Помоги проекту - поделись книгой:
Джинны пятой стихии
© Синякин С. Н., составление, 2017
© ГБУК «Издатель», оформление, 2017
Художественные произведения
Евгений Лукин
Понерополь
1. Арина
«За пропаганду правды и добра — ответишь!»
На проседающих ногах Влас Чубарин подобрался поближе к синей эмалированной табличке, укреплённой на одиноко торчащем из асфальта полосатом штыре, и, не веря, перечёл грозное предупреждение. Нет, на чью-либо дурацкую шутку это совсем не походило. Явно заводская работа, в единственном экземпляре такое не изготавливают. Влас взглянул на основание штыря. Увиденное его не обрадовало: складывалось впечатление, что железку с табличкой установили ещё до того, как положили асфальт. Вновь возвёл очумелые глаза к тёмно-синему эмалированному прямоугольнику. Под основной надписью белела другая — помельче: «Отсутствие закона не освобождает от ответственности».
Резко обернулся, высматривая автобус, из которого его, бесцеремонно растолкав, высадили несколько минут назад, но того уже не было. Успел отъехать.
События вчерашнего вечера обнажались в памяти нехотя, как бы стыдясь самих себя. Родители увеялись на недельку в Пловдив, и одуревший от восхитительного чувства свободы Влас не нашел ничего лучшего, как учинить на опустевшей территории дружескую попойку. Впрочем, начиналось всё довольно прилично, даже интеллигентно. Спорили, правда, яростно, но только о высоком. — Да любое государство — от дьявола! — упорствовал Влас. — Обоснуй! — запальчиво требовал Павлик. — Мамой клянусь! — подсказывал смешливый Сашок. Приведенная Павликом девица скучала и налегала на коньяк.
— Да иди ты! — отмахнувшись от зубоскала, Влас повернулся к Павлику. — Доказать? Запросто! Третье искушение дьяволово! А? Когда дьявол Христу предлагал все царства и славу их… Поклонись, говорит, мне — и всё твоё будет! — Ну? — Что ну? Если предлагал, значит, чьи они, царства? — Да, может, он чужое предлагал! Нашёл кому верить! — Чужое — в смысле Божье? — Ну да… — А почему тогда Христос его не уличил? Сказал бы: «Что ж ты, козёл, чужое мне впариваешь? Это Отцу Моему принадлежит, а не тебе!»
— Н-ну… — Павлик замялся.
— Так он Ему какие царства впаривал? — пришёл на выручку Сашок. — Языческие!
— О! — воспрял Павлик. — Точно… Других тогда и не было!
Злорадно осклабившись, Влас вкусил коньяку и снял наручные часы (мешали жестикулировать).
— Так… Языческие… А чем языческое государство отличается от христианского? — И, не давая оппоненту вставить хотя бы слово: — Наверное, тем же, чем язычник от христианина? Так?
Павлик призадумался. Нутром он чуял грядущий подвох, но в чём этот подвох заключается, пока ещё не уловил.
— М-м… Ну допустим!
— Значит, христианским называется такое государство, которое живёт по Христу… Согласен? Та-ак… «Не убий!» А у каждой державы — армия! «Не укради!» А у каждой державы — наложка…
— Ну, налоги — это скорее вымогательство, чем кража, — недовольно заметил Павлик.
— Хорошо, пускай вымогательство… Дальше! «Не лжесвидетельствуй!» А политика? А пиар? А дипломатия? Врут и не краснеют!.. Что там ещё осталось? «Возлюби ближнего, как самого себя»? Ну покажи мне одну такую страну, чтобы возлюбила… Да хотя бы союзников своих! Но так же, как себя! А? Во-от… Стало быть, нет на свете христианских государств. Нет и не было! Называются христианскими, а по жизни — языческие… То есть от дьявола!
— А «не прелюбодействуй»? — с нездоровым интересом осведомился Сашок.
Девица очнулась, зрачки её открывшихся глаз расширились. Видимо, пыталась представить прелюбодеяние в межгосударственном масштабе.
— Да! Не прелюбодействуй и чти отца с матерью! Вот эти две заповеди, согласен, ни одна страна никогда не нарушит. Потому что не сумеет при всём желании. Отца-матери нет, гениталий — тоже…
— А Президент?
— В смысле — отец народа?
— Нет, во втором смысле…
И как могла столь глубокая, отчасти даже богословская полемика перейти после третьей бутылки в безобразную, бессмысленную драку?
Очнулся Влас под креслом. Подбородок саднило. Пышущий лоб овевало прохладой из окна, наполовину вывернутого из стены. Пол был покрыт скрипучим стеклянным крошевом, в которое обратились фужеры, тарелки, щегольские очки Павлика и наручные часы самого Власа. Голый стол пребывал в стоячем положении, но чувствовалось, что на ноги его подняли относительно недавно. По тёмной полированной столешнице пролегала ослепительная царапина.
И никого. Надо полагать, опомнились, ужаснулись содеянному — и бежали.
Но что такое был их ужас по сравнению с ужасом самого Власа, не в пример безбатюшным государствам панически чтившего отца и мать! Представив на секунду возвращение родителей из Пловдива, грешный отпрыск опять впал в беспамятство и выпал из него уже в тёмном гулком переулке, ведущем прямиком к сусловскому автовокзалу.
Дальнейшее восстановить не удалось.
Наверное, купил билет до Баклужино.
Влас Чубарин замычал и, открыв глаза, вновь увидел всё ту же устрашающую табличку. Не могло быть в Баклужино таких табличек! Такие таблички могли быть только в… Страшное слово вертелось в мозгу, но Влас не решался произнести его даже про себя.
Нетвёрдым шагом он вышел из-под огромного навеса, обрешёченного с изнанки чудовищными металлическими балками на столь же чудовищных болтах, и запрокинул страдальчески сморщенное лицо. По краю козырька выстроились богатырские объёмные буквы. То самое слово, которое он не осмеливался выговорить.
ПОНЕРОПОЛЬ.
Обмяк — и торопливо заковылял в сторону кассы.
— Сусловскими принимаете? — сиплым преступным голосом осведомился он.
— Да хоть тугриками, — последовал равнодушный ответ.
— А когда следующий на Баклужино?
Юная кассирша вскинула голову и уставилась на Власа.
— Привет! — сказала она. — Ты откуда такой?
Тот внутренне напрягся, с мукой припоминая, не было ли в последнее время какого-нибудь международного конфликта. Наверное, не было, раз автобусы ходят…
— Да вот… из Суслова…
— Второгодник… — с нежностью вымолвила она. — Ты географию в школе учил вообще? Отсюда в Баклужино — только через Лыцк, а они границу ещё год назад закрыли. Это тебе обратно надо. — Постучала по клавишам, бросила взгляд на монитор. — Есть места на шестичасовой. Берёшь?
Влас поспешно сунул руку в карман — и обомлел, не обнаружив там бумажника.
— Я подумаю… — ещё более сипло выдавил он и, отойдя на пяток шагов, проверил всё, что можно было проверить. Нету.
Украден. Ясное дело, украден. В Понерополе — да чтоб не украли? Поскуливая чуть ли не вслух — от отчаяния и от головной боли, Влас шаткой поступью пустился в обратный путь, к полосатому штырю с синей эмалированной табличкой. Обогнул бетонную опору — и не поверил глазам: бумажник преспокойно лежал на асфальте, никем пока не присвоенный. Правда, в нескольких метрах от него стояли двое местных и с презрительным видом поглядывали на оброненную вещь.
Ускорив шаг, насколько это было в его силах, Влас достиг едва не утраченной собственности, но нагнулся над нею слишком резко — в голову вступило, перед глазами заклубилась мгла, так что пальцы бедолага смыкал уже на ощупь. Превозмогая дурноту, медленно выпрямился. Мгла потихоньку рассеялась, снова явив злорадные физии обоих аборигенов. Один — сухощавый, пожилой, в мятых летних брюках и рубашке навыпуск. Правая кисть у него отсутствовала — ручонка завершалась лаконичным глянцевым скруглением. Второй — помоложе, покрепче: покатый лоб, плавно переходящий в затылок, ухватистые лапы (полный комплект), тенниска набита мускулами, как мешок картошкой. Возможно, отец и сын.
Оба, не скрывая ехидства, смотрели на Власа и, казалось, что-то предвкушали.
— Это моё… — пояснил он на всякий случай.
— Твоё-твоё… — ласково покивал пожилой.
Тот, что помоложе, гнусно ухмыльнулся.
Заподозрив неладное, Влас открыл бумажник. Деньги были на месте. Пересчитывать не стал. Испытывая сильнейшую неловкость, отправил бумажник в карман, опять взглянул на странную парочку и заметил, что лица обоих помаленьку утрачивают выражение превосходства, мало того, проступает на них беспокойство, даже растерянность. Заморгали, заозирались…
— Правда, что ль, его? — спросил молодой.
Непонимающе уставились друг на друга, затем на Власа — теперь уже с обидой и злобным изумлением.
— Ну я-то ладно, а ты-то… — недоумевая, выговорил тот, что с культяпкой.
— А что я? — вскинулся молодой. — Лежит на виду! Думал: нарочно…
Внезапно тот, что с культяпкой, уставился поверх плеча Власа, морщинистое лицо исказилось.
— Салочка! — сипло выдохнул инвалид.
Оба кинулись наутёк. Влас испуганно обернулся и вновь пережил приступ дурноты. Асфальтовое пространство дрогнуло, подёрнулось мутью. Что именно испугало аборигенов, осталось неизвестным. Вокзальный динамик оглушительно сыграл первые такты «Мурки», и женский голос объявил о скором отправлении очередного автобуса на Гоблино.
Вернувшись к стеклянному оконцу кассы, Влас обнаружил, что весёлая девчушка, обозвавшая его второгодником, сдаёт смену напарнице, надменной пергаментной особе предпенсионного возраста. Почему-то бросилось в глаза, что правая рука особы облачена в чёрную кожаную перчатку и что делá особа принимает одной левой. Протез? Странно… Не слишком ли много калек для одного автовокзала?
При виде Власа молоденькая кассирша заулыбалась и послала ему сквозь стекло не то приветственный, не то предостерегающий знак, словно бы потрогала кончиками растопыренных пальцев невидимую стену. Чубарин не понял. Кажется, ему не советовали приобретать билет.
Поколебавшись, отступил в сторонку. Через несколько минут появилась сдавшая смену девчушка. Подошла вплотную, оглядела бесцеремонно.
— Ну ясно, короче! — торжествующе объявила она. — Назюзюкался и влез не в тот автобус! А хорошо они с бумажником… Я аж залюбовалась…
— Билеты кончились?.. — обречённо спросил Влас.
— Да отправлю я тебя, отправлю! Чего переживаешь?
Влас взялся за горячий лоб, сглотнул. Мышление отказывало.
— Поняла, — весело сообщила кассирша. — Сейчас вылечим.
Подхватила под руку — и они куда-то пошли. Шли довольно долго. Пересекли площадь, где на невысоком пьедестале стоял некто бронзовый, слегка позеленевший, в античных доспехах. Из поясняющей надписи в одурманенном мозгу оттиснулись всего два слова: «основатель» и «Македонский». Потом возник скверик с фонтаном. Наконец Влас был усажен за столик в летнем кафе и на удивление быстро обслужен.
— Залпом! — скомандовала девчушка. — И закусывай давай!
Жизнь возвращалась. Целительный ветерок потрагивал лицо, поигрывал листвой вязов. За низкой вычурной оградой пролегала неширокая улица. На противоположной её стороне в разрыве между кронами виднелся треугольный фронтон не то музея, не то театрика. В центре фронтона белел овечий профиль Пушкина, а под ним — две постепенно проясняющиеся строки:
— Ну как? — с пониманием спросила кассирша. — Ожил? Или ещё заказать?
Влас осознал, что ведёт себя неприлично, и, сделав над собой усилие, перенёс взгляд с надписи на свою спасительницу. Мордашка у спасительницы была ничего, обаятельная, хотя и несколько скуластая. Степная.
— Спасибо, достаточно…
— Тебя как зовут?
— Влас. А тебя?
— Арина. Ты закусывай…
Улыбка у неё была — до ушей.
Само по себе воскрешение — никто не спорит — процесс приятный, если бы не одно прискорбное обстоятельство: вместе с жизнью возвращаются и проблемы. Разгромленная квартира, гнев вернувшихся из Пловдива родителей, нелепое бегство в зловещий таинственный Понерополь…
Влас отодвинул пластиковую тарелку и пригорюнился, заново осознавая все свои беды.
Арина вгляделась в его лицо и, полуобернувшись к стойке, вскинула указательный палец:
— Повторить!
Это было мудрое решение. В результате ощущение бытия осталось, а проблемы временно отступили. По крайней мере, домашние.
— Слушай… — Влас оглянулся, понизил голос. — А эта табличка на автовокзале…
Вздёрнула брови:
— Что за табличка? Почему не помню?
— Ну там… за пропаганду правды и добра… ответишь…
— А, эта… Да их у нас двенадцать штук! По числу платформ.
Влас помрачнел.
— А как ответишь?
— Не знаю. Никак, наверное…
— Почему никак?
Поделиться книгой: