"Воровский» встал на якорь в точке, выбранной командиром. Ввиду позднего времени салют нации и все официальные визиты были отложены на следующий день.
Рано утром на рейде появился английский легкий крейсер «Фробишер». Его командир стал старшим на рейде, и меня послали к нему с визитом, чтобы сообщить о нашем приходе. Таков уж морской этикет. Сидя в сало-
[58]
не командира крейсера и ведя не очень интересную формальную беседу, я чувствовал, что англичанин хотя и улыбается, но где-то внутри нервничает.
Позже мы узнали, что в это же утро на борт крейсера должен был прибыть наследный английский принц. Что ж, пришло время британскому флоту наряду с будущим королем Англии принимать представителя военно-морских сил Советской державы.
Вообще-то принимали нас в Плимуте холодно. Встречи с англичанами ограничивались официальными визитами. На берегу нас молча рассматривали, как диковинку, ни в какие разговоры не вступали. И лишь когда мы попадали на окраины Плимута, пожилые рабочие подходили к краснофлотцам, дружески хлопали их по плечу:
— Красный флот, Ленин — карашо, капиталисты — плохо!
Английские газеты отмечали безукоризненное поведение советских моряков на берегу. Но объясняли это курьезно: «У русских вся команда состоит из комиссаров. По поручению Коминтерна они прибыли в Англию устроить революцию». Этой глупости даже самые недалекие обыватели не верили.
Советский консул Абрамов ободрял нас:
— Ребята, мне за вас перед англичанами краснеть не приходится. Молодцы! Достойно представляете нашу страну…
Мы ушли из Плимута так же тихо, как и пришли. Океан нас встретил высокой, но не злой волной. Скоро Бискайский залив. В скольких книгах читали мы о его свирепом нраве. Сотни, тысячи кораблей погибли в его водах. Мы тоже ждали ужасов от бискайских вод и готовили к ним корабль. Боцманская команда изо всех сил закрепляла все подвижное на верхней палубе. Проверялись люки и горловины. Даже стволы орудий на всякий случай прихватили тросами. Целый день только и слышался голос боцмана:
— Туже, туже крепите! Не так. Дайте сюда еще трос…
Все проверялось, усиливалось. Протягивались над палубой штормовые леера. Словом, все было готово к бою с бискайским чудовищем.
[59]
И вот он — Бискайский залив. Лазоревая гладь, залитая ярким солнцем. Мягкая пологая волна слегка покачивает корабль, нежно гладит его борта и словно шепчет шутливо: и что вы так боитесь меня, молодые мореплаватели?» Да, Бискайский залив нас здорово обманул, правда, мы за это не были на него в обиде и лишь посмеивались друг над другом:
— Ну как, очень страшен Бискай? А где твой спасательный жилет? Как это ты рискнул снять его?
…Стало совсем тепло, экипаж начал постепенно освобождаться от сукна. Исчезли бушлаты и шинели, их сменила белая флотская роба. В Гибралтарском проливе мы надолго расстались с океанской волной. Наступила тропическая жара. Корабль преобразился, обтянутый парусиновыми тентами. Вахтенная служба — во всем белом, свободная от службы команда — в одних трусах. Средиземное море поразило нас неповторимой голубизной воды и неба. Здесь все, казалось, дышит теплом и негой тропиков. И люди стали говорить как-то мягче, медленнее и нежнее. На каждом шагу слышалось:
— Да, хорошо, чудесно здесь…
— Какая красота!
В яркий солнечный день 8 августа мы входили в Неаполитанскую бухту. Как и положено, нас встретили офицер связи и лоцман. Любезно поздравили командира с прибытием и, в отличие от англичан, заговорили весело, со свойственной южанам темпераментностью. Молодой офицер в парадной форме сказал командиру по-французски:
— Господин адмирал! Я счастлив предложить вам самое почетное место для стоянки в нашем порту. Это рядом с яхтой генерал-губернатора, у подножия старого замка рыцарей. Буксиры ждут вас.
Максимов улыбнулся и ответил по-итальянски:
— Благодарю вас, но мне буксиры не нужны, войдем и без них, места ваши я помню, в порту бывал много раз.
И мы вошли в порт. Произвели салют нации. Береговая батарея ответила, впервые подняв на мачте флаг Страны Советов.
Ошвартовались мы великолепно. Буксиры почтительно держались в стороне. Это было для итальянцев, видимо, необычное зрелище. Лоцман и офицер связи, внима-
[60]
тельно наблюдавшие за нашими маневрами, восторгались: «Бене… Бениссимо!..» (Великолепно… Восхитительно!)
На прощание они с поклоном пожали руку нашему командиру. Мы были горды за нашего «деда», за наш корабль.
В порту стояло много кораблей. Масса катеров и шлюпок окружила «Воровский». С них доносились радостные возгласы. На набережной нас бурно приветствовала толпа итальянцев. Наши моряки, высыпавшие на верхнюю палубу, улыбались, с готовностью отзывались на приветствия.
Окидываю взглядом порт и город. На горизонте возвышается гора. Ее вершина слегка дымится, и вся гора похожа на пароход, только что окончивший свой бег по морю. Это знаменитый вулкан Везувий. Когда-то, в далекие века, он разрушил, сжег и похоронил под пеплом лежавший у его подножия античный город Помпею.
Неаполь часто упоминается в истории русского флота. В 1799 году высаженный с русской эскадры десант под командованием капитан-лейтенанта Г. Г. Белли разбил французов, захвативших Неаполь, и вернул город итальянцам. Вся Европа была изумлена геройством русских моряков. А славная морская династия Белли жива до сих пор. Один из потомков героя неаполитанского десанта — В. А. Белли долгие годы служил в нашем Советском Военно-Морском Флоте, он стал адмиралом и крупным ученым.
Наш корабль стоял неподалеку от старинного замка. Мы узнали, что там разместился штаб неаполитанских фашистов. Муссолини и его приспешники установили свою диктатуру в Италии еще в 1922 году. К нам коричневорубашечники относились с опаской, наблюдали со стороны. Но с соотечественниками своими не церемонились, грубо разгоняли людей, направлявшихся к советскому кораблю, не стеснялись при этом пускать в ход кулаки и дубинки. И все же неаполитанцы сумели показать нам свое гостеприимство. Взаимным визитам, приемам, экскурсиям, банкетам с обильным угощением не было конца. Нас возили и на вершину Везувия, и во всевозможные музеи. Побывали мы и на острове Капри, в его знаменитом подземном гроте с большим озером. Туда проплывали на маленьких лодочках через узкое отверстие
[61]
в скале. Это подземное озеро сказочной красоты. Свет в грот проникает снизу, через слой воды. Получается какое-то феерическое зрелище.
Где бы мы ни были на экскурсиях, везде простой итальянский люд с большой экспрессией выражал нам свою симпатию. Пресса также хорошо отзывалась о советских моряках, однако и здесь сообщалось, что все мы «специально отобранные коммунисты». Ну что ж, это для нас высокая честь.
В Неаполе встречалось много русских эмигрантов. Они всячески искали встреч с нами, но эти встречи часто оставляли тяжкий осадок. Эмигранты жили в нищете, тосковали по родине, искали возможности вернуться домой.
— Господа, поймите, все произошло случайно,- убеждал нас один из них, в прошлом белый офицер. — Мы не хотели с вами воевать. Помогите хотя бы умереть на родине…
— Да, без родины жить тяжело. Но об этом надо было думать раньше…
Как и повсюду за рубежом, бросались в глаза резкие контрасты между богатыми кварталами, примыкавшими к набережной, и грязными улочками итальянской бедноты на окраинах. Итальянские рабочие, жизнерадостные и гостеприимные, знали о Ленине, о Советской стране. Шоферы такси, каменщики на стройках, рыбаки, предварительно оглянувшись по сторонам, говорили нам:
— О, Ленин — это хорошо… Советы — за народ…
Коротко, но красноречиво.
Приняв необходимые запасы, мы через неделю покинули Неаполь, провожаемые итальянскими моряками и большой толпой неаполитанцев. Нам бурно что-то кричали, размахивали платками и кепками. Трудно было представить, что многие из этих жизнерадостных парней через пару десятков лет бесцельно погибнут под стенами Сталинграда в угоду фашистским главарям…
Подходим к Мессинскому проливу, отделяющему остров Сицилию от материка. Ширина его при входе всего около двух миль. Стиснут он высокими обрывистыми берегами, между которыми всегда очень сильное приливоотливное течение. Оно и встретило нас буйными водоворотами. Корабль вздрагивал и, как испуганный конь, кидал-
[62]
ся то в одну, то в другую сторону. Всегда спокойный, наш командир нервно шагал по мостику, то и дело спрашивая старшего штурмана, с какой скоростью мы идем, сомневаясь в его словах, связывался по телеграфу с механиком Лустом, требовал доклада об оборотах машин. Скорость течения здесь доходит до пяти узлов. При нашем ходе в восемь узлов мы, можно сказать, топтались на месте. Ветром и водоворотами нас сносило к скалистому берегу. Сакеллари и Максимов в один голос проклинали чертов пролив.
Наконец ход корабля стал заметно увеличиваться. Командир и старший штурман сразу повеселели. Больше всех радовался Н. А. Сакеллари. Он устал от беспрерывной беготни от главного компаса на верхнем мостике по трапу вниз в штурманскую рубку, чтобы нанести на карту «свеженькие», как он говорил, пеленги маяков и убедиться в безопасности нашего курса. Сейчас он сидел на раскладушке, отдувался и пояснял нам:
— Ну вот и окончен наш мифический маршрут, теперь пойдем настоящим морем.
— Почему мифический?
Николай Александрович осуждающе покачал головой.
— Плохо. Не читаете вы историю. А то бы знали, что, по греческой мифологии, как раз вот здесь, при входе в Мессинский залив, обитали два страшнейших чудовища: Сцилла на одном мысу, Харибда — на другом. Они грабили и топили все проходившие суда, а людей пожирали. Отсюда, между прочим, и пошло выражение: оказаться между Сциллой и Харибдой…
День был жаркий, а над морем веял нежный ароматный ветерок. Сакеллари расстегнул ворот кителя:
— Чувствуете, это уже зефир. Его послал нам греческий бог Эол. Он живет недалеко отсюда, вон на тех зеленых Липарских островах. Видите самый высокий из них? Это Стромболи.
И Николай Александрович показал на раскинувшиеся за кормой красивые зеленые Липарские острова, и среди них — высоченный остров Стромболи с дымящимся вулканом.
— Вот на цветущем склоне этой горы и сидит Эол и слушает музыку своей золотой арфы, струны которой поют от легчайшего ветра.
[63]
Сакеллари мог бы весь день рассказывать нам легенды древних греков. Но показался порт Мессина, и командир напомнил нам о более близких для нас временах. В 1908 году на острове Сицилия произошло сильное землетрясение. Город Мессину разрушило. Моряки с зашедших в порт русских кораблей кинулись спасать жителей. И снова мир славил самоотверженность и доблесть русского матроса.
Жара все усиливалась. Сказывалась близость пустыни. По расчетам, мы должны были бы уже увидеть африканский берег, но он не открывался, и лишь утром на пятый день в сплошной дымке показались маяк, мечеть, а вскоре и большое красивое здание акционерной компании Суэцкого канала. Через несколько часов стали различимы ограждающие вход в канал каменные дамбы Порт-Саида. Чем ближе подходили мы, тем больше видели торчавшие из воды мачты кораблей, погибших здесь в годы первой мировой войны. На подходе нас встретил египетский лоцман, объяснил, куда намерен поставить «Воровского», и спросил командира, где мы предполагаем произвести салют нации — в порту или на рейде.
— Мы уже салютовали английскому флагу в Плимуте, — ответил наш командир. — А здесь — английская колония. Я могу только ответить на салют моему советскому флагу.
На мостике воцарилась тишина. Военком Смирнов пытался было отговорить «деда» от такого шага, но тот был неумолим. Лоцман, ничего не сказав, покинул корабль. Через некоторое время прибыл полицейский офицер и объявил:
— Господин капитан! На берег разрешается съехать только вам и доктору.
Максимов ответил:
— Ни я, ни доктор съезжать не намерены. Прошу снабдить меня водой, углем и провизией.
Еще через час или два портовые власти объявили цену на воду. Она оказалась баснословной. Максимов отказался:
— Мы будем допивать итальянскую водичку.
Еще через час нам сообщили, что уголь имеется, но грузчики бастуют и грузить некому. Ехидно улыбаясь, портовый чиновник обещал прислать к нам бригадира грузчиков. К борту подошла небольшая парусная фелюга.
[64]
На палубу поднялись три пожилых феллаха в белых трусах, низко раскланялись и объяснили, что они бастуют потому, что им мало платят за работу.
Но узнав, что это советский корабль, феллахи преобразились:
— Ленин, Ленин, Советы — вери гуд! И поспешили на свою фелюгу. Вскоре на берегу появились толпы феллахов, перепачканных углем. Работали они дружно, быстро. Портовым чиновникам оставалось только удивляться. Вечером погрузка была закончена. Мы угостили грузчиков флотским ужином, а на память они унесли много значков с профилем Ильича и красных звездочек — моряки запаслись ими еще на родине. Краснофлотцы попотчевали своих новых друзей махоркой. Феллахи после первой затяжки задыхались, кашляли, смеялись до слез и даже приплясывали. К великой их радости, мы подарили им несколько пачек. Весть о новом государстве, где ценят и охраняют труд рабочего человека, проникла и сюда — в гущу обездоленных людей колоний. И чем дальше мы шли по этим странам, тем больше и нагляднее в этом убеждались.
Ночью город засверкал множеством огней, а его красивая, вся в пальмах, набережная светилась разноцветными фонарями. Черная южная ночь, приторная от запаха цветов, окутала город и рейд. В бархатном небе горели звезды. Мы стояли близко от парапета набережной, против центра города. Но даже шагнуть не могли на твердую землю. Ни с корабля, ни к кораблю никого не пускали. Пять полицейских катеров дежурили вокруг нашего корабля. Они не отставали от нас и на следующее утро, когда мы двинулись по каналу.
Прямые, как стрела, дамбы, ограждающие канал, обрамлены пальмами, а за ними — пустыня.
Между прочим, идею сооружения Суэцкого канала нередко приписывают англо-французским предпринимателям. А значение этого пути было оценено еще египтянами в глубокой древности. По свидетельству ученого античной эпохи Геродота, еще в Древнем Египте существовал здесь «канал фараонов», по которому ходили корабли. Он не раз заносился песком, а египтяне снова и снова его восстанавливали. В своем нынешнем виде канал возник во второй половине прошлого века. Строили его десять лет. Он почти вдвое сократил путь из Среди-
[65]
земного моря в Индийский океан. (И очень обидно, что сейчас этот замечательный водный путь уже много лет бездействует по вине израильских агрессоров. Современные варвары вывели из строя канал, столь необходимый мировому судоходству.)
Чем дальше мы продвигались на юг, тем становилось все более душно и влажно. Тенты не помогали. Палуба накалялась, как жаровня. Вода в цистернах нагрелась, и пить ее было противно, хотя все изнывали от жажды — вода выдавалась по кружке три раза в день. Никаких установок для кондиционирования воздуха тогда не существовало, как не было и холодильников для продуктов. Питались мы преимущественно консервами и фруктами, запивая их разбавленным красным вином.
Прошли порт Суэц. Канал кончился. Высадили на берег лоцмана. Впереди Красное море. Это оказалась самая тяжелая часть нашего путешествия. В тени, под тентом, термометр показывал сорок градусов при невероятно большой влажности. Мокрым было все: скатерти на столе, салфетки, подушки, простыни. Люди задыхались и, по выражению наших моряков, таяли будто свечки на печке. Спали на палубе, а утром на простынях оставался мокрый контур тела. Ветра не было. А чуть подует — еще хуже: потянет с берега зноем пустыни, будто из пылающей топки парового котла.
Начались у людей разные недуги. Даже наш чудесный доктор А. В. Свитич стал терять равновесие.
— Доктор, я весь мокрый, что делать? — спрашиваю его.
Доктор смеривает меня тяжелым взглядом:
— Вот гора Сипай, которую считают обителью аллаха. Помолитесь и у него спросите.
Жара изматывала, изнуряла. Вахты стали пыткой. Нам, на верхней палубе, еще куда ни шло, а каково тем, кто у котлов и машин… А больше всего томило однообразие. Идем день, идем два, три, четыре — и все то же знойное небо без единого облачка и ослепительно сияющая гладкая, как зеркало, вода. Как-то я и сигнальщик Николай Харьковский истекали потом на мостике и вдруг увидели прямо по нашему курсу большой плоский остров. Долго его рассматривали в бинокли. Все как есть — низкий бледно-красный остров. Но на карте он не
[66]
значился. Я же хорошо это знал. Сигнальщик места себе не находит:
Поделиться книгой: