Танец стихий

– Вообще-то, – мечтательно закатил свои прекрасные глаза анах. – Можно ограничиться последним пунктом плана!

И повалил меня на мягкий ковер. Игриво борясь, мы катались по черному ворсу, срывая друг с друга остатки одежды. Вдруг Роже замер, восхищенно уставившись на результат своих действий:

– Что? – смущенно спросила я, переворачиваясь на живот.

– Ты такая необычная, – нежно проворковал анах и припал теплыми губами к моей шее.

– Кто бы говорил, – пробормотала я и, развернувшись к синекожему мужчине, поймала жадными губами его поцелуй.

Несмотря на мои опасения, с физиологией иномирцев оказалось все, как надо.

Позже, я, прижавшись к Роже, лежала на темном ковре и смотрела на фиолетовую луну в сером небе. Утомленная настолько, что не могла заснуть, но бесконечно счастливая, я нежно проводила рукой по длинным темным волосам любимого и слушала его сонное дыхание. Чтобы ни было за спиной, чтобы ни случилось впредь, мне казалось, это уже не имеет значения: большего счастья в моей жизни не будет, ибо человек просто не способен ощутить более сильные эмоции. Мне хотелось петь, летать, совершать акробатические трюки… и все равно, что я не умею. Поскольку казалось, что сейчас все смогу.

В дверь тихонько постучали. Я недоуменно оглянулась: после таких событий не представляла, кто бы это мог быть: анахи банально отлеживались, цваки тоже после битвы были никакие, Хен… наверняка занялась остатками сил Ривиэля.

Стук раздался снова. Вздохнув, я осторожно, чтобы не разбудить, выскользнула из объятий Роже и, завернувшись в остатки некогда тяжелого черного плаща, пошлепала к двери.

В коридорчике стояла бесстрастная Хен.

– Ты чего по ночам шастаешь, исполняешь обязанности заезжего привидения? – удивилась я, тщательно прикрывая за собой дверь: вдруг ей вид прекрасного обнаженного мужчины навеет мысли, что Ривиэль не так уж и хорош.

– Мне жаль, – качнула головой Хранитель. – Но тебе пора.

– В смысле – пора? – опешила я.

– Миссия твоя завершена, – печально продолжила Хен. – Силы должны вернуться к Хранителям, а ты уйти в свой мир…

– Но почему? – сердечко мое сжалось от страха все потерять.

– Потому что так надо, – уверенно произнесла девушка.

– А если я не соглашусь? – уточнила я. – Я нашла свое счастье здесь и никуда не собираюсь возвращаться.

– Тогда ты становишься врагом этого мира, – просто, без малейшей угрозы в голосе, ответила Хен. – И Хранители призовут другое существо, чтобы уничтожить тебя…

– И так они тащат в этот мир всяких проходимцев одного за другим, – невесело усмехнулась я. – Предыдущий тоже не хотел, видимо, покидать этот мир. Я слышала ваш разговор в гостинице. Что, надоел поклонник? Надо было срочно избавиться от старой пассии? Даже не пожалела мне все свои силы отдать для его уничтожения.

Хранитель вздрогнула и уставилась на меня с подозрением: ну хоть какие-то настоящие эмоции на милом личике.

– А что случится, если я выиграю у следующего спасителя мира? – как бы невзначай уточнила я.

– Ничего, – нахмурилась Хен, отводя глаза. – Мир не рухнет…

Я хищно усмехнулась: счастье свое так легко не отдам! И бороться буду до последнего.

– Но, – Хранитель подошла ко мне вплотную. – Ты не умеешь управлять данными тебе силами. И очень скоро стихии завладеют тобой, подчинят твою волю, вырвутся на свободу, и тогда… ты ничего не сможешь исправить. Никто не сможет выдержать прикосновения к чистой силе какой-либо стихии.

Я побледнела: все, что говорила Хен, красочной картиной встало перед глазами. Я знаю, что такое стихия, я ощущала в себе бурю. И если верить Хранителям, то вполне возможно, что стихии, не терпящие контроля, правда завладеют моим телом. Та змея, что ласково свернулась вокруг и пока спит, в один прекрасный момент может запросто позавтракать своей хозяйкой, если решит, что голодна. И первыми жертвами станут самые близкие… Роже. При всей силе верховного мага я чувствовала, что анах бессилен против стихий.

Хен удовлетворенно кивнула, поняв, что я смирилась:

– Прощай, Мастер, – иронично усмехнулась она и, сложив ладони, подняла их над моей головой.

– Подожди, – торопливо крикнула я, увидев, как нарастает вокруг меня светлый кокон.

Свет померк, и я продолжила, глядя на себя уже в открытое зеркало шифоньера:

– Дай хотя бы попрощаться…

Глава 10

Вязкий скользкий туман обволакивал все вокруг. Я пыталась вырваться, я бежала, сломя голову, но не могла убежать отсюда. Этот туман держал крепко, и для этого ему абсолютно не требовались ни руки, ни оковы. Просто он проглотил мою душу, спрятал мое сердце, а пустое тело никуда не денется и так.

Иногда в тумане звучали до боли знакомые голоса, пару раз я даже пыталась рассмотреть смутные овалы лиц, но все это было где-то там. А здесь только одиночество, боль, страх. Страх так никогда и не вырваться из этого склизкого тумана.

Проснувшись утром, я привычно поежилась: этот сон сопровождал меня все долгие тяжелые пять лет. И каждое утро я практически на автопилоте встаю, иду в ванну, где под еле теплым, так как с утра на воду большой спрос, душем смываю липкие остатки кошмаров. Потом варю кофе и шагаю в студию: занятия, тренировки, снова занятия, выступления – все смешалось в разноцветный хоровод фальшивых сцен. А потом тоскливый одинокий вечер и опять туман вместо увлекательных сновидений.

Нет, конечно, так было не всегда. Сначала я надеялась: каждый день возвращалась той же дорогой, как в мой первый визит, даже выверяла точное время, специально задерживаясь на тренировках, я молила звезды и глухое небо о новых опасностях. Которые могли бы грозить миру, чтобы Хранители снова призвали меня. Но день проходил за днем, а ничего не происходило.

Я возненавидела это небо, так отличающееся от того, я возненавидела единственное солнце, которое звало по утрам в еще один пустой день. По мне лучше было навеки остаться в том склизком тумане, это и так очень близко походило на мою теперешнюю жизнь, но было не так больно. Может, потому, что в тумане и не ждешь ничего хорошего.

Теперь каждая тренировка для меня за благо; и чем изнурительней, тем лучше. И бралась я теперь за все, лишь бы не думать, лишь бы убить лишнюю минутку, отобрать ее у одинокого вечера, когда в моей душе поднималась неконтролируемая волна безысходности. Плакать я давно уже разучилась – слезы не приносили утешения и почему-то лишь усиливали боль, словно иссушали тело, и от этого перегорали какие-то загадочные предохранители в душе.

Я взяла несколько групп новичков для тренировки. Но даже это не выматывало меня так, как я хотела: чтобы прийти и просто рухнуть от усталости, забывшись тяжелым сном. Тогда стала расширять свой круг: напросилась к друзьям на занятия, металась от стиля к стилю. Вскоре мой день состоял из многочисленных разъездов по городу: я хваталась за любую возможность узнать что-то новое, освоить еще несколько неизвестных движений. Ибо в танце находила если не утешение, то хоть какой-то смысл существования: вдруг тому миру потребуется помощь, я должна быть во всеоружии. И если стихии подчиняются танцу, то именно свой стиль я должна отточить до совершенства.

Теперь, через пять лет, меня не узнавали старые знакомые, даже если нас сталкивало лицом к лицу: конечно, я очень сильно изменилась. Одежду пришлось отнести в красный крест уже через год – я стала носить почти детский размер, ибо аппетит уже не навещал, а танцами я занималась иногда круглыми сутками. Я продала все восточные костюмы: все равно они с меня падали, а стриптизом никогда не хотелось зарабатывать на жизнь.

Еще я перестала улыбаться. Да, раньше улыбка составляла часть танца, но это были другие постановки. Постановки радости. Любви, счастья. Какая у меня могла сейчас быть радость? Так что восток я оставила за спиной, предпочитая искать свой стиль, ставить новые, часто на грани экстрима, танцы. Все стили смешать, но не взбалтывать – теперь я жила по этому принципу.

Но от востока все равно далеко не уйдешь, поскольку наша студия на нем, собственно, и основывается. Приходится и преподавать, и делать постановки соло и для групп. Девочки давно уже смирились, что я теперь не в группе, но часто припоминали мне бегство. Ну не могла я больше идти по старой дорожке: воспоминания буквально скручивали, стоило только глянуть на групповой танец в фиолетовых костюмах. Ведь именно в таком я впервые предстала перед Роже.

Горячий ароматный кофе обжег небо: задумавшись, я сделала излишне большой глоток. Откашлявшись, решительно возвратила чашку на мраморную столешницу: вечером допью. Подхватив рюкзачок, я выскользнула на улицу в прохладу зарождающегося утра. Прохожих пока никого – еще слишком рано. Это хорошо, я всегда чувствовала себя комфортнее в одиночестве, а теперь это стало моим стилем жизни. «Гордое одиночество», так теперь меня называют за глаза, да и в глаза тоже – некоторые невезучие парни, выбравшие для любовных страданий именно мою персону, словно вокруг нет девчонок посимпатичнее, поулыбчивее… да со свободным сердцем.

Сперва я хотела поменять квартиру, чтобы окончательно избавиться от воспоминаний, но потом, немного успокоившись, отказалась: сейчас лишь воспоминания составляли лучшую сторону моей жизни. Я смотрела на реальность вокруг, на людей, слушала подруг и поняла, что не имею права жаловаться: мое сердце тронула настоящая любовь. Та, которую ждут большинство людей на планете, возможно, всю свою жизнь. А некоторые, так и не дождавшись, уходят из этого мира ни с чем. Мне же улыбнулось великое счастье, и пусть лишь одну ночь – она стала путеводной звездой всей жизни.

Да, со звездами у меня особые отношения. Усмехнувшись, я вспомнила, как пробегала по этой дорожке как-то ночью, так же раскинув руки, как в памятный вечер, уперев глаза в звездное небо, да как с размаху налетела на фонарный столб. Вот тогда звезды окружали меня со всех сторон. А потом окружали кресты… нет, хвала небу, я оказалась не на кладбище. Но, к моему сожалению, и не в том мире. Просто загремела в больницу с сотрясением мозга. Передвигаться по стеночкам и отбрыкиваться от добрых врачей, наперебой предлагающих сделать пункцию мозга, мне не понравилось, поэтому я прекратила эксперименты и теперь всегда смотрю под ноги.

Поймав пустую маршрутку, я поехала на окраину: все равно еще очень рано. В одиночестве танцевать сегодня не хочется, а вот там мне было чем заняться. Поблагодарив говорливого водителя, который развлекал меня всю дорогу и не требовал какой-либо реакции, я выскользнула около рощицы: там, на небольшой вытоптанной полянке по ночам происходило почти волшебство. Когда я впервые увидела, как парни танцуют с горящими паями, то была совершенно очарована. Напросившись к ним в компанию, я начала заниматься со всей страстью. И освоив свою первую восьмерку, уже думала, как поставить клубный танец с такими вот штуками.

Конечно, танцевать с огнем в тесном помещении очень опасно, поэтому я решила ставить танец со специальными светящимися палочками. В темноте танцпола они смотрятся ничуть не хуже огня, зато не дымят, не чадят и не поджигают зрителей. Так что теперь мои тренировки дикой смеси беллиденса и хип-хопа с элементами нижнего брейк-данса, да еще с паями наперевес всегда вызывали аншлаг в тренировочном зале: люди специально оставались после занятий, чтобы поглазеть на весь этот ужас. А с учетом того, что я теперь принципиально не брала для танцев легкую музыку, предпочитая рок, металл, классику и прочие сложные для постановок композиции, каждый танец признавали «высокоинтеллектуальным». Так что, по прошествии этих тяжелых, но продуктивных пяти лет я стала личностью узнаваемой и востребованной в плане моего нестандартного творчества.

Выйдя на полянку, я скинула рюкзачок и легкую хлопчатобумажную курточку на отшлифованное многими сотнями задниц до зеркального блеска бревно. Натянув на голову тоненькую шапочку, спрятала под нее волосы. Не то, чтобы это сейчас необходимо – просто хорошая привычка, когда имеешь дело с огнем, ведь волосы вспыхивают мгновенно, а шевелюра мне еще нужна, так как волосами можно танцевать так же лихо, как и телом. Я даже поспорила однажды и составила небольшую композицию, движения в которой выполнялись исключительно свободно спадающими волосами. Получилось забавно: я выиграла спор, да еще заработала хорошие деньги, продав свое произведение рекламщикам какого-то шампуня. Правда, сама отказалась участвовать в съемках: мне до сих пор Леля это припоминает.

Подруге все не терпится вывести на новый уровень нашу школу. Хотя лично я не понимаю такого активного рвения: у нас и так все очень стабильно идет в гору. Еще пять лет назад существовал единственный и, честно говоря, довольно посредственный ансамбль из шестерых девчонок да несколько групп стареющих матрон, желающих приобщиться к прекрасному, пока песок еще не сыплется. Сегодня у нас официально зарегистрированная школа, которая проводит обучение и взрослых, и детей, а также ведет группы для начинающих. Есть несколько групп танцоров, работающих в различных направлениях. Ежегодные отчетные концерты, всегда проходящие с аншлагом, постоянный поток заказов танцоров на различные мероприятия, чего еще можно желать? Но нет, Леля никогда не останавливается на достигнутом и всегда твердит, что она так же упорна, как и я: только в бизнесе. И подруга права – в этом она как рыба в воде, мне же никогда не нравилась вся эта тягомотина с организацией, бухгалтерией и прочей лабудой.

Так что наш дружеский союз плавно перерос в коммерческий. Но хорошие отношения остались: Леля всегда прислушивалась ко мне, старалась найти компромисс между моими запросами и реальностью, тщательно взвешивала каждую каплю моего фонтанирующего творчества: что будет покупаться, что народ просто не поймет. У Лели на это всегда был нюх. Да и для Лели я оставалась единственной подругой, поскольку многие отношения сломались, когда стала бизнес-леди. Просто не выдержали лелькиного жесткого напора.

В глаза Леле лебезили, за спиной шушукались: какая дружба выдержит такое двуличие? Я лично не понимаю такого отношения, поскольку не ищу выгоды для себя. Выгода сама меня найдет, поскольку, гоняясь за синей птицей, рискуешь порвать последние штиблеты. А если делаешь свое дело упорно, с удовольствием, синяя птица сама сядет тебе на плечо. Чисто из любопытства: чем это ты так увлечен, что не замечаешь такое диво, как она?

Естественно, мы с подругой иногда ругались, поскольку не скрывали правды-матки и рубили сгоряча, высказывая претензии в лицо. Зато никогда друг на друга не обижались: смысл обижаться на правду? Просто поостыв, искали пути решения проблем.

Все это крутилось у меня в голове в унисон с полетом теннисных мячиков, засунутых в старые носки. Треники всегда валялись здесь под кустами в большом количестве: мало ли кому вдруг приспичит потренироваться? Обычно здесь круглые сутки народ, так как увлекаются кручением паев самые разнообразные люди. И порой в мешковатой одежде и не поймешь: кто здесь крутой бизнесмен, кто – домохозяйка, а кто и чеканутая танцовщица…

Я резко остановилась: упущенный треник больно ударился в затылок. Почесав тыковку, я попыталась поймать за хвостик ускользающую мысль. Ой, правда, я словно сегодня подвожу итог за все эти прошедшие пять лет. Судорожно сглотнув, припомнила, какое сейчас число. Точно: ровно пять лет назад Хранители выплюнули меня из своего мира. Второй раз в том мире я провела гораздо больше времени и была уверена, что меня потеряли. Тем больше удивилась, когда, позвонив Леле, узнала, что отсутствовала три дня! Лелька, конечно, забеспокоилась, но в милицию еще не ходила.

Живу я одна, родителей нет. Скажем так, мне абсолютно нечего терять здесь. Только Леля, но я была уверена, что без меня подруга не пропадет. Да, и я, и она будем скучать, но это не трагедия всей жизни. Но в тот день подруга махом примчалась ко мне домой и устроила мне, зареванной, допрос с пристрастием. Пристрастием служила бутылка коньяка, подаренная Леле поклонником пару лет назад. Так как мы с ней обычно совсем не употребляем алкоголь, бутылка долго ждала своего звездного часа. И дождалась.

После стакана, опрокинутого натощак, слезы высохли, и даже наступило некоторое облегчение душевной боли. Конечно, я осознавала, что завтра мне будет еще хуже, но была благодарна за некоторую передышку в страданиях. Бедной Леле пришлось выслушать все. Подруга, буравя меня пьяным взглядом, иногда испуганно ахала, порой просто не верила, но изо всех сил старалась понять.

– Ой, Мелка, – вздохнула она под утро, когда пустая бутылка валялась под столом, а мы сонными глазами мрачно встречали преувеличенно-бодрое утреннее солнышко, – как я тебе завидую…

– Завидуешь? – удивилась я. – Чему, интересно? Разлуке с любимым? Или тоске в душе?

– Глупая ты, – оборвала меня подруга. – Любви завидую, чувствам, словно в романе. Приключениям завидую. Ты хоть понимаешь, что была там, где никто не был? Видела другой мир, о чем люди только мечтают, пытаются хоть во сне прикоснуться к чему-то не столь обыденному?

– Не понимаю, – хмыкнула я. – Точнее, мозгами все понимаю, а вот сердце завидует как раз тебе. Что ты спокойно живешь, знать не зная об этих самых гипотетических других мирах, о любви ненормальной к существу, похожему на тебя лишь отдаленно. Хорошо, хоть в валла не угораздило влюбиться, тьфу, страсти какие!

– Ну, давай друг другу завидовать, – расхохоталась Леля. – С обоюдного разрешения.

На том и порешили, и с тех пор все делали вместе, Лелька даже хотела перебраться ко мне из общежития, да подвернулась квартирка недорогая рядом со строящимся зданием, которое в будущем и стало нашей школой танцев. Контора, строящая его, развалилась – партнеры не поделили что-то между собой, а Леля, как всегда, оказалась в нужное время в нужном месте, не побоялась за строительство взяться, хоть и не знала на тот момент об этом ничего. Но риск оправдался, здание окупилось через четыре года и в этом мы даже вышли на хорошую прибыль. Леля честно поделила деньги пополам. Я было отбрыкивалась: с тех пор, как меня лихим желанием Хранителя занесло в Кеприю, деньги перестали для меня что-то значить. Есть чего носить, есть чего поесть, а танцевать меня теперь везде бесплатно пускают, поскольку все уже свои. Но Леля была непреклонна, почему-то считая, что именно я помогла сбыться ее амбициозным планам.

Вздохнув: что-то тренировки не получается, мысли уводят в прошлое, я закинула треники обратно в куст, стянула шапочку и засобиралась в школу. Солнышко тем временем поднялось уже довольно высоко, и летняя удушливая жара набирала силу, так что курточка отправилась в рюкзак. Я достала кепку и резинку: сделала хвост, чтобы не было жарко от распущенных волос, закинула яркий розовый рюкзачок за спину и, надвинув кепку пониже на лоб, отправилась по дороге пешком, поскольку маршруток здесь немного, ждать, возможно, придется долго, а пройтись всегда веселее.

Позади отчаянно засигналила машина. Оглянувшись, я увидела знакомых, которые тоже иногда приезжали сюда паи покрутить. Оказывается, они ехали в город, но решили завернуть на полянку. Узнав, что я тоже возвращаюсь, друзья решили отложить тренировку и подвезли меня прямо до школы.

Пришлось самой отпирать дверь, больше похожую на металлический сейф: все еще было очень рано, даже Лелька не пришла. Справившись с упрямой дверью, я направилась к себе в кабинет. Зачем мне кабинет, я и сама не знала, но Леля уверенным тоном заявила, что положено. Куда положено, не сказала, зато провела меня в махонькую комнатушку, где невозможно танцевать или крутить паи. И сказала, чтобы я иногда занималась чем-нибудь еще просто так, для разнообразия. Я долго пыталась приспособить кабинет под склад многочисленных сценических костюмов, ибо терпеть не могла копаться среди чужих вещей в поисках своего, помятого многими копающимися до меня. И это если не брать в расчет запах, стоящий там: тошнотворная смесь пота, ведь выступление только со стороны смотрится легким, да табака, поскольку выступать часто приходилось и на корпоративах. Пока Леля не взбесилась и не выделила еще одну комнату под мой личный гардероб, где я тщательно проветривала каждый костюм, прежде чем повесить его к остальным.

И вот тогда, долгими обеденными перерывами, когда зал был занят, а больше делать нечего, я вдруг неожиданно для себя стала рисовать. Это после того, как зареклась навечно брать в руки карандаш, с трудом окончив художественную школу. С трудом, поскольку мне было абсолютно неинтересно рисовать скучные мятые самовары и восковые потрескавшиеся яблоки. А мои рисунки на вольные темы чопорный старичок, учивший нас, всерьез не воспринимал.

И вот теперь, когда я на столе обнаружила пачку бумаги и канцелярские принадлежности, руки от скуки сами вывели первую загогулину. Я вошла в свою обитель: теперь я могла сказать, что это моя комната. Стены сплошь увешаны рисунками, большинство из которых представляли собой загадочные пейзажи Кеприи. Некоторые давали представление о народах, населяющих этот веселый мир.

Я опустилась в мягкое вращающееся кресло, поприветствовавшее меня жалостливым скрипом, и карандаш словно сам собой скользнул в ладонь. Синий, конечно же. Я никогда не вывешивала на стены его. И вообще, тщательно прятала каждый портрет, хотя именно их рисовала чаще всего.

Длинное узкое лицо с почти квадратным подбородком, четко очерченные скулы и озорные ямочки на щеках. Как у ребенка. Тонкий длинный нос с маленькими ноздрями, какие рисуют в иллюстрациях про Древнюю Грецию. Высокий гладкий лоб, копна длинных черных волос. Глаза я всегда оставляла напоследок: миндалевидные, опушенные густыми черными ресницами. Интересно, мне даже не с чем сравнить эти прекрасные и удивительные глаза. Может, только с янтарем. Той редкой его разновидностью, внутри которой сияет множество искорок, скрывая собой прозрачность красновато-оранжевого камня.

Интересно даже, каким он видит мир через эту природную призму. Схожи ли наши версии? Может, он ощущает цвета, как совершенно иные? Или различает больше оттенков. Видит ли он далеко или может видеть сквозь преграду? Я так мало знаю о жителях Кеприи. Мое путешествие больше похоже на стремительную сказку… нет, скорее, на китайский фильм. Это у них любимый конец: «и все они умерли».

– Ну и урод, – фыркнула невесть откуда появившаяся Леля, заглядывая через плечо. – Это тот злодей, что соблазнил Хранителя и хотел бросить бедняжку?

– Ты все перепутала, – чуть улыбнулась я. – Но соблазнитель еще тот…

– А, – хлопнула себя по лбу подруга. – Это твой квака!

– Это не цвак, – покачала я головой, делая ударение на правильности названии расы. – И вообще, тебя поставили подслушивать, а ты подглядываешь! Кстати, поздравляю, – весело добавила я, шутливо щелкая Лелю в нос. – Сегодня ровно пять лет, как ты меня напоила коньяком до поросячьего визга.

– Пять лет? – ужаснулась девушка и виновато покачала головой. – Непорядок, надо исправляться, а то на старости лет решу, что жизнь прожита зря – напоила Мелку всего только один раз! Короче, надо это дело отметить, благо есть на что. Так что сегодня никакой работы…

– Не получится, – хмыкнула я. – Ты же сама вчера до потери пульса визжала, что приезжает мэр и нужно нечто интеллектуальное, как раз в моем стиле.

– Ах да, – поморщилась Леля. – Эх, в кои веки решишь расслабиться… так собственно и расслабимся! Прямо там и отметим это дело. Все равно государев человек сбежит с вечеринки быстро, как всегда. А мы к оставшимся присоединимся.

– На халяву, – поддакнула я, подмигнув. – Нужда прошла, а привычки остались.

– Заметь, – приосанилась стройная женщина в брендовом костюмчике. – Полезные привычки: опять-таки, экономия! Ну что, согласна?

– Ладно, – безразлично пожала я плечами. – Пить, так пить…

– Сказал котенок, когда понесли его топить, – рассмеялась Леля, сдернув с меня кепку.

Ох, я даже забыла головной убор снять, хотя подругу это не удивило: Леля привыкла еще не к таким чудачествам. Она медленно стянула резинку, распуская пепельный шелк волос:

– Поверить не могу, как они выросли за это время, – восхищенно произнесла Леля. – Уже Жозефину Павловну переросли! Красота! Зачем ты такую роскошь постоянно в хвост прячешь?

– А ты попробуй походить в парике подобной длины пару летних дней – узнаешь, – буркнула я, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза: всегда любила, когда мне причесывают мою гриву. – Вот цваки, название которых ты до сих пор запомнить не можешь, решают этот вопрос радикально. И, оцени, пришлось от принца прекрасного отказаться ради сохранения шевелюры!

– Ценю, – рассмеялась Леля и взяла в руки костяную расческу.

Ту самую, которую я случайно стырила в свой первый визит, вместе с шелковым платьем. Второй прошел менее продуктивно: мне достался лишь рваный плащ Роже. Хранитель не дала времени даже исподнее одеть. Хорошо, хоть в дом закинули, а то хороша бы я была в таком виде, допустим, посреди леса: бедные грибники бы за сексуальную маньячку приняли.

– Эх, пропал в тебе художник, – тяжело вздохнула Леля, проводя гребнем по волосам.

– Так это ты его сейчас ищешь? – усмехнулась я. – Теперь понятно, кто там все это время шебуршился… не дергайся – шучу я. Никто во мне не пропал, художник из меня так себе. Это просто от безысходности я вновь взялась за карандаши. Подожди, пройдет еще годик, за масляные краски возьмусь – все отсюда сбежите. Запашок там… мечта токсикомана! Сколько натикало унов?

– Через полчаса занятие, – посмотрела Леля на маленькие изящные часы, не проявляя удивления: она привыкла, что я произношу много незнакомых слов, и просто угадывала значение.

– Тогда возвращай мне хвост, пойду им покручу, – потянулась я. – Разогреюсь перед занятием да подумаю, чего бы такого высокоинтеллектуального выдать вечером.

Махнув рукой Леле, задумчиво разглядывающей рисунки, я быстро сбежала по ступенькам и ворвалась в прохладный зал. Жалюзи поднимать не стала – солнце слишком быстро нагреет воздух, а так кондиционер попозже включим. Мы еще не привыкли, что можно теперь не экономить, права Леля. Включив свет, проскользнула в тренерскую, переодеться.

Натянув эластичный топ и любимые штаны-мотню, вышла в зал. Включив медитативную музыку погромче, позволила телу совершать движения, какие оно само захочет, полностью освободив разум от мыслей. Динамическая медитация, продолжающаяся примерно минут пятнадцать, прекрасно подготавливала тело и мозги к серьезным нагрузкам и позволяла отвлечься от всех проблем. Завершила разминку несколькими любимыми асанами. Начал потихоньку подтягиваться народ, а йога любит тишину, поэтому я закруглилась и включила музыку поритмичнее. Проверено: слыша попсу, девочки и переодеваются быстрее, и в более веселом настроении приступают к работе. День обещал быть весьма суматошным.

В семь я почувствовала, что немного притомилась, а вечером предстояло выступление. Домой отдохнуть вырваться не удалось, поэтому придется восстанавливать силы так, без любимого дивана. Махнув на прощание девочкам из танцкласса, я поплелась в свой кабинет. Коврик для йоги умещался где угодно, так что за полчаса при закрытых дверях и берушах в ушах я становилась практически новым человеком, способным танцевать всю ночь без передышки.

Так что примерно за четверть до восьми часов я была уже в форме. Вынув беруши, услышала, что в дверь отчаянно ломятся, и, видимо, давно. Я спокойно поднялась, стараясь не расплескать равновесие, и открыла дверь. В комнату влетела Леля с вытаращенными глазами. От эмоций, бушующих в маленькой женщине, со стен повалились белые листы.

– И незачем так орать, – сказала я подруге. – Успеем, как всегда.

– Да ты что! Выход в девять, а надо еще одеться, накраситься, распорядиться с музыкой, сама знаешь, как нелегко объяснить ди-джею то, что от него требуется… – Леля металась по комнате в панике. – А еще надо девочек настроить, они сегодня новый танец показывают, волнуются…

– А еще надо доехать, – намекая на время, поддакнула я. – Да не переживай ты так, все будет в лучшем виде, как всегда. Я за костюмом, а ты девочек обзвони. Кто нас сегодня повезет? Мы же собирались отметить, так что ты за руль, надеюсь, не полезешь?

– О! – схватилась за голову Леля. – Точно! Надо еще и с машиной договариваться…

Оставив подругу улаживать организаторские вопросы, я торопливо спустилась в костюмерную, поскольку за весь день так и не подумала, какой бы танец показать сегодня. Я вошла в длинное узкое помещение. Не представляю, в каких целях можно было бы использовать еще эту комнату, но под костюмерную она подходила идеально: оставалось только протянуть между двух стен штангу, на которую нанизались вешалки с костюмами. Внизу стояла обувь. На широком подоконнике я расположила сценическую косметику, накладные ресницы, парики, большую вазу с бижутерией и увеличительное зеркало на ножке.

Пока Леля сейчас договаривается со всеми, я сразу надену костюм и приведу себя в надлежащий вид, чтобы быть готовой выступить, поскольку всегда есть какие-то проблемы, задержки. А оставаться незаметной до выступления мне поможет залатанный черный плащ Роже. Я осторожно прикоснулась к чуть мерцающей ткани: на ощупь она была прохладной, хотя грела даже в тридцатиградусный мороз – проверено на практике.

Теперь я знала, что буду танцевать. Этот номер родился из моего измученного сердца. Всю боль потери, всю невостребованную страсть я вложила в этот танец. Я стянула с вешалки комбинезон из биэластичной ткани и, спешно скинув тренировочные шаровары, натянула костюм. Большое, почти во всю стену костюмерной, зеркало отразило худощавую девушку с грустными голубыми глазами, чье тело было охвачено бушующим пламенем.