Иное... [СИ] (полный текст)

Уладится… Кхе…

Однако… нет! не уладилось, как вижу я теперь, а даже наоборот усугубилось… ухудшилось…

И теперь здесь в этом дряхлом, разваливающемся коридоре мне предстояло продолжить борьбу за себя, за дверь, за ручку от нее, чтобы… чтобы получить иное… другое и быть может новое. Теперь я должна идти вперед, рассуждая и обдумывая то, что так преступно разрушила своими руками, разрезав тонким, звенящим лезвием, переступив через труды родителей и мучительно мечтать лишь об одном, о достижении той самой отвоеванной, заветной ручки оную непременно надо удержать в своих руках.

И так я шла…шла…шла…

Довольно редко появлялась передо мной или позади меня та самая дверь, с той самой вожделенной ручкой и каждый раз и я, и Андрей, и похожие на нас люди устремлялись к ней, хватая друг друга за голые плечи, мокрые вещи, остатки веревки на шее стараясь оттянуть, отнять эту недоступную ручку. Однако стоило какому-нибудь особенно настырному, упорному самоубийце удержаться на ней несколько секунд, как дверь внезапно дернувшись, подавалась на своего победителя и начинала, скрипя отворяться, и тогда мы отпускали такого счастливчика и нагоняя ушедших вперед продолжали свой путь.

— А может, — предлагала я всезнающему долгожителю этого коридора Андрею. — Давай проскользнем в приоткрывшуюся дверь, пока ее там держат за ручку, — за последнее время мы так сдружились, что обсуждать могли все, что угодно.

— Э… нет красавица, — так стал теперь называть меня Андрей и вкладывать в это слово какую-то особую нежность свойственную лишь паре влюбленных. — Я разок попробовал, да нащупал там стену, а не проход… Точно ручка дверная запоминает того кто за нее держится и открывает проход лишь тому, кто смог на ней провисеть… Вроде как в метро заплатив за проезд турникету…. И если турникету достаточно тех пяти копеек, чтобы тебя пропустить, то плата здесь, эта борьба и упорство твое, желание жить и выбраться отсюда… Короче то чего ты не захотел сделать там при своей жизни, предпочтя как тебе показалось выбрать более легкий способ избавиться от проблем. — Андрей замолчал, а немного погодя добавил, — мне почему-то все время не удается удержать эту ручку… Несколько раз я на ней повисал… висел… висел… но меня всякий раз срывали… Это наверно потому, как я не просто самоубийца, а еще и убийца и на моей совести смерти ни в чем ни повинных людей… оттого и пребывание мое здесь… такое длительное… эх!.. — горестно выдохнул он.

А я, чтобы как-то поддержать его заметила, повернув голову:

— Я все время думаю… думаю… если бы вернуть время назад… повернуть его вспять, я бы никогда, никогда не натворила того, что сделала… Никогда…

— Еще бы, — согласился Андрей и в знак поддержки кивнул своей раскрытой головой, из которой тотчас будто поток лавы из вулкана хлынула кровь с кусочками мозгов. — Такая красавица, молодая… умничка и из-за дурака какого-то вены резать… Ладно я… Мне как говорится некуда было деваться. Все равно расстрельная, а тебе Олюсек живи и живи… Жизнь такая чудесная штука, радуйся и живи, лапушка ты моя…

— Андрей, — прерывая рассыпающиеся в мою сторону комплименты, перебила я его, чувствуя, как расположен он ко мне и ощущая необыкновенные, возникшие между нами, доверительные отношения. — А за, что ты человека убил?

— Да…, - протянул Андрей, не очень-то желая упасть в моих глазах, а потом улыбнулся своей располагающей улыбкой подняв вверх уголки рта и немного выпучив верхнюю губу так, что стал похож на недовольного ребенка. — По глупости влез я в дельце одно… Ограбили мы с приятелем кой- кого… Ну, а хозяин квартиры как назло домой явился… и вышла у нас там потасовка… И я случайно его… случайно… не хотел я его убивать… А этот приятель… его как взяли, он ментам меня и сдал… мать его так… Мне бы самому пойти, явку с повинной написать, а я нет… Менты когда за мной явились, я с дуру ствол тестя схватил и давай отстреливаться… А когда в двух из них попал… понял, что все…все…все… Деваться некуда!.. Так все по-дурацки вышло. Не зачем мне было и вовсе на грабеж идти… У меня же Олюсек, жена была, сынку седьмой годок шел… Все у меня хорошо складывалось так нет приперся этот приятель… чтоб его. Всю свою жизнь из-за него прокакал, спустил в унитаз… Эх, да ведь ученый, как говорится был, раз уж сидел по малолетству… Отсидел, вышел, вроде как ума нажил… повзрослел… на работу устроился, женился… потом сынок родился… И тут этот Санек ко мне подвалил… эх! чтоб ему….

Андрей замолчал, верно, говорил про себя не лестные эпитеты, посылая их в сторону приятеля, каковой так неизвестно зачем подвалил и сломал и его жизнь… и жизнь его жены и жизнь сына… да направил поступь этого человека в полуразвалившийся коридор, в общество самоубийц.

Глава пятая

Мы разговаривали с Андреем подолгу, он рассказывал мне о своей жизни, о жене Наталье, о сыне Володьке, а я в основном о том, что произошло за эти годы с нашей страной, и в целом, что случилось в мире.

Андрей хоть и сидел в тюрьме, и был когда-то лишь простым водителем грузовой машины на стройке, оказался очень умным и интересным собеседником. Он всегда внимательно слушал мои рассказы, делал толковые замечания и с болью в сердце переживал, не раз высказывая это, гибель и развал Советского Союза, его любимой и великой Родины. И честно говоря, если бы не кровавый бульон в его голове, то можно было бы сказать — он задел меня за живое… все больше и больше начиная мне нравится.

Ох! слышала бы я себя… находясь одна в квартире в той жизни… непременно бы скривила свои мягкие, пухленькие губки, наморщила свой покатый небольшой лобик и презрительно посмеялась над этими мыслишками… над изменившимся вкусом… и над этой жалкой, мокрой курицей в которую теперь превратилась.

Только сейчас я презрительно хмурилась над теми мерзкими, безумными мыслями, что произносила, тогда… оставшись в пустой квартире, не желая находиться в одиночество, не желая жить и возвращаться в ту покинутую и холодную кровать.

Эх!.. повернуть бы время вспять… Хоть на секундочку… на самый малюсенький миг…

И с замиранием сердца услышать, как скрипит отмыкаемый замок, открывается дверь… Войти…войти в ту теплую, сухую и приятно пахнувшую домашним уютом квартиру… Увидеть свою чудесную прихожку, такую убранную, светлую, озаряемую трехрожковой люстрой, в которой мигом бы вспыхнули три наполненные сиянием стеклянные лампочки… Упасть бы на простыни хрустящие от чистоты, сухие, небрежно расстеленные на двуспальной, широкой и мягкой кровати… Накрыть себя сверху одеялом из лебяжьего пуха… И закрыв глаза насладиться покоем, тишиной, пустотой, одиночеством живущем в той квартире… Насладиться… насладиться…. дарованной тебе жизнью и ощущением, что ты живехонек… жив, здоров и невредим.

А не этим… просто невыносимым плачем, хрипом, стенанием, этим плесневелым запахом не просыхающей, гниющей древесины, этим плюханьем босых, мокрых ног по полу… Этим ненавистным мне коридором и всеобъемлющим желанием ухватиться за дверную ручку и несмотря на боль в руках обязательно… обязательно ее удержать и получить, что- то новое… иное…

Хотя… хотя, если честно сказать, теперь я убедившаяся в том, что после смерти есть жизнь… Вернее иное состояние тебя, иное существование побаивалась, что есть и Он — Бог… каково его имя Сварог, Будда, Аллах, Иисус, Тетраграмматон, я не ведала, но если есть Он, значит наверно есть и Суд Божий.

Суд Божий… быть может тогда есть и Ирий- сад…. и Пекло…

И войдя в эту дверь, коей все так стремятся, вернее почти все… не попаду ли я прямым ходом на этот самый Суд… на плаху, где уже точит топор палач, одетый в красный плащ и высокий с прорезями для глаз колпак.

Палач… оный теперь, прямо как восставший из могилы призрак, стал преследовать меня, и частенько выскакивать перед моим взором, проводя пальцами по острому, тонкому лезвию топора и по своей шее намекая мне, что меня ждет там… за той дверью… намекая или просто пугая.

И страшась этого палача, и своих мыслей, я уж не всегда, и не так настойчиво, пыталась схватиться за ручку… схватиться и главное удержаться… иногда пропуская вперед более настырных и упорных. И что самое интересное этим более упорным никогда не оказывался Андрей, который наверно решил, что именно я должна была, из нас двоих, первая уйти отсюда и теперь все время мне помогал в осуществлении этого действия.

Ну, а когда в очередной раз я уступила ручку двери более настойчивому, а именно голому, переломанному парню, что шел впереди меня, Андрей не выдержал моего вероломства. Он громко закричал на меня, спросив, почему я не желаю отсюда уходить и, пригрозил, что больше не будет мне помогать и следующую ручку схватит сам.

Когда он выкрикнул то о чем лишь я догадывалась, подтвердив мои мысли, я расплакалась… Утерла его кровавую щеку, смешав свою кровь и его, и разбавив все это водой и поцеловала его туда, а затем поспешно развернулась и пошла нагонять ушедших вперед.

Андрей вскорости догнал меня и ничего не говоря, молча пошел позади меня, а я чтобы прояснить ситуацию, сказала ему:

— Андрей, я боюсь… боюсь, что за этой дверью не будет ничего хорошего… И там… там нас ждет… ждет Суд Божий… Суд Божий и смерть… Понимаешь настоящая смерть… Смерть!

— Ну и пусть, — очень громко ответил мне Андрей и голос его звучал одновременно жестко и нежно, обращая первое чувство к смерти, а второе ко мне. — Пусть смерть Олюсек… лишь бы не этот вечный ход в мрачном, гниющем заживо бесконечном коридоре… И я, ведь ты это знаешь, не верю в Бога. Не верю и никогда не верил… Однако я очень благодарен судьбе, что смог встретить тебя, пускай даже здесь… Встретить, узнать… и… и…, - он замолчал, порывисто всхрапнул наверно собирая во рту кровь, и немного погодя произнес, — но я думаю… лапонька моя… там за той дверью… там борьба… Борьба за выживание, за продолжение тебя как таковой… материальной… духовной… то неважно… Важно, что если и там ты продолжишь борьбу, сможешь идти вперед, стремясь к новому, не оглядываясь назад… Если ты сможешь продолжить свой ход, свое движение не обращая внимания на трудности, боль, страдания, ты сможешь изменить то, что лежит сейчас перед тобой и непременно как награду получишь новое… иное… другое… А потому, девочка моя, ты выкинь из себя этот страх и иди… иди… иди вперед… Выкинь страх тот самый, который когда-то убил тебя и помни, ступая поэтому тяжелому, трудному и горестному пути… Помни, что лишь те, кто не страшась идут к намеченной цели, остаются победителями. — Андрей поспешно догнал меня и протянув руку ласково провел кровавой ладонью по моим мокрым, растрепанным волосам, приглаживая их и нежно добавил, — я, девочка моя, понял это… понимаешь понял и осознал… И теперь я делюсь с тобой своими знаниями и может так называемой жизненной мудростью…. Может именно поэтому я так долго не мог уйти отсюда, что обязательно должен был помочь выйти на путь борьбы новому человеку…заплутавшему и предавшему себя в руки смерти… Тебе, Олечка… тебе я должен помочь… И я непременно помогу, тебе, моя радость… только ты… ты должна желать идти… и не страшиться борьбы.

Я шла и очень внимательно слушала Андрея, и чувствовала к этому человеку такое тепло, такую благодарность понимая, что только благодаря ему… благодаря ему я переродилась душой… переосмыслив совершенное мною и приобретя от него желание продолжить свой духовный путь и борьбу. Быть может он и прав! Он, убивший когда-то человека, безусловно должен был, как плата за тот страшный поступок, возродить стольких у скольких отнял жизнь. И тогда наверно, он тоже сможет уйти из этого коридора и увидеть иное… другое… новое…

А потому… потому, понимая, правильность этого бесконечного коридора, правильность выпавшего на мою и Андрея долю, наказания… Я решила для себя, что ради него Андрея… ради своих родителей, которых я так подло осиротела своим чудовищным поступком… и ради иного… того, что ждет меня впереди, я выкину из себя всякий страх, колебания… Я больше не буду обращать внимание на того елозящего перед глазами палача, в красном колпаке с топором в руках, и пойду смело туда, куда меня ведет открывающаяся дверь. И если положено мне предстать на Суд Божий, то я на него предстану, без всякой дрожи ступив своими босыми ногами на деревянный помост эшафота.

Впрочем дверь больше, как назло, не появлялась ни впереди, ни позади, ни даже в левой стене, так будто передумала впускать меня… передумала решать мою судьбу и подставлять мою шею под острие топора.

— Андрей, — взволнованно спрашивала я этого человека, который с каждым пройденным шагом становился мне ближе, а плюхающий внутри его головы бульон больше меня не пугал, а наоборот даже вызывал улыбку. — Почему не появляется больше дверь?

— Так бывает, — печальным голосом пояснял Андрей и при этом обнадеживающе улыбался немного приподнимая вверх губы. — Иногда подолгу их не бывает… Поэтому-то я и хотел, чтобы ты удержала ручку… знал, что такое может случиться… Но ты, девочка моя, не тревожься, не падай духом, она все равно появится… непременно… и тогда…

— Тогда, Андрей, я обязательно удержу ее в руках, обещаю, — продолжала я за него мысль и горестно вздыхала.

Я потом долго шла, тревожно обдумывая и то, что могу исчезнуть как духовная единица и то, что и в этом месте таком мрачном, сыром, мерзостном можно оставаться личностью, можно вновь возрождаться и испытывать новые чувства к другому человеку.

Коридор всегда был ровным, он никогда не поворачивал, не заканчивался, однако временами мне казалось, что мы движемся по кругу, по окружности. Я спрашивала Андрея, не замечает ли он того, что мы идем по кругу, но он широко улыбался своей располагающей улыбкой, и, покачивая головой, отвечал, что это мне, просто, кажется.

Не могу сказать точно сколько вот так мы шли… я, Андрей и все остальные самоубийцы… день, месяц, год… а может уже и десятилетие… столетие… Однако дверь заветная, вожделенная, такая для нас всех страстная не желала появляться… проверяя, испытывая нас или просто над нами издеваясь, надсмехаясь.

На доли секунд, от неожиданного ее появления, я опешила… и остановилась, а Андрейка неожиданно схватил меня за плечи и подтолкнул к двери. Я порывисто вытянула руку вперед, и крепко вцепилась в ручку. И пока Андрейка, заслоняя меня спиной, от нападающих на нас самоубийц распихивал, раскидывал их в стороны, поминая ихнюю мать, рванула дверь на себя, та пронзительно скрипнув, точно не скрипнув, а взвизгнув, подалась на меня. Быстро и не менее резко раскрылась так, что я даже не поняла, когда успела выпустить ручку, и передо мной появился плотный, белый туман.

— Ступай вперед, Олечка, и будь смелая и сильная… ничего не страшись, девочка моя… Люблю тебя!

Мужчина, глянув на кулак Андрея, поспешно закинул веревку на плечо, засунул язык в рот, и порывисто развернувшись, продолжил свой путь, с тем же достоинством и все так же ступая неспешно, будто в целом ему было наплевать и на кулак, и на коридор, и на веревку на собственной шее.

— Я тоже тебя люблю! — громко выкрикнула я и поспешно повернувшись, открыла глаза намереваясь выскочить обратно и остаться с Андрейкой там… в том коридоре.

Люблю! Люблю! Люблю!

И в ту же секунду позади меня стихла потасовка, а Андрейка нежно огладив мои волосы рукой, подтолкнул меня в спину, да очень тихо шепнул:

— Ты, зачем его окликала? — спросил меня Андрей, когда мы вновь продолжили движение.

Выделить… выделяла я только одного Андрея… Я давно уже шла ближе к нему, разговаривала и даже улыбалась его шуткам, рассказам. Мне просто было хорошо рядом с ним, с этим мужчиной, у коего отсутствовало половина головы и наверно половина мозга, однако это никак не сказывалась на его интеллекте и том теплом отношении, что возникло между нами.

— Эх! Девочка, много ты понимаешь в воришках, — изрек Андрей, а после небольшой паузы добавил, — ну, а не ушел он до сих пор потому как трус… Боится этого самого… Божьего Суда… Наверно представляет себе Бога… такого громадного высоченного великана ждущего когда явится этот вороватый, трусливый висельник, которому он оторвет его головенку… А стоит ли бояться, она ведь у него… глянь Олюсек, и так на бок наклонена, Бог только пальчиком махнет и все… Она уже бестолковая такая и ни кому не нужная вниз свалиться… да покатится… ха. ха. ха, — раскатисто захохотал Андрей.

И мне захотелось с ним поговорить, узнать откуда он, кто такой, что с ним произошло и почему до сих пор он не ушел отсюда…

Иногда осыпалась не просто побелка, а вывались целые куски глины, перемешанные с остатками камыша. Я глядела на такие куски, видела сухие волокна трав и вспоминала природу Земли, вспоминала море на которое ездила вместе… вместе с бывшим отдыхать. Вспоминала ночи, под высоким, черным небом полным далеких, чужих и как казалось мертвых планет и звезд, таких далеких… далеких… впрочем ярких, без сомнения, мерцающих своим живым, холодным светом. Вспоминалось мне море… черное… черное такое же как и небо… озаряемое хрустальной полоской лунного сияния и выкатывающиеся на песочный берег пенистые, с косматыми серебристыми кудрями, волны. Вспоминала я жар костра и огненные капли, танцующие в пламени.

В коридоре царила все та же предвечерняя серость, продолжало пахнуть гниющей древесиной, со стен осыпалась побелка, оголяя внутренности разваливающихся саманных стен- как растолковал Андрей.

И я даже не заметила, как я из Оли превратилась в Олюсека, Олечьку, девочку, лапушку… не заметила, как он из Андрея превратился в Андрейку. Превратился в Андрейку и стал таким близким, родным мне человеком, умеющим поддержать добрым словом, защитить, подставить свое плечо. Андрейка хвалил мою красоту и ладность, ласково приглаживал мои растрепанные, мокрые волосы, он даже умудрился преподнести мне подарок. Ну, не то, чтобы подарок…. а так дар…

Словом я вспоминала те прекрасные мгновения жизни прожитые мною когда-то… Вспоминала, тосковала, плакала, утирая слезы и воду стекающую с мокрых щек… понимая, что на самом деле я прокакала, спустила в унитаз свою жизнь, быть может, дарованную мне только один раз.

— Да, так…, - все еще испуганно поглядывая вслед безумцу, ответила я. — Хотела узнать из какого он времени и почему до сих пор не ушел?

Мне вдруг так захотелось сказать Андрейке, что я чувствую к нему, и я уже даже собралась развернуть свою голову, как внезапно справа от меня появилась та самая заветная, вожделенная белая, деревянная дверь, с облупившейся краской и ржавой, железной ручкой.

Меня очень заинтересовал этот мужчина. Еще бы, человек из девятнадцатого века! Ничего себе!..

— И так понятно из какого времени, — отметил Андрей и негромко засмеялся. — Века из девятнадцатого, видала же на нем сюртук какой замызганный… Наверно попер у кого-та.

— Да, вроде не похож он на воришку, — оглядывая сзади висельника, его прямую спину и гордую поступь молвила я.

Я стала его окликать, но он вроде, как и не слышал меня. И тогда я догнала его, подняла руку, похлопала по плечу, нещадно при этом, окатив кровавой водой текущей из моих рук его сюртук, а он вдруг резко повернув голову, глянул на меня выпученными, безумными глазами… так, что на миг я замедлила шаг, остановилась и содрогнулась всем телом. Испугавшись этих разведенных, глядящих в разные стороны черных очей, и бледного лица с синеватыми губами. Мужчина открыл рот и негромко выдохнув, сказал какую-то белиберду… вроде, как и не на русском. Он всплеснул руками, и тихо засмеявшись, внезапно остановился, да не сводя с меня пристального взгляда, схватился рукой за конец веревки и начал ее тянуть вверх. Его рот широко раскрылся и оттуда вывалился лапистый, синий язык, а затем раздались булькающие, хрипящие звуки.

Андрейка поднял с пола отвалившийся кусок глины, каким-то непостижимым образом отделил от бурого глиняного слоя тонкий высохший отрубок остова камыша и это трепещущееся, давно потерявшее жизнь, умершее, засохшее растеньице подарил мне… Я приняла его с радостью и слезами на глазах, положила на влажную, кровавую ладонь и молча продолжив свой бесконечный путь, подумала, что в чем-то я и этот тонкий колосок схожи… Оба мы умерли, высохли и теперь находились в ином мире… в ином состоянии…

Прошелестело надо мной, прозвучало в моей голове, екнуло в моей груди и отдалось болью в моих разрезанных, располосованных и истекающих кровью руках. Я на миг закрыла глаза. Мне казалось я больна и брежу… или это долгий томительный сон… Мои ноги сами по себе шагнули вперед, а дверь тихо скрипнув, закрылась.

После того, как переломанный парень-утка ушел, пропущенный мною, передо мной появился новый самоубийца, это был мужчина средних лет. Он был одет в темно-зеленые брюки и такого же цвета, только очень потасканный почти до колена, приталенный сюртук с двумя декоративными пуговицами сзади, да черные, на небольшом каблуке, востроносые туфли. У мужчины под сюртуком, как потом оказалось, ничего не было. Два загнутых борта сюртука оголяли покрытую черными, густыми волосами грудь. У мужчины зрились темные волосы, и витиеватые достигающие подбородка бакенбарды, а потому в целом и его вид, и одежда, и манера держаться говорили о том, что передо мной человек из прошлого столетия… вернее позапрошлого. Мужчина шел, держа ровно спину, и делая каждый шаг неторопливо, опуская ногу на пол с большим достоинством, словно обдумывая, стоит ли вообще ставить ее туда. Его наклоненная, свернутая влево, обмотанная толстой веревкой шея с тем же достоинством несла голову, а конец веревки лежал на правом плече. И когда от ходьбы он съезжая с плеча, повисал вертикально вдоль пуговиц сюртука, точно утягивая туда, вниз и своего обладателя, мужчина эффектным движением руки брал этот упавший конец и закидывал его на прежнее место… вроде как то была не веревка на которой он удушился, а прекрасный, легкий шарф из прозрачной, шелковой ткани.

— Чё, встал дурень, — увидев, что происходит передо мной, грубо сказал Андрей мужчине, и придержав меня за плечо одной рукой, словно загораживая от безумца, протянул ему навстречу свой сжатый огромный кулак. — А, ну, давай… топай ножищами, а то сейчас схлопочешь от меня беляк недобитый… Ишь ты, девушку пугает.

— Ах! — воскликнула я, не ожидая такой нелепой, безумной реакции.

Я смотрела как сухой остов камыша напитывается алой жидкостью замешанной на воде и моей крови, а когда намокнув, напившись этой субстанцией, он размяк, раскис. И наконец смешавшись, соединившись в одно единое вещество, хлынул с переполненной моей ладони вниз на пол, коснулся, впитался полотна дерева и превратился в ничто…я тихо всхлипнула. Всплакнула представив себе, что вот так и я быть может, соединюсь с какой-нибудь непонятной субстанцией, войдя в нее, растворившись в ней, а после исчезну… испарюсь… распадусь на молекулы и атомы…

Но теперь позади меня не было никакой двери, лишь серая, замызганная, бетонная стена… никогда ни беленная, ни крашенная и такая же, как и стены в коридоре давно не ремонтируемая. С отвалившейся штукатуркой, огромными, корявыми дырами из которых выглядывали рваные края бетона, похожие на те раны, что я так долго наблюдала в бесконечном коридоре у тех безумных самоубийц.

А я взглянув на образующую тупой угол, голову этого трусливого висельника, тоже засмеялась. Подумав, что Андрей как всегда прав и голова на шее этого мужчины, как впрочем, и сама шея на плечах его, держится некрепко и все время клонится на бок и маленько вперед, вроде как кивая кому-то или кланяясь.

Люблю! Люблю! Люблю!

— Люблю, — прошептала я напоследок, понимая, что назад пути уже нет и теперь передо мной, что-то новое… иное… и развернулась.

Но чем дольше мы шли, тем все чаще и чаще я приходила к мысли, что мы однозначно ходим по окружности, хотя и по очень большой, потому как лица самоубийц двигающихся мне навстречу никогда не повторялись и я их прежде не видела. А может… может просто из этой массы лиц я не могла выхватить тех, кто проходил мимо меня раньше. Ведь все безумцы похожи друг на друга: с выпученными глазами, вывернутыми головами, распухшие, мокрые или обливающиеся кровью… Мало было там тех каковых или одеждой, или чем иным можно было выделить из этого однородного месива.

Глава шестая

Я развернулась и глянув на то помещение где оказалась, и в коем более не витал белый туман, вроде как его и не было никогда, горько и громко заплакала, зарыдала, да прижавшись спиной к дранной стене, тяжело сотрясаясь всем телом, сползла вниз на пол, усевшись прямо на серую, покрытую черными въевшимися пятнами, поцарапанную, истертую и точно состарившуюся до срока, с едва видимыми беловатыми прожилками, мраморную плитку.

Новое…

Пару-тройку минут я продолжала лежать на спине, постанывая и утирая лицо от нечистот и текущих слез, а после резко поднялась на ноги и оглядела себя.

Развернувшись на подоконнике, лицом к стеклу, я уселась на корточки, и, протянув руку, попыталась открыть нижний шпингалет, схватившись за его круглую голову рычага. Я долго возилась с этим чертовым рычагом, дергала на себя, расшатывала в стороны, но он, увы! оказался более настырным чем я, и намертво засев в древесине подоконника, совершенно не желал мне подчиняться.

Ко всему прочему я еще забыла закрыть кран с холодной водой, и теперь та текла крупной струей вниз, в раковину и ударяясь о ее грязную керамическую поверхность отскакивала от нее огромными каплями, которые разлетались в разные стороны, словно весенний дождь в обилие покрывая и без того влажный пол.

Это и впрямь было новое и иное… только не лучшее, а наверно худшее, из всего того, что я могла себе представить и уж намного… намного хуже чем тот разваливающийся, пропахший гниющей древесиной коридор по которому я шла.

Теперь я находилась в туалете… Да… да в туалете… вернее в общественном туалете, очень старом, грязном, никогда не мытом… таком не ухоженном, где просто непереносимо, ужасно воняло отходами жизнедеятельности.

Можно было спросить у него… у Бога… но я не знала его имени… Мои родители были атеистами… Бабушка моя, которая жила в деревенке на Алтае, рассказывала мне в детстве про Рода, Бога славян и русичей, создателя нашей Галактики, нашей планеты… всего того, что имеет корень род- природа, родственники, родные, родичи, родильница, роженица, Родина, родимая земля… и сыновей его Сварога, Велеса, внуков Перуна, Семаргла, ДажьБога…. С экрана телевизора бесконечно вбивалось имя Иисуса… простого, нищего плотника, который прочитав лишь одну Нагорную проповедь и воскресив какого-то мертвого повел за собой миллионы людей… А может стоило спросить у индусского Будды, или совсем чуждых мне мусульманского Аллаха, иудейского Тетраграмматона…

— Да, чтоб тебя, чтоб тебя, — воскликнула я и поспешно начала закрывать вентиль с горячей водой, который не желал, как впрочем, и все тут, мне подчиняться и лишь стал более протяжно гудеть.

Вот оно новое… иное…

Покуда я так досконально изучала комнату, я нашла за последней перегородкой, прильнувшее к унитазу, старое, оцинкованное ведро дно какового проржавело и истончилось. В ведре лежала грязная, вонючая тряпка, судя по всему, когда-то это была шерстяная ткань и из нее даже, что-то сшили, но потом то сшитое, разорвали в нескольких местах, и теперь это уже не смотрелось вещью, а представляло из себя темно-серую половую тряпку. Очень, очень сальную и вонючую…

Уж лучше бы здесь был эшафот и палач в красном плаще, с топором в руках….

Я прижалась спиной к краю подоконника и принялась оглядывать полуразваленные, покосившиеся унитазы. Стены хранящие, на своем невзрачном сером с желтоватыми и кофейными пятнами бетонном полотне, дыры. И такой же точно порушенный, несчастный потолок с которого свисали на двух тонких проводах покачивающиеся из стороны в сторону лампочки, укрепленные в черном стаканообразном патроне, тускло освещающие желтоватым светом этот туалет.

А фекалии в комнате и окно, с проклятыми шпингалетами — это несомненно новое испытание, которая я должна преодолеть.

Недолго думая я взяла это ведро в руки, перевернув его, вывалила тряпку на пол, и, подбежав к окну начала наносить его дном удары по стеклу. И хотя окно было древнее, хлипкое и от каждого удара ведром протяжно стонало, сотрясалось, а стекло еще ко всему прочему и позвякивало, но не первое, не второе не желало мне уступать. Стекло даже и не думало лопаться или хотя бы пустить тоненькую паутинчатую трещинку, будто оно было крепким, а может кованным или пуленепробиваемым. Еще пару раз, хорошенько врезав по нему, я остановилась, тяжело перевела дух и злобно глянув на виноватое ведро, бросила его на пол. Ударившись о старый потертый, грязный мрамор ведро издало громкий, скребущий звук и покатилось в сторону раковины намереваясь, по-видимому, укрыться под его сенью от моей жестокости и грубости. А я посмотрела на въехавший в поверхность деревянного подоконника шпингалет, точно сросшийся с отверстием планки и поняла… следующее мое испытание- это открыть ржавый, гадкий шпингалет с облезлым рычагом. Я подняла голову и посмотрела наверх и тотчас поправилась- вернее два шпингалета…. Мне надо открыть два ржавых, давно не отмыкаемых шпингалета.

Еще пару минут я бунтовала, пару минут бесновалась… и вдруг затихла, закрыла глаза и глубоко задышала, стараясь успокоить себя.

И я его обязательно преодолею, Андрейка!..

Каково имя моего Бога… Всевышнего…Творца… я не знала…а потому и не могла к нему обратиться.

И только я это поняла, как позади меня в трех унитазах разом, что-то зычно забарабанило, затарахтело, словно попытался вырваться из глубин их какой-то огромный фекальный змей, длинный… длинный похожий на здоровенную кишку. Я мигом обернулась и увидела, что сначала из одного унитаза, а после и из двух других вырвались вверх, три небольших фонтана с нечистотами, экскрементами жизнедеятельности и плохо переваренных остатков пищи человека. Они взлетели небольшими столбами вверх и стремительно низверглись вниз, накрыв этой мерзостью унитазы да плавно перепрыгнув через их борта, выплеснулись на пол, образовав возле поддона — ножки небольшие, коричневые, дурно пахнущие лужицы.

Я посмотрела на свои исполосованные вены, и улыбнулась… кровь с них не бежала, я была сухая.

И в этой гудящей, тарахтящей и булькающей пустоте, в этом одиночестве я услышала далекий, знакомый и дорогой мне голос Андрейки:

Иное…

Я глянула сквозь грязное стекло и увидела там с той стороны окна черный, густой туман, какой-то липкий и влажный. Он тяжело опускался на стекло крупными каплями воды, а затем как-то вяло, лениво сползал по его глади вниз. Пальцами я взялась за рычаг шпингалета и попыталась, повернуть его круглую голову так, чтобы в дальнейшем можно было открыть створку окна. Но рычаг даже не шелохнулся, он не желал поворачиваться, словно боялся позволить штырю оставить давно насиженное, обжитое место.

Но нет! ни в унитазах, ни в стенах, ни в полу, ни в перегородках не было никаких намеков, ни на дверь, ни на проход, ни на лаз, ни на щель.

Эх, Андрейка, Андрейка… стонала я, вспоминая твое залитое кровью лицо и желание помочь мне, войти в эту проклятущую дверь, из которой нет выхода, оная привела меня в темницу… одинокую и дурно… дурно пахнущую.

Немного успокоившись, но, все еще продолжая тихонько всхлипывать, я поднялась на ноги, и, сделав несколько шагов по не менее разрушенному и грязному, покрытому ямами, криволинейному полу подошла к окну. Оно было деревянное, окрашенное в белый цвет, но, как и все кругом, находилось в ужасном состоянии, с облупившейся краской, вздутыми, пузатыми рамами, наполовину сгнившим подоконником, испещренным глубокими щелями, дырами, покрытым плесенью и выглядывающими шляпками крупных, ржавых гвоздей. Само окно было двухстворчатым, а створки с серыми, заляпанными стеклопакетами никогда не мытыми. Они плотно закрывались двумя старыми шпингалетами, укрепленными, снизу и сверху, на одной из оконных створок, той, что была поворотная, и открывалась вовнутрь комнаты. Эти шпингалеты фиксировали створку, соответственно входя штырями, в отверстие планок, врезанных в верхнюю часть откоса оконного проема и подоконник. На самой створке не было ручки, за которую можно было подергать или подержаться, и которая непременно могла помочь открыть это окно.

Уж лучше бы смерть… чем это страшное заточение в туалете-тюрьме….

А потом опять плакала… плакала… плакала и вспоминала тот коридор, где хоть и было мрачно, и пахло плесенью, гниющей древесиной и бесконечностью… где находились все эти психованные самоубийцы… но где, самое главное, был ты… ты — Андрейка. Ты- тот кто умел поддержать, помочь, заступиться.