Я подошел, по всем правилам строевой службы представился. И сердце затрепетало. Передо мной был сам Галлер, начальник штаба Морских сил Балтийского моря. Его знали в Кронштадте все от мала до велика, но мне впервые довелось увидеть его лицом к лицу. На меня глянули ласковые глаза, на губах добрая усмешка. Галлер выслушал меня, поздоровался за руку и мягко спросил, куда я собираюсь идти на катере, давно ли вообще хожу под парусами и вся ли команда умеет плавать. Разговаривая, он разглаживал свои коротко подстриженные рыжеватые усики.

— Послушайте, голубчик, а не лучше ли вам заранее взять один риф? Ветер-то свежий…

"Взять рифы» означает уменьшить площадь парусов.

Передо мной стоял человек, у которого на левом рукаве тужурки сияло множество нашивок — чуть ли не до локтя. У меня же было всего две узенькие полоски… Полагалось бы просто ответить: «Есть, взять рифы!» Но мне было 22 года, и самоуверенности было хоть отбавляй. И я сказал, что пойду на полных парусах, а рифы возьму, когда понадобится.

На лице Галлера светилась та же добрая улыбка. Он повернулся к командиру линкора:

— Ну что же, Владимир Владимирович, разрешим штурману отваливать. При одном условии — минут десять походите, голубчик, по гавани. Мы с командиром посмотрим, а затем уж ложитесь курсом на Петергоф…

Быстро очутившись в катере, я вполголоса сказал краснофлотцам:

— Ребята, Лев Михайлович будет за нами наблюдать. Не подкачайте!

И ребята не подкачали. Мы лихо лавировали по военной гавани, делали такие повороты, что катер чуть не ложился на борт. И все время видели на палубе линкора высокую фигуру Галлера, внимательно наблюдавшего за нами. Мы знали, что имеем дело с прекрасным моряком, тоже влюбленным в шлюпочное дело. Ведь мог же он — начальник штаба флота — в тот день прикрикнуть на своенравного юнца и просто приказать: «Взять рифы!» — и все. Но Галлер хотел подчеркнуть уважение хотя и к маленькому, но все же командиру. И это уважение к младшему — характерная черта его натуры.

[41]

Бывший офицер царского флота капитан 2 ранга Л. М. Галлер, будучи командиром эскадренного миноносца «Туркменец-Ставропольский» — тогда ему было 35 лет, — безоговорочно принял Великую Октябрьскую социалистическую революцию и служил ей верно до конца жизни.

Шесть лет — с 1921 по 1927 год — руководил он штабом флота в самое трудное время восстановления. И сделал очень много.

…Стою на вахте. Утро в Кронштадтской гавани. Склянки пробили 7 часов 30 минут. На мостик штабного корабля «Кречет» поднимается стройная фигура Л. М. Галлера. Он внимательно осматривает стоящие кругом корабли: в порядке ли чехлы на орудиях и приборах, везде ли обтянуты сигнальные фалы. Чуть заметит какое упущение — сейчас же вахтенному начальнику соответствующий семафор — конкретный и поучительный. И как же мы, молодые вахтенные начальники, были горды, когда, отстояв вахту, не получали семафора от Льва Михайловича.

Всех начальников, больших и малых, именовали только по должности: командир главвоенпорта, командир бригады и так далее — воинских званий тогда у нас еще не было. Если же речь заходила о начальнике штаба флота, все — будь то девушка-делопроизводитель, седой портовый служащий или командир бригады кораблей — называли его только по имени и отчеству. Нет, здесь не было и тени фамильярности. Галлера побаивались, авторитет его был непререкаем. Но его и любили всем сердцем.

Галлера знал весь служивый Кронштадт — на заводе и на кораблях, в учебных отрядах и на фортах. Уважение масс — сверху донизу — он снискал прежде всего внимательным и уважительным отношением к каждому человеку рабочему, матросу, командиру. И, безусловно, знанием дела и высокой культурой. Как начальник штаба, Л. М. Галлер был незаменимым помощником начальника Морских сил (наморси) Балтийского моря М. В. Викторова. Приходилось не раз слышать на мостике линкора, как Викторов говорил, обращаясь к командиру линкора:

— Нет, нет, не согласен! Делайте, как сказал Лев Михайлович…

[42]

Галлер никогда не повышал голоса. А если в его присутствии другие начальники давали себе волю и пускали в ход эпитеты, которых не встретишь ни в одной энциклопедии, он как-то сжимался от досады и старался положить этому конец.

В 1930 году парторганизация линкора единодушно приняла Галлера кандидатом в члены партии. В том же году он стал командующим Краснознаменным Балтийским флотом. В эти годы у меня вновь произошла встреча с Галлером, также надолго оставшаяся в памяти. Мы, слушатели академии, получили в штабе флота предписания на стажировку в штабы соединений и на корабли. Сидим на Петровской пристани в Кронштадте, ожидаем катера со своих кораблей. Ждать пришлось долго, мы парились на солнышке и судачили о флотских делах. К пристани подходили катера с начальством. Мы вставали, приветствовали. Никто на нас не обращал внимания. Большие и не очень большие начальники, небрежно козырнув, спешили по своим делам, а катера быстро отваливали от пристани и возвращались на рейд.

И вдруг видим: в воротах гавани появился всем известный паровой линкоровский катер с сияющей ярче солнца медной трубой. На носу трепетал флаг комфлота.

— Командующий!.. — пронеслось по пристани. Все повскакали на ноги, подтянулись. Катер подлетел к пристани. С него неторопливо сошел Л. М. Галлер, сопровождаемый группой штабных командиров. Осмотрев стоявших на пристани, он приблизился к нам и спросил:

— А вы, товарищи, кого ждете?

Мы представились и доложили, что ждем катера. Лев Михайлович оживился.

— А, академики? Это очень хорошо… С какого курса? Где раньше плавали?

Говорил он с нами долго. Когда очередь дошла до меня, я доложил:

— Бывший штурман линкора «Марат». Назначен в штаб бригады траления и заграждения.

Лев Михайлович, как всегда, поправил пальцем свои маленькие усики и улыбнулся:

— Как же, как же, помню, голубчик… Ну, а вы парусный спорт в академии не забросили? Помню, как хорошо вы раньше ходили в свежий ветер…

Я был удивлен и польщен его памятью.

[43]

Лев Михайлович повернулся и сказал старшине катера — усатому боцману-сверхсрочнику:

— Иван Николаевич! Развезите товарищей по кораблям.

Мы молча сели в катер и долго следили за удаляющейся высокой фигурой комфлота… В то утро к пристани подходило немало катеров, многим начальникам мы отдавали честь, но никто не поинтересовался нами. А комфлота не только заговорил с нами, но и выделил нам свой катер. Таким всегда и везде был этот человек.

Помню, в 1939 году, в самый разгар боевых действий на Карельском перешейке, Галлер позвонил из Москвы — он уже был начальником Главного морского штаба — и вызвал меня (я тогда возглавлял штаб флота), выслушал доклад об обстановке, а к концу разговора сказал:

— Да, еще один вопрос: скажите, пожалуйста, голубчик, что, на буксире «КП-5» все тот же капитан?

И Лев Михайлович назвал имя, отчество и фамилию. Увы, я не знал, что ответить. А Лев Михайлович деликатно заметил:

— Ничего, не смущайтесь, при случае узнайте, пожалуйста, и сообщите мне… Я помню его как одного из лучших капитанов…

И как же был обрадован этот старый моряк, когда я сказал ему, что начальник Главного морского штаба интересуется его судьбой…

Аккуратность и четкость в работе Льва Михайловича была изумительная. Докладывать ему оперативную обстановку было очень трудно. Лев Михайлович задавал множество уточняющих вопросов, и если мы не могли сразу ответить, он, не повышая голоса и не возмущаясь, с укором замечал:

— Как же так, голубчик, это же очень важно для понимания общей обстановки. Пожалуйста, уточните и доложите…

При этом он всегда делал ударение только на слово «пожалуйста».

В годы Великой Отечественной войны, а еще больше по окончании ее мне довелось работать в различных должностях в Главном морском штабе, и поэтому я очень близко соприкасался со Львом Михайловичем. Ему было

[44]

уже за шестьдесят, а его работоспособности могли позавидовать тридцатилетние. Жил он в маленькой комнате — позади своего служебного кабинета. Бывало, в выходной день пройдется по улице Горького и через час опять за работой.

***

В июле на флот, и в частности к нам на «Марат», прибыли из училища комсостава первые выпускники — краскомы. Встретили их дружески. Служба пошла более четко и весело. Отличное пополнение! Г. А. Вербовик, И Д. Снитко, А. А. Руль, И. И. Грен и другие бывшие матросы, героически сражавшиеся с белыми под Петроградом, теперь получили высшее военно-морское образование. В годы Великой Отечественной войны все они прославились боевыми делами.

Наступил долгожданный день. 1 августа было приказано линкор вывести на Большой рейд и поставить на якорную бочку. Накануне командир вызвал меня и сказал:

— Штурман, пойдите на катере на рейд и установите вешку. Вот здесь должна стоять бочка… — Командир поставил на карте точку и предупредил: Помните, если бочка станет в любой другой точке рейда, то при разворотах по ветру мы можем закрыть движение остальным кораблям. Ясно?

Разумеется, я здорово волновался. Позорно будет, если, приведя на рейд такую махину, как линейный корабль, нам придется перемещать его с одного места на другое…

На счастье, день выдался солнечный, тихий. С катера я секстаном по углам приметных мест — маяков и мысов — долго выбирал точку, потратив на это не один час, благо меня никто не торопил.

На следующий день утром буксиры повели «Марат» на рейд. На баке играла музыка. У нас и на всех других кораблях команды были выстроены во фронт, на мачтах развевались приветственные сигналы.

Двигались мы очень медленно, осторожно. К обеду линкор стал на бочку, она находилась в точно назначенном месте.

Сейчас все эти опасения могут вызвать лишь ироническую улыбку, а тогда казалось, что проделана огром-

[45]

ная и сложная работа. Командир линкора, видя мое волнение, подошел и, скрывая улыбку, прохрипел:

— Ну, что же, штурман, «бочоночек» стоит, кажется, на месте…

От радости у меня перехватило дыхание, и я ничего не ответил.

Ремонтные работы продолжались и на рейде. И вот опробована артиллерия, машины. Линкор поднял вымпел. Он в боевом строю.

Подошли баржи с углем. Его для наших двадцати пяти прожорливых котлов требовалось очень много. Был объявлен общий аврал, в котором участвовал весь экипаж, кроме командира, врача и радистов. Руководили работами старпом и главный боцман. Одни в трюмах барж насыпали мешки, другие эти мешки таскали на корабль.

На палубе играла музыка. В облаке пыли скоро и музыканты стали черными, как негры. Было весело, с шутками и прибаутками краснофлотцы бегали с мешками на спине от баржи к угольным шахтам. Роты соревновались в скорости погрузки. Над трюмами барж и над палубой корабля густела серая завеса угольной пыли. Перерывы на перекур, на обед и ужин были короткими. Начиналась погрузка с подъемом флага — в 8 часов утра, кончалась вечером, после чего все устремлялись в бани, душевые и ванны, но все же мы еще долго ходили с подведенными глазами. Угольная пыль въедалась не только в нашу кожу, она забивалась во все щели, проникала сквозь, казалось бы, наглухо задраенные иллюминаторы и двери. Поэтому мы долго и сами мылись, и мыли весь корабль.

Все это уже история. Наши корабли ныне ходят на жидком топливе, и традиционный ритуал угольной погрузки канул в далекое прошлое…

К осени в строю находились подводные лодки, эсминцы типа «Новик», учебное судно «Океан» и большое число беспрерывно работавших тральщиков. Авиации у нас было мало. Летало несколько тихоходных гидросамолетов старой конструкции.

Стало известно о близящихся маневрах Балтийского флота. Началась подготовка. Матросы, как муравьи в муравейнике, целыми днями двигались в разных направлениях, сверху вниз и снизу наверх, вдоль палубы и поперек нее. Мыли и подкрашивали корабль, несли мешки

[46]

с продовольствием и ящики с приборами и инструментами. Шума было мало, а движения — много, лица озабоченные, а настроение приподнятое. Мы понимали, что маневры — это не только учеба, но прежде всего первый экзамен флота на боевую зрелость.

Летом на «Марате» проходили практику курсанты первого курса училища комсостава флота. Многие из нас были привлечены к занятиям с ними в качестве нештатных преподавателей. Практика закончилась, курсанты должны были возвращаться домой, и вдруг ко мне заявился курсант Анатолий Петров. Он и его друзья — Алафузов, Краснов и Керт убедительно просят оставить их на маневры в качестве штурманских учеников.

— Позвольте, а как же ваши отпуска? — недоумеваю я. — Вы же потеряете десять-двенадцать отпускных дней! Петров даже обиделся:

— Товарищ штурман, как так потеряем? Ведь это же первые маневры нашего флота, мы согласны лишиться отпусков.

Я понял ребят. Доложил начальству по всем инстанциям, и сам наморси дал курсантам «добро».

В походе курсанты с энтузиазмом несли штурманскую вахту, определяли место корабля в море, делали все необходимые записи показаний приборов словом, были мне лучшими помощниками. В училище они привезли с практики великолепные аттестации. Позже из них получились первоклассные моряки. А. Н. Петров стал вице-адмиралом, начальником штаба флота, В. А. Алафузов адмиралом, начальником Главного морского штаба.

Маневры начались с разведки сил «противника», который обозначался учебным кораблем «Океан» и несколькими вспомогательными судами.

"Марат» стоял вначале на рейде, мы денно и нощно отражали налеты авиации «синих». Силы «противника» были обнаружены к востоку от острова Гогланд. Они направлялись в сторону Кронштадта. Мы совместно с эсминцами, имея впереди завесу из подводных лодок, вышли в море. Линкор маневрировал, вел условный огонь из всех своих четырех башен. С ним взаимодействовали мощная артиллерия Красной Горки и самолеты. Подводные лодки атаковали «Океан», обозначавший линейный ко-

[47]

рабль «противника». И все это на довольно узком пространстве треугольника: Шепелевский маяк, остров Сескар и маяк Стирсудден. Тут тесно, не разбежишься. Пройдем минут двадцать средним ходом, и я докладываю командиру:

— Подходим к Стирсуддену, надо ворочать!

И линкор медленно разворачивается, оставляя за собой широкую гладкую полосу — словно мощный утюг прошелся тут. Так и крутились в нашей «маркизовой луже». Не то что теперь, когда наши корабли бороздят все моря и океаны.

На борту у нас находился Военный совет Морских сил Балтики, а также помощник Главнокомандующего Вооруженными Силами Республики по морской части, или, как тогда говорили, Помглавкомор, Э. С. Панцержанский. Панцержанский в 1917 году героически сражался на эсминце в Рижском заливе, а в 1919 году, уже командуя Онежской военной флотилией, одним из первых военморов был награжден орденом Красного Знамени за высадку десанта и разгром белых под Петрозаводском.

Прибыв на линкор, Панцержанский прежде всего произвел тщательный смотр корабля. Высокий, худощавый, он был неутомим. Забирался во все уголки. Везде оказалось чисто, все было в порядке. Наконец поднялся к нам на мостик, в штурманскую рубку. Оглядев все опытным глазом знатока, Панцержанский спросил меня:

— Какие карты вы приготовили, штурман? Я доложил.

— Ну, а если мы бросимся преследовать «противника» за остров Гогланд?

Отвечаю, что и такие карты есть.

— Хорошо.

Я ничего не понимал. Загадка скоро разъяснилась. После хорошо проведенных маневров нам приказали готовиться к новому походу. 25 октября туманным утром корабли покинули Большой рейд Кронштадта.

Низко висели тучи, дождило и сильно дуло от зюйд-веста. Малым ходом приближаемся к Лондонскому маяку (его позже переименовали в Приемный, ибо все корабли, шедшие в Петроград, принимали здесь лоцманов). Смотрим, вся команда маяка выстроилась во фронт. Ветер донес разноголосое «ура!». Моряки линкора дружно ответили. Служители маяка махали нам шапками, ра-

[48]

достно улыбались. Этим гражданским людям вообще-то не положено по уставу никого приветствовать. Но вот не выдержали и бурно выражают свои чувства. Советский флот вышел в море! А на маяке служили бывшие матросы, сердцем прикипевшие к родному флоту.

Начальник Морских сил Балтийского моря Михаил Владимирович Викторов, шедший на нашем корабле, повернулся ко мне (в то время штурман отвечал и за связь):

— Штурман, поднять маяку сигнал: «Адмирал изъявляет удовольствие».

На нашем флоте тогда не было адмиралов и вообще не было воинских званий. Но мы продолжали пользоваться трехфлажной книгой старого флота. А там значился такой сигнал как выражение высочайшей похвалы.

— Товарищ наморси! Сигнал на маяке принят, — доложил я.

Викторов довольно кивнул.