Тот нехотя поднялся и, равнодушно пожав плечами, пошел вслед за Люсиным.

Веселая, покрашенная бледно-желтой эмульсионной краской администраторская после сумрака холла буквально слепила глаза. Дождь уже прошел. За окном сверкало свежее ярко-синее небо. В солнечных бездонных лужах купались взъерошенные голуби. Все блестело и переливалось. Откуда-то сверху еще срывались тяжелые, напитанные светом капли.

Люсин приоткрыл форточку. В комнату влетел влажный ветер. Шурша, заколыхался на стене отклеившийся рекламный плакат компании «Эйр-Индия» с темнолицым белозубым сикхом в зеленом тюрбане.

— У вас есть с собой какие-нибудь документы? — спросил вдруг Люсин.

Парень весело похлопал себя по брючным карманам и развел руками.

— Не держу. Не предусмотрел допроса. Виноват.

— Фамилия?

— Вы сперва скажите, что я такого сделал предосудительного или незаконного? На каком основании вы учиняете мне допрос?

— Я же все вам объяснил, дорогой товарищ. — Люсин закрыл форточку. — Человек пропал, его надо найти. Только поэтому мы с вами здесь и встретились.

— Но вы же допрашиваете меня!

— Правильно, допрашиваю. Но в качестве свидетеля. Если бы у вас оказался при себе паспорт, я бы просто выписал оттуда все необходимые данные. Таков порядок. Свидетель — лицо юридическое, и нужно установить его личность.

— У меня нет документов.

— Знаю. Вы уже говорили мне это. Поэтому я и спрашиваю вашу фамилию.

— И вы поверите мне на слово? — усмехнулся парень.

— Отчего же не поверить? — удивился Люсин. — Поверю. Вы скажете, я позвоню, проверю, и мы вместе с вами съездим к вам домой за документами.

— Ах вот как!

— Ну да! А как же еще? — Люсин опять удивленно выпятил нижнюю губу.

— А звонить-то тогда зачем?

— А это, — Люсин заговорщически подмигнул, — чтобы не пришлось лишний раз съездить совсем в другой конец города и по другому адресу. Бывают, знаете ли, такие простаки, что вместо своей фамилии называют чужую.

— Неужели бывают? — Парень сокрушенно покачал головой. — Действительно, простаки. Их небось не предупреждают, что будут звонить и проверять, а потом все равно возьмут да поедут к ним на дом. Нелогично как-то получается. Если уж ехать, то зачем звонить? Себя зачем утруждать?

— Ну ладно. — Люсин зевнул, прикрыв ладонью рот. — Уговорил. Звонить не будем. Время дорого. Фамилия, имя, отчество, адрес? — Он достал блокнот.

— Михайлов Виктор Михайлович. Малая Бронная, семнадцать, квартира шесть.

— Где работаете?

— Нигде.

— Как так?

— Я нигде официально не числюсь.

— А неофициально?

— Художник.

— Ну вот, а говорите, что нигде не работаете. Работаете, значит. В мастерской работаете, дома.

— Для вас же если не член МОСХа, так уже и не художник вовсе, а почти тунеядец.

— Для кого — для меня? — Люсин ткнул себя в грудь.

— Ну, может, не для вас лично, а так… вообще.

— Ну, напрасно это вы, Виктор Михайлович. У меня друг есть, писатель. Хороший, настоящий писатель, хотя и не член союза. Но будет, конечно, в союзе, обязательно будет… У вас дома телефон есть?

— Нет. А зачем вам?

— Да все за тем же. Больно уж не хочется мне ехать с вами за паспортом. Человек вы нервный, раздражительный. Вместо того чтобы помочь мне найти пропавшего иностранца, вы… К чему это все, Виктор Михайлович?

— Скажите мне, я обязан быть этим — как его? — свидетелем?

— Обязаны, товарищ Михайлов. А когда я вызову к себе или, если для вас это более удобно, нанесу вам визит, то попрошу подписаться, что вы уведомлены об ответственности по закону за дачу ложных показаний.

— Я? Уведомлен?

— Ну разумеется! Я ведь обязан буду уведомить вас.

— Сейчас, значит, составлять протокол не будете?

— К сожалению, бланков не захватил. Вы давно знаете этого человека?

— Недавно. Случайно познакомились.

— Где, если не секрет?

— Какой же тут секрет, если я обязан по закону? В магазине с ним разговорился, в антикварном, на Арбате. Между прочим, имейте в виду: я только сейчас от вас узнал, что этот субъект иностранец!

— А фамилия?

— Мало ли у нас людей с нерусскими фамилиями? Может, он из Прибалтики?

— Резонно. Но все это к делу отношения не имеет. Он что, картину у вас хотел купить?

— Можно сказать, что и картину, — усмехнулся Михайлов. — Во всяком случае, в этом роде.

— Вы-то сами картины пишете?

— Я, знаете ли, больше реставратор. Но и пишу, конечно, немного, для себя.

— Он у вас уже что-нибудь приобрел?

— Так, одну штучку. Пустячок.

— Платил советскими деньгами?

— Я же сказал вам, что принял его за нашего? А с валютой никогда дела не имел.

— Понимаю! — кивнул Люсин. — Сколько вы взяли с него за рублевскую «Троицу»?

— Ух ты! Не в бровь, а в глаз, товарищ начальник! Все ищете!

— Да нет, Виктор Михайлович, к сожалению, не все.

— Это он сам вам об иконе сказал, или своим умом дошли? Дедуктивным, так сказать, методом?

— Я охотно отвечу на ваши вопросы, но сначала все же позвольте спрашивать мне. Сколько вы получили за икону?

— Пятьсот.

— Это за рублевскую-то школу?

— Она такая же рублевская, как… — Силясь найти сравнение, он пошевелил пальцами, словно раздавал карты. — Это старая, безнадежно испорченная доска, вновь расписанная в девятнадцатом веке. Цена-то от силы ей рублей семьдесят. Ну, сто!

— Сознательно, значит, обманули покупателя?

— Обманул? И не думал. Она ему понравилась, я назвал цену, а он взял. Все законно.

— Выходит, он сам обманулся? По неопытности?

— Не думаю. Рублевская школа потянула бы как минимум еще на два нолика. Эта же штучка вполне качественная, редкая. Где ее достанешь? Тут и переплатить не грех. И тем более, вы говорите, что он иностранец. У них там она столько и потянет, да еще в долларах. Прямой смысл был ему купить.

— А вывезти?

— Это уж его дело. Я не знал, что он иностранец.

— Когда вы с ним познакомились?

— В понедельник.

— Где передали икону?

— У меня дома, на другой день.

«То есть во вторник, а в среду он уже не вернулся ночевать в свой номер. Так-то вот…»

— Кто-нибудь еще знал об этом?

— О чем это вы?

— Я имею в виду, знал ли кто-нибудь, что этот человек купил у вас за пятьсот рублей, как вы говорите, копию рублевской «Троицы»?

— Не думаю. Я-то, во всяком случае, никому ничего не рассказывал, но за иностранца, конечно, не поручусь.

— А если бы кто-то случайно узнал про это и, не будучи, конечно, осведомлен, что икона на самом деле представляет собой всего лишь копию, сделанную в прошлом веке, попытался ею завладеть?.. Улавливаете ли мою мысль?

— Тюкнул иностранца, чтобы присвоить ее?

— Ну, необязательно это… — поморщился Люсин, — но примерно. Возможно такое?

— Вам виднее, — пожал плечами Михайлов. — Скажу только, что и за меньшее убивают.

— Что вы имеете в виду?

— А вон таксиста позавчера какая-то сволочь по голове трахнула. Мне нынче шеф все рассказал, пока сюда в гостиницу вез. У него всего выручки-то семь рублей было, как потом по счетчику определили. А тут икона, за которую полкуска плачено, а она, может, куда больше стоит… Могли соблазниться…

— Не подозреваете — кто?

— Кто ж его знает, с кем он тут познакомился?

— А с вами как?

— Да разговорился я с ним, на свою беду, в комиссионке. Там три миниатюрки продавались на финифти: «Преподобный Серафим», «Сергий Радонежский» и «Нечаянная Радость» — всего сто рублей. Он их в лупу разглядывал, сомневался насчет трещин. Финифть, конечно, дело верное, чистый восемнадцатый век. Я ему и посоветовал купить. Он уже и чек велел выписывать, да махнул вдруг рукой и сказал, что возьмет одного Будду — он еще и Будду там присмотрел, — потому, как хочет настоящую, писанную на доске икону и, по возможности, древнюю. Ему, конечно, идола завернули и говорят, что иконами не торгуют! Тут я сказал, что зря он миниатюры не купил, долго они на прилавке не пролежат. Я как в воду глядел, потому что в среду их уже не было. Будь у меня тогда деньги — я бы сам их купил. Одним словом, вышли мы из магазина вместе, разговорились, я и пригласил его к себе кое-что поглядеть — не для продажи, конечно, тогда я об этом и не думал.

— У вас много икон?

— Нет, не очень… Случайно попадаются, конечно, я же реставратор.

— Ваши иконы, Виктор Михайлович, меня не волнуют, — заверил его Люсин, — собирайте себе на здоровье, дарите их или там продавайте, если это не нарушает закона. Меня только иностранец интересует. Он что, сам предложил вам продать ему икону?

— Конечно, сам! Он сразу на нее глаз положил. «Подлинник?» — спрашивает.

— А вы?

— А что я? Я говорю: «Подлинник, хотя и не рублевской школы». Разве не правду сказал? Он же спрашивает: «А время приблизительно то же?» — «Ну, — сказал ему я, — время точно установить не удалось». Он тут же полез за бумажником и спросил: «Сколько?» Я назвал ему цену, он без звука отдал. Вот так…

— Вы говорите, он в тот день приобрел в магазине Будду?

— Да, в понедельник.

— Не сможете ли описать мне его?

— Отчего же? Бронзовый, со стершейся позолотой. Страшный такой. Волосы — как пламя, пузатый, с натуралистическими подробностями.

«Он самый и есть. Надо будет позвонить — справиться, когда продали».

Люсин сделал в блокноте пометку, потер лоб, сморщившись, помолчал с минуту, потом спрятал свои записи и сказал:

— Ладно, товарищ Михайлов. Спасибо за информацию. На сегодня, думаю, все. Простите, что отнял у вас, — он взглянул на часы, — двадцать пять минут. Вы сейчас куда?