Живая душа

Живая душа

ПОВЕСТИ

ИВАН-ЧАЙ С БЕЛЫМИ ЦВЕТАМИ

На лабазе — дощатом помосте, спрятанном в густых ветках сосны, — сидеть было неудобно. Казнь египетская: шевельнуться нельзя, кашлянуть нельзя, даже комаров, облепляющих лицо, отогнать нельзя. Хорошо еще, Александр взял у жены платок и повязал им голову — хоть лоб, шея и уши закрыты. А то бы не вытерпеть. Надо иметь дубленую шкуру, чтоб охотиться таким вот старинным способом — «на засидке». Да и кто теперь так охотится?

В последние годы волков били с вертолета. Быстро, удобно. Когда почти всех выбили, вдруг обнаружилось, что волк — тоже полезный зверь. Сейчас уцелевших «серых разбойников» пересчитывают, оберегают от полного уничтожения. И, наверно, Александру еще предстоит объяснение с каким-нибудь охотинспектором — почему, дескать, самовольничаешь? Но жизнь всегда сложнее правил, для нее придуманных. Прежде Александр не охотился на волков, хоть за каждую голову, даже щенячью, полагалась премия, а вот сейчас, когда премии не будет, а скорее всего будут неприятности, Александр отправился на охоту. И ждет своего волка.

Ночной ветер, постепенно менявший направление, стих. Около часа продержится безветрие, серенький дымноватый воздух замрет, как стоячая вода. Потом, на переломе к рассвету, появится утренний ветерок. Он потянет вон оттуда, со стороны леса. И волк, выйдя к опушке, не сможет учуять человеческого запаха, не заметит охотника.

Он опытен, этот уже дряхлеющий зверь с великолепной громадной башкой, сухими лапами и нежной, как иней, сединой на загривке. Он опытен, осторожен, хитер, и если бы не его странная, непонятная жадность, он бы спокойно дожил свой век.

Черт его дернул полезть за легкой добычей. В лесу еще достаточно и зайцев, и лосей, и отяжелевших от сытного осеннего корма тетеревов. Мог бы не сталкиваться с людьми. Мог бы сообразить, что на его хитрость люди ответят своей хитростью.

В первый раз Александр даже не успел его увидеть. И коровы его не почуяли — мирно бродили по низкорослому ельнику, лакомясь грибами. Заворачивая стадо к дому, Александр вышел на топкую моховую поляну и не сразу понял, отчего рыжая телка лежит на боку среди ярко-зеленых кочек. Лежит неловко, заломив голову, не двигаясь. Горло у нее было распорото, вырвано кусками; еще теплая, парная кровь стекала в мох и исчезала в нем, не пачкая резные стебельки.

Александр сорвал с плеча ружье, выстрелил в воздух. И еще выстрелил, и еще. Волк должен был испугаться этих выстрелов. Он был где-то неподалеку — бесплотная серая тень за стволами, — и он должен был испугаться, осесть на лапы от страха, а потом стремительно кинуться прочь от опасного места. Волки никогда не охотятся вблизи своего логова, Александр знал это. И рассчитывал, что пришлый этот волк, случайно наткнувшийся на стадо и напуганный выстрелами, больше сюда не вернется.

А он вернулся. И свалил еще одну телку, самую лучшую в стаде.

Все минувшее лето Александр любовался этой телкой — была она крупнее других, ширококостная, и уже проглядывали у нее молочные железы под брюхом, к августу стали толщиной в палец, и Александр все представлял себе, какая это редкостная будет корова. Наверно, лучшая на ферме.

Волк свалил ее так же, как и рыжую телочку, — тем же броском на горло. Но в этот раз Александр его увидел. Волк стоял над дергающейся тушей, пасть его была мокрой от крови. И он не отпрянул, когда заметил Александра, лишь подобрался, спружинился весь и оскалил пасть, растягивая черную, неровную, как бы вырезанную зубчиками нижнюю губу.

А у Александра в этот раз не было ружья. Только нож на поясе. Он выдернул этот нож и выставил жалом вперед.

Волк замер. Будто покрытая нежным инеем, серебрилась шерсть на вздыбленном загривке. Чуть вздрагивали прижатые уши. Но волчьи глаза, по цвету напоминавшие темный кипрейный мед, были странно спокойны.

В летние месяцы волки никогда не нападают на человека. Наоборот — спешат поскорей отступить, если случайно столкнутся. Этот не хотел отступать. Он не испугался ружейных выстрелов, пришел к стаду еще раз и, встретившись с человеком, отступать не хотел.

Он словно бы ждал, что будет дальше.

И Александр ждал, выставя перед собой нож. Ему тоже нельзя было отступать, хоть он и боялся волка.

Кто-то первым должен был шагнуть вперед, и Александр, наверно, все-таки шагнул бы, пересиливая страх, хотя его нож был слишком слабым оружием.

Однако Александр не успел сделать этого шага. Волк словно бы понял, что произойдет дальше, и это было ему неинтересно; прозрачные его глаза утратили живость и блеск, еще какое-то мгновение он в упор смотрел на Александра, затем повернулся и беззвучно скользнул за ржавые ольховые кусты. На всем его пути — пока Александр мог видеть серое тающее пятно — не шевельнулись ни веточка, ни лист, ни пучок осоки. Он уходил не спеша, без испуга, с привычной легкостью движений.

И еще несколько дней Александру казалось, что в просвете древесных стволов скользит серая тень, а из сплетения веток, то здесь, то там, смотрят прозрачные, спокойные волчьи глаза.

Пришлось действовать. На опушке леса Александр выбрал подходящее место, сколотил на сосне лабаз, а поблизости, на пригорке, раскидал требуху от освежеванной телки.

Сутки Александр не появлялся у лабаза, только издалека следил, цела ли требуха. Она оставалась нетронутой. И вдруг на следующее утро исчезла без остатка.

Тогда Александр привез на пригорок требуху от другой телки, а вечером отправился на засидку. Вместе с еще одним пастухом, Кишит-Максимом, сели на лошадей, подъехали к сосне. Александр, не слезая на землю, прямо из седла, чтоб не оставить свежих следов, вскарабкался по сосновым ветвям на лабаз. А Кишит-Максим уехал обратно, уведя с собой лошадь Александра.

Оставалось сидеть и ждать волка. Если он взял первую приманку, он придет и сегодня тоже.

Впрочем, он может прийти не сюда, а прямо к стаду, ночующему в двух километрах отсюда и сегодня оставленному без присмотра. Тогда Александр здорово просчитается.

Колхозное стадо сейчас держат в летнем лагере — на огороженной луговине, где построено несколько навесов от дождя и где есть ручей для водопоя. Место там глухое, совершенно безлюдное. С одной стороны — заброшенный поселок, почти утонувший в зарослях малинника и непролазного иван-чая, с другой стороны — обрывистый берег реки и вплотную подступающий лес.

Натворит делов волк, если перемахнет изгородь и очутится в середине стада… Александр просил Кишит-Максима подежурить нынешней ночью, но старик сказал, что нездоров, что хочет наведаться к доктору и пойдет в деревню. Было ли это притворством или правдой — не разберешь.

Так что вполне возможно всякое.

— Думаешь, это простой волк? — спросил вчера Кишит-Максим. — Не-ет, он с причудами…

Темное, сморщенное лицо Кишит-Максима кривилось в усмешке, а руки быстро и нервно перебирали уздечку.

— Он с причудами, — повторил Кишит-Максим. — Вот объясни-ка, почему он объявился здесь, а не в других местах? Деревень много, скот везде пасут. А я нигде про волчьи набеги не слышал, давно уже не слышал. Только здесь это случилось, на Расъю…

— Знать, повезло нам, — сказал Александр.

— Это не нам, это  т е б е  повезло, — с нажимом произнес Кишит-Максим, и усмешка опять искривила его губы. — Мы пасем стадо по очереди, а он выбирает только твои дни.

— Смотри, накаркаешь.

— Не-ет, он только к тебе приходит. Никому другому отчего-то не показывается, а вот тебя навещает. Он с причудами…

— Ты небось решил, что это оборотень? — сказал Александр.

— Назвать-то можно по-всякому, — засмеялся Кишит-Максим. — Но ты же сам удивился, как он на тебя смотрит. Будто вот-вот заговорит. А вдруг возьмет да и скажет: «Здравствуй, Сашка, ты зачем сюда колхозное стадо пригнал?»

Александр только рукой махнул — он еще не понимал, куда клонит Кишит-Максим. А тот, уже без усмешки, проговорил медленно:

— Поспорить могу, что этого волка ты не убьешь. Пускай он не оборотень и по-человечески не заговорит, а ты его не убьешь.

— Это почему же?

— Да так. Кто поверит, что первый раз ты выстрелить не успел? Ты же хороший охотник. Снайпер. Мог бы выследить и прикончить. Кто поверит, что второй раз ты случайно без ружья оказался? Не-ет, все дело-то в другом!

— Несешь ты, Максим, чепуховину.

— Не-ет, — упрямо протянул Кишит-Максим. — Я ж знаю, кого он тебе напоминает. Сразу догадался. И пускай ты у нас не суеверный, а убить не сможешь, рука не поднимется…

Кишит-Максим, которого Александр знал с малолетства, вдруг удивил его. Откуда такая память и такая прозорливость? Давным-давно все забылось, кануло в прошлое, исчезло, как исчезает вот этот заброшенный поселок, затопленный кипящими под ветром волнами иван-чая. И все же старик догадался, чье лицо — из глубин времени, из забытья — возникло перед Александром, когда он увидел прозрачные, с искрами на донышках, волчьи глаза.

Небо на востоке розовело; черней и плотней становилась верхняя кромка леса. Еловые макушки торчали над ней, как обгорелые.

Еще полчаса — и ночная тьма растает совсем. Откроется взгляду вся лесная опушка, полукружьем спускающаяся к реке, и вдали можно будет увидеть окраину поселка. Вернее — заросли иван-чая.

Он давно отцвел, и на гибких его метелках серебрится летучий пух. Когда поднимается ветер, над заброшенным поселком будто метель бушует.

А летом пирамидки иван-чая были ярко-розовыми, легкие пламенеющие волны, как от вспыхнувшего болотного газа, плескались над останками человеческого жилья.

Иногда, очень редко, среди розовых соцветий попадается иван-чай с необыкновенными лепестками — чисто-белыми. Существует поверье, что такой цветок приносит счастье.

Нынешним летом Александр, проходя по бывшему поселку, нарвал целую охапку белого иван-чая и принес домой. Жена Марина не спросила, откуда такой редкостный букет. Сама догадалась.

Источая нежный, свежий запах, лежали цветы на деревянной лавке и будто светились изнутри. А Марина и Александр молча глядели на них.

До позапрошлого года Александру не выпадало случая наведаться в бывший поселок. Александр был в колхозе трактористом; от весны до осени — полевые работы, пахота, сев, уборка, опять пахота, да еще подряжают возить с полей валуны, резать кочки на лугах, корчевать пни и кустарник. Зимой — таскаешь лес. Пожалуй, никому так не достается работать, как деревенскому трактористу.

Но Александр не жаловался — привык. И мыслей не возникало насчет какой-то иной судьбы. Только ехал однажды из райцентра, вез удобрения на волокуше и, когда особенно сильно тряхнуло на дорожной колдобине, ощутил чудовищную боль в левом боку. Как будто кто-то в него выстрелил.

Это и впрямь был выстрел — но тридцатилетней давности. Аукнулось фронтовое ранение. Еле добрался до районной больницы, оттуда попал в городскую. Провалялся всю зиму, врачи сказали — прощайся с тяжелой работой. Не всякий здоровый человек выдержит многолетнюю тряску на железном тракторном сиденье, а у тебя все нутро заштопанное. Тебе в самый раз куда-нибудь сторожем определиться…

Он не пошел в сторожа, а попросился на вольную должность пастуха. Все-таки живое дело. Хоть с тоски не зачахнешь.

И после майских праздников, когда стадо перевели в летний лагерь на берегу речки Расъю, Александр — после многолетнего перерыва — увидел старый поселок.

Со странным, горьким чувствам шел он по бывшей улице. Трещали, ломаясь под ногами, сухие прошлогодние стебли малинника, пахло гниющей древесиной, плесенью. Уже от многих изб ничего не осталось, кроме печных труб да холмиков древесной трухи. И сквозь эти холмики уже прорастал иван-чай — густые и крепенькие его побеги, прошив дряблые гнилушки, радостно зеленели на солнце.

Александр дошел до крайнего дома — слишком знакомого, чтоб не узнать его даже теперь. Постоял, глядя в пустые оконные проемы. Еще миг — и он услышал голоса тех, кто когда-то здесь жил, увидел себя, молодого, входящего в этот дом. И на фоне мокрой осклизлой стены, пестрой от плесени и мхов, он увидел смуглую девчонку в красном платье. А рядом с нею возник громадный сутулый человек с лобастой головой, смоляные волосы ниспадали у него до бровей, а неожиданно светлые, янтарные глаза смотрели в упор: «Ты зачем пришел сюда?..»

Александру было лет девять или десять; он уже работал — ходил в подпасках; однажды пригнал стадо в деревню, а навстречу бежит дружок Кишит-Максим:

— Айда к церкви скорей!

Впрочем, тогда дружок звался просто Максимом. Кличка «Кишит» прибавилась позже, когда Максим, желая выделиться среди мальчишек, научился подвирать. «А я знаю заводь, где рыба просто кишит!» «Ходил по грибы, смотрю — по всему ельнику кишат!» Так и сделался Кишит-Максимом.

— Айда к церкви! Скорей! Туда раскулаченных кулаков привезли! Два милиционера с ними! И еще козы!

— А это чего — «козы»?

— Ну, вроде как наши овцы, только говорят, их доить можно! И с бородами длинными!

— Но-о? — не поверил Александр.

— Бежим, сам увидишь!

Александр как был — с кнутом через плечо, с пастушьей торбой — помчался к церкви. Разве можно удержаться, если такие чудеса происходят: сразу и кулаки раскулаченные, и милиционеры, и невиданные бородатые козы!

Церковь давно пустовала, была заколочена, но сейчас Александр увидел, что ее двустворчатые двери распахнуты. Внутри копошились люди в непривычной одежде, наверно, те самые кулаки, которых неизвестно зачем привезли сюда. Действительно, два милиционера стояли перед входом, сдерживая чересчур любопытных местных жителей.

А на церковном крылечке, на каких-то мешках и узлах сидел громадный черноволосый дядька. Рубаха у него была расстегнута до пупа, штаны с красными лампасами запачканы дегтем и порваны. Похоже было, что дядька с кем-то подрался. Наклонив лобастую голову, немигающими глазами смотрел он на толпу.

Александр догадался, что это тоже кулак. Но почему-то он сидел отдельно от остальных. Будто он какой-то особенный. Всех других милиционеры загнали в церковь, а этого не смогли. И, как почудилось Александру, милиционеры даже побаивались его. Отворачивались от его упорного взгляда.

К дядьке подошла женщина в темной одежде, достала из мешка эмалированную кастрюлю.

— Доить собралась! — зашептал восторженно Максим. — Гляди, доить будет этих своих коз!..

— А где козы-то?

— Да за пристройкой! Там вон! Знаешь, их сколько — просто кишат! — впервые приврал тогда Максим для пущего интереса.

Побежали за церковную пристройку. Диковинных зверей — коз — было не больше десятка, но это сейчас не имело значения. Козы и впрямь трясли длинными бородами и вдобавок выставляли острые тонкие рога. На овцу — не похоже, на барана — не похоже, прямо из сказки зверь, да и все!

— Марина!.. — певуче позвала женщина в темном.

Из кустов, затенявших пристройку, выскочила тоненькая смуглая девочка, похожая на цыганку. Косички подпрыгивали у нее на затылке — смоляные косички, раздвоенные на конце, как ласточкины хвостики.

— Марина, помоги мне!..

Александра удивило, что смуглую девчонку кличут Мариной. До сих пор он считал, что это имя существует лишь на его языке — языке коми. Может быть, у русских нет своих имен?

Женщина с девочкой поймали козу. Марина ухватила ее за рога и стала держать, а женщина принялась доить. Скупые струйки зазвенели по дну кастрюли. Вероятно, коза пугалась незнакомого места, пугалась возгласов из толпы — она крутила башкой, вырывалась из девчонкиных рук.

Александр сбросил с плеча торбу и кнут, шагнул к девочке. Ему хотелось помочь ей, но еще больше хотелось дотронуться до козьих рогов. Любопытство прямо-таки жгло его.

А Максим, оставшийся позади, надумал пошутить. Он схватил брошенный пастушеский кнут, размахнулся и щелкнул им изо всей силы. Козы вскинулись на дыбки, шарахнулись кто куда, а пятнистая девчонкина коза, и без того ошалелая, взвилась свечкой. Громыхнула упавшая кастрюля. Женщина вскрикнула. Александр от неожиданности хлопнулся на четвереньки, и тут коза боднула его, угодив острыми рогами как раз пониже спины.

Кругом раздавались крики, ругань, а возле Александра слышался будто звон колокольчиков — это смеялась девчонка. Она так смеялась, что ее черноволосая головка запрокидывалась от смеха и опять подпрыгивали раздвоенные косички.

Александр вскочил на ноги, задыхаясь от обиды и унижения, вырвал кнут у Максима. Он уже занес руку, чтобы отомстить пятнистой козе, оказавшейся таким подлым существом.

Но в эту минуту рядом появился тот самый громадный дядька в расстегнутой рубахе. Он молча выхватил у Александра кнут, ударом о колено переломил толстую рукоятку. Намотал на кулаки витой ременный жгут — а тот был невероятной крепости — и порвал его на части.

Толпа разом стихла.

Дядька зашвырнул обрывки кнута на березу и сказал, глядя в упор на Александра своими прозрачными, немигающими, звериными глазами:

— И больше не подходи. Понял?

Рядом зазвенели колокольчики — это девчонка опять засмеялась, увидев, какое лицо стало у Александра.

Раскулаченным отвели место в семи километрах от деревни, на берегу речки Расъю. По первому году они строили себе жилье, расчищали поля под пахоту. А деревенские мужики волей-неволей должны были помогать — высланные-то прибыли из степных краев, где уклад жизни иной.

Отец Александра, воротясь из поселка, иногда посмеивался:

— Поют песни про храбрых донских казаков. А поглубже в лес зайти — боятся. Только по опушке и ходят.