Помоги проекту - поделись книгой:
И снова исчезает кустарник, редколиственные деревья, появляется ель, сосна, даже пихта. Свежеет. Внизу все заволакивается туманом. Подламываются ноги, лошадь тычется мордой в мою спину, торопит. Попадаются отставшие: это подъем.
На повороте возникает командир полка Левушкин. Он в брезентовом плаще, в руке рупор.
— Все? — беспокойно спрашивает он.
— Мы — замыкающие второго эшелона.
— Ага!
И бежит обратно. В который раз?
Бойцы, знакомые и раньше немного с топографией, на этом походе изучали ее ногами. Острили: «Ишь горизонталь какая трудная попалась!»
А «горизонталь» была в самом деле трудная. Подъем местами до 30–35°. Идет боец, с него катит пот, ворот расстегнут, фуражка на затылке, рубаха мокрая, лицо красное, пересохли губы. Штаны тоже мокрые, они прилипают к ногам, преют, дымятся. Сапоги тяжелые, нога в них, как в колодке.
И вот приходит момент, когда «Сидор» становится нестерпимо тяжелым, когда ремни, лямки, шнурки впиваются в тело и режут, и жгут, и пригибают вниз. Скатка становится душной петлей, змеей, обнявшей тело. Говорят, что бывают ноги не свои, деревянные. Неверно. Именно в такой момент больно ощущаешь, что это
Именно в такой момент отстают слабые.
Но сильные Духом только напруживаются, собирают все силы, стискивают зубы, решают: «Дойду». И, решив так, им сразу становится легче. Вся тяжесть снаряжения срастается с человеком — уже не чувствует он порознь всех ремней и лямок, все привычно лежит на теле. Вытрет пот, передохнет и пойдет бодро вперед. И уж не отстанет.
— Ну, теперь и до бога недалеко, — раздается характерный, окающий по-кубански голос комдива. — Еще нажмем, товарищи, и до бога доберемся. Чего он, такой, сякой, немазаный, там делает?
Бойцы улыбаются.
— Уж мы ему пропишем, товарищ командир…
— Ликвидируем как класс…
Комдив идет быстро и как-то легко. Он не покраснел, не вспотел. Будто не про него писал Фурманов, что на нем места живого нет. Да, наш Михаил Прокопьич молодым сто очков вперед даст.
Рядом с ним — комиссар дивизии Рабинович; оба великолепно выносят трудности похода.
— Вот на Перанге водица, — продолжает комдив, — да из-за такой водицы сюда каждый день ходить надо.
— Хороша?
— Я тут как-то был, на Перанге. Вот вы налево все смотрите. Должен родничок быть. Желобок приспособлен — вы обязательно выпейте.
— Есть, товарищ комдив, выпить воды! — весело откликаются бойцы и начинают зорко смотреть влево.
И вот из зарослей рододендрона, из спутанной чащи листвы по покоробленному желобу, сделанному из толстой коры, вырывается, как шашка из ножен, блестящий стремительный родник.
— Вот и водица, — ласково и облегченно говорит впереди меня боец и сворачивает к роднику. Тут уж размеренно и молча толпятся бойцы.
Кишлак близко.
Мы скоро достигаем его. Это несколько дощатых домиков, расположенных на великолепном пастбище. Сюда приходят с огромными стадами.
На Перанге холодно, туманно; моросит дождь. Бойцы кутаются в шинели и льнут к кострам. Сырость и мгла ползут по горе. Сырость берет человека сразу, студит его, корежит — и ни шинель, ни костер не помогают.
Внизу — туман. Иногда он разрывается на миг, и тогда видно окошко на юг: там маячит залитая солнцем долина, вся в пашнях и зелени.
Сумерки ползут по горе. Надо торопиться.
Итак, спуск.
— Ну, бегом ма-арш! — весело кричу я Задовскому, но он только головой качает.
Скоро и я стихаю. Крутой, чуть не отвесный и долгий спуск. Осторожно ведем лошадей; они тяжело дышат, испуганно шарахаются в сторону, наступают нам на ноги.
Иногда конь остановится, упрется, не идет. Отдохнет немного и опять, тыкаясь мордой в спину, спотыкаясь на камнях проклятого спуска, оскользаясь и шарахаясь, пойдет в темноту.
Острая жалость к товарищу-коню вспыхивает во мне. Я ни разу не садился на коня сегодня — берег его. Я не мог его накормить.
— Прости, Горный, не было ничего. Оцени мою заботливость — я иду со стороны обрыва, чтобы ты не боялся. Дойдем. Еще немного. Вперед.
Темно… Ничего не видно впереди.
Иногда я кричу:
— Задовский! Карпушенко!
Первый откликается впереди в двух шагах, второй сзади.
Идем… Под ногой вода. Это ручьи перебегают дорогу. Скользит нога… Камни скользкие, мокрые. Лошадь спотыкается. Идем вслепую, перекликаясь. Скоро селение. Вот арыки уже.
Они прорвались, залили тропу — мы идем по воде; плохие сапоги пропускают воду, чавкают. Камни летят вниз. Того гляди, оступишься. Чем ближе к концу, тем круче спуск, тем чернее мрак.
Идем, вытянув вперед руки, хватая цепкими пальцами темноту. Идем медленно, бережно ведя коней. Они притихли, осторожно переступают ногами.
Сколько еще идти? Придем ли?
Верно ли идем?
Не последняя ли это ночь? Вот оступишься и загремишь вниз в обрыв. Конец… Или лошадь упадет, столкнет, или о скалу головой…
— Задовский! Карпушенко!
— Здесь!
— Здесь!
Значит, все в порядке. Дойдем!
Огонь фонаря…
«Маяк» — красноармеец, выставленный в особо трудном месте. Да, без фонаря тут не пройти. Беглый свет мерцает на мокрых, скользких плитах. На руках спускаемся и, черт его знает как, сводим вниз лошадей. И опять темь, мрак, мокрый голыш под ногой и тревожное, пугливое дыхание коня сзади.
Так и дошли…
Вот как описал подъем к кишлаку Перанга в своем дневнике командир отделения четвертой роты т. Н. Бодаренко.
«Подъем в 6 часов. Завтрак — каша гречная с консервами. И чай с галетами. Позавтракали хорошо. В 7 часов мы выступили, и пошли мы дальше. Идем. Подъем еще больше, тропа еще хуже. По тропе большая грязь. Идти нам еще стало трудней, и груз тяжелый. „Сидор“ плечи режет. Но у горных орлов плечи стальные — не гнутся!
А идем все выше и выше! Поднялись мы на вершину около двух километров, тут уж появился маленькими латочками снег. Так что было в гимнастерках прохладно. Воду нельзя пить: дюже холодная, зубы ломит. Теперь спускаемся с этой горы. Спуск крутой, по тропе камень. Ноги подламываются. Но у горных бойцов ноги железные.
А идти нам еще много. Дошли мы до кишлака Перанга. Там большой привал. Тут мы быстро нагрели себе чаю в котелках. 10 минут — и чай готов. А хлеба нету. Хлеб на базе, а до базы еще девять километров. То мы чай пьем с галетами. Попили чаю. Эх, закурили бы! Но нет табачку — кончился. А до базы девять километров. Но ничего! Сегодня побудем не куря. У горных бойцов воля железная.
Отдохнули мы хорошо, и пошли мы дальше. Тут спуск еще круче. Идем все ниже и ниже. Тропа узкая, по тропе камень. Лошади падают. Но ничего. Спустились благополучно и зашли мы в селение Цхемлисси. Тут стоит база. И мы стали на дневку. Разбили палатки. Задымили наши кухни. Заварили щи, и закипел в котелках чай. Получили хлеб и зачали ужинать. Поужинали хорошо. Щец со свежим мясом. Здесь быка зарезали. После ужина купили папирос, покурили хорошо и ложимся спать. Кругом тишина, только слышно, шумит одна река Кинтрыш».
ВООРУЖЕННЫЕ ПОВАРА
Комиссар дивизии Рабинович на совещании командиров и политруков рот заявил категорически:
— Во что бы то ни стало овладеть механикой снабжения и приготовления пищи. Все внимание — питанию бойцов. За питание отвечает командир и политрук роты. И никаких гвоздей.
Кухни были приданы поротно. Каждый командир роты должен назначать время и место, порядок движения своих кухонь, следить за получением продуктов и приказывать, когда должна быть приготовлена и куда подана пища.
Вся работа должна проделываться имеющимся в каждой роте взводом управления во главе со старшиной роты. Этот же взвод организует и снабжение боеприпасами в бою (патронами, гранатами и т. д.).
Забота о бойце крепко легла на плечи комсостава.
Ни один командир не имеет права воспользоваться личным отдыхом или едой, не выяснив, обеспечены ли всем необходимым бойцы.
Я сидел около командира первой роты Петрова на ротном командном пункте, когда ему принесли письмо.
Ему писали, что у него заболел ребенок. Он очень любил ребенка и раньше охотно рассказывал о нем: о шалостях его и забавах, но сейчас на походе он озабочен. Очень озабочен.
Почему нет походной кухни? — Вот что беспокоит Петрова.
Он не может спокойно сидеть на месте, то и дело вскакивает, звонит по полевому телефону, посылает людей и опять тяжело валится около меня на траву.
И к этой большой заботе о бойцах примешивается волнение о больном ребенке. Ребенок и кухня. И когда он думает о ребенке, ему вспоминаются десятки его голодных бойцов, которые ждут обеда.
А когда думает о кухне, вспоминается больной ребенок.
Каждый командир вел точный дневник: чем питались сегодня бойцы.
И когда командир, или политрук, или комиссар полка, или другие должностные лица приходили в штаб руководства, то комиссар экспедиции Рабинович, проницательно щуря свои насмешливые глаза, говорил:
— Вы мне о планах и проектах не говорите. А скажите-ка, что сегодня ел красноармеец?
В нашей четвертой роте питание с первого и до последнего дня похода было поставлено отлично.
Причиной этому — старшина Шевченко. Василий Шевченко — срочнослужащий. Тем не менее он исполняет ответственные обязанности старшины и командира взвода управления. И справляется.
Весь он — клубок страстной энергии и воли. Он зол к работе, она клокочет, шипит в его крепких руках, она послушна, как послушен был ему, трактористу «Гиганта», мощный трактор.
Бойцы четвертой роты были всегда и вовремя обеспечены пищей. Но этого было мало Шевченко. Его и повара мучила проблема сухих овощей.
Сухие овощи, которыми снабжались кухни, во всех ротах вызывали дружную бузу поваров. Овощи эти в борще были сладковаты, невкусны, да и весь борщ становился не борщистым.
Шевченко и повар Малахов победили сухие овощи. Повар Малахов мыл их в «ста водах» — они теряли свой сладковатый вкус, и борщ был таким, каким ели его дома охочие к еде станичники.
И сам Климентьев — председатель научно-исследовательской комиссии, организатор вьючных кухонь, сам Климентьев приходил в четвертую роту, мочил в борще свои длинные усы да похваливал.
После энергичных мер, принятых командованием, хозяйственники стали работать лучше, и вопрос питания бойцов перестал быть острым.
Но был еще крупный недочет в работе хозяйственных подразделений: они стояли в стороне от тактической обстановки.
Я был как-то на совещании партийцев хозроты. Они ожесточенно нападали на отсекра и на меня — члена полкового партбюро.
— Почему хозроту забывают? — возбужденно говорили они, и обида звенела в их голосах. — И то мы ни газет не видим, ни политработы с нами никакой.
— Главное, тактических задач не получаем, и выходит: мы тут обозы возим, а для чего, для каких боев — ничего это неизвестно.
— Бойцы обижаются, — подтвердил младший командир. — За то не обижаются, что работаем с утра до ночи. Ну, хоть бы знать, что в бою и наша доля есть. А то едем с обозами, а тут пальба, перебежки, окопы роют, а что к чему, неизвестно.
Не зная тактической обстановки, вьюки ползут через линию фронта. Им нипочем ни огонь, ни зараженные участки.
Транспортной роте было приказано подать фураж к горе Гогараур, где предполагалось ночевать полком.
Но боевая обстановка изменилась. Роты пошли на Пирсагат. Воодушевленные благородным стремлением доставить на Гогараур фураж, едут через расположение рот транспортники.
Командир, ведущий их, видит, что от горы Гогараур уходят роты; он сталкивается с ними, но невозмутимо едет вперед.
И приехал на Гогараур, и, обиженный, ждал, когда придут за фуражом. Словно он не участник боя, а лавочник: открыл лавочку, кому нужно — покупай.
Ротные кухни тоже первое время путались в хвосте. Рота пошла в разведку, а животные стоят под кухнями, и вьюковожатые не знают, куда деваться.
— Да развьючивайте! — кричит Климентьев. — Что вы бедных животных мучаете!
И старшина заволновался:
— Не могу я на такое смотреть. Я бы с горы на гору прыгал от злости. Да нагрузить вот этого старшину, который под вьюком лошадь мучит, нагрузить его этим вьюком — пусть постоит.
Поделиться книгой: