанбер скривился, попытавшись пошевелить раненой рукой. — Но я не отступлю. Месть за жизнь и честь одной женщины — вот и все, ради чего умер твой сержант, Карел, и все остальные. Иной причины нет.

— И многих ты еще собираешься убить? — спросил Карел.

— Столько, сколько потребуется. — Джанбер, морщась от боли, сел. — И убью тебя, если ты не будешь подчиняться. Я не хочу лишних жертв; но я должен… Тебе, дикарю, не понять.

Карел, не сдержавшись, рассмеялся. Давно его не называли дикарем! И кто же? Чужестранец-чернокнижник, годами корпевший над пыльными фолиантами, который мог оживить неживое, но сам не смыслил в обычной жизни ни бельмеса.

Себе Джанбер дер’Ханенборг наверняка виделся благородным злодеем; он ждал ненависти и сочувствия. Но тысячи людей умерли от черного мора вовсе безо всякой причины: в сравнении с этим меркло любое злодейство… Джанбер был обычным убийцей, решившим любой ценой уничтожить другого убийцу, восседавшего на троне. Разница между ними была невелика.

— Мне жаль твою сестру, — сказал Карел. — Но не тебя.

— Ты хотел правду — ты ее получил. Я сдержал слово. А теперь выйди из круга, — приказал Джанбер. — Но будь неподалеку. Пора начинать.

Выглядел колдун по-прежнему неважнецки; на повязке проступило моерое пятно.

— А если ты не справишься: что тогда? — спросил Карел, вставая.

Джанбер не ответил.

* * *

Карел устроился на прежнем месте за раскидистой елью. Ни бутыль с остатками рома, ни взведенный самострел не придавали уверенности. Мысль попытаться убить колдуна он отбросил прочь: остаться один на один со светящейся ямой и ее обитателем ему не улыбалось.

«В таких мудреных делах я только и гожусь, что на приманку, — с горечью подумал он. — Короли, колдуны… Куда уж простому солдату становиться между ними».

Джанбер дер’Ханенборг, может, и не блистал житейским умом, но был гораздо более сведущ в любых науках: относиться к нему или к его словам с пренебрежением было бы ошибкой. Кроме того, Джанбер не лгал, когда говорил, что не желает смерти невинным: его глаза не пылали от наслаждения силой и насилием, ноздри не трепетали от запаха крови — уж в таком Карел понимал. Но даже будь Джанбер гораздо большим злом — выбирать не приходилось…

Карел вздохнул. Сейчас он ясно чувствовал, насколько устал, проголодался, промок и замерз. Хотелось чтобы все хоть как-то — как угодно — закончилось; наесться до отвала и упасть лицом в мягкую и теплую постель, приобняв фигуристую красотку. Смешно было думать о таком, сидя в десяти шагах от потустороннего ужаса, а все же, до поры, думалось…

Но Джанбер начал читать заклятье, и лес вокруг ожил. Тревожно заскрипели сухие деревья, захлюпало во мху. Карелу почудились за спиной шаги — слева, справа, повсюду, — но он не решался обернуться. Голубой свет разлился по поляне и спустя мгновение уже потянул в яму труп лысого колдуна.

На этот раз все происходило стремительно; бормотание Джанбера сливалось с нарастающем подземным гулом. Карел, замерев, едва не забывал дышать. Яма полыхнула белым и воздух над ней раскололся, словно прозрачная льдина. Трещины сочились тьмой, видимой, почти осязаемой.

Из ямы поднималось чудовище.

Не похожее ни на одного зверя, и похожее на всех сразу — размером оно было с двух лошадей, поставленных друг на друга. Даже со своего места Карел чувствовал исходящий от него запах земляной сырости. Белесые глаза ярко светились на чешуйчатой морде, из приоткрытой клыкастой пасти капала слюна. Двигался голем с грацией горностая — но по-собачьи помахивал шипастым хвостом. Короткую толстую шею обхватывала святящаяся нить, конец которой держал Джанбер. А рядом с чудовищем, сотканная из переплетения света и тьмы, стояла девочка лет двенадцати.

— Стой, брат! — Голос ее был по-детски звонким. — Ты совершаешь ошибку.

— Сайе! — Джанбер отшатнулся и побледнел. Голем утробно зарычал, заколотил хвостом. — Как?!..

— Я тоже кое-что умела! — Она улыбнулась. — Но я умерла, умерла давно, брат. А ты жив, но открыл Дверь, готовый убивать и умереть — зачем? Что сказали бы наши отец и мать? Тебе должно быть стыдно, брат!

— Этого не может быть, — растеряно сказал Джанбер. — Я видел тебя еще этой весной…

— Тебя обманули, мой добрый, но легковерный брат. — Улыбка призрака потухла. — Тебя обманывали много лет. А ты не хотел видеть истину и был рад обманываться. Но за одним обманом всегда следует другой: ты попал в сети, как глупая рыба…

— Это правда, Джанбер, — произнес другой голос, чем-то знакомый, низкий и сильный: жрец в серых лохмотьях и с перемазанным глиной лицом вышел из леса и ступил в круг, небрежно оттолкнув с пути один из камней. Сейчас старик был без клюки и ступал с молодецкой легкостью.

Карел вскинул самострел — но в то же мгновение тетива со звоном лопнула. Голем беспокойно задергал тяжелой головой; Джанбер едва удерживал его. Призрак девочки исчез из виду.

— Твоя Сайе, как фрейлина, проводила много времени с принцессой Нуре, — сказал старик. — А когда та заболела, ухаживала за ней, но слегла и умерла через день после нее. Я сам закрыл ей глаза. К слову, она была куда одареннее тебя; и сообразительней… Кто открыл тебе «правду», показал «могилу», привел «свидетелей», которым ты поверил? Советник Вайс? Так я и думал! Темные боги, Джанбер дер’Ханенборг, даже такой болван, как ты, не должен был верить этому облезлому лису! Он лелеет каплю королевской крови в своих жилах и мечтает о троне, и просто использовал тебя…

Голем встретил его слова утробным руком. Чудовищная морда покачивалась из стороны в сторону.

— Ты — Орсан Кирах, — сдавленно сказал Джанбер. — Я несколько раз видел тебя. До изгнания. Вчера в городе твое лицо показалось мне знакомым, но немного чар и горсть глины хорошо сбивают с толку…

Карел охнул. «Орсан Кирах» — так звали когда-то Верховного чародея, который в глазах одних был повинен в том, что не смог прогнать чуму, в глазах других — что сам же ее и вызвал. Король Эймес после смерти дочери изгнал его, а спустя год, за который мор не пошел на убыль, приговорил к смерти — но не смог отыскать, хотя за голову бывшего чародея сулил щедрую награду.

— Людские суеверия бывают полезны, — сказал старик с самодовольным смешком в голосе. — Хорошо, хотя бы память тебя не подводит! Ты сослужил хорошую службу, и я благодарен тебе. Но удар должен нанести я. — Он протянул к Джанберу руку. — Отдай повод.

Карел очень хотел оказаться где-нибудь далеко, как можно дальше от обоих колдунов, но на побег не было ни шанса.

«Помоги!» — Звонкий голос, раздавшийся прямо в голове, едва не заставил его закричать.

Девочка призрак стояла рядом.

«Помоги!» — Она коснулась его груди полупрозрачной ладонью. — «У тебя доброе сердце. Не дай свершиться тысяче бед. Спаси брата: он заслужил каплю милосердия… Ты сможешь. Вы сможете… вместе».