Мы не могли разминуться

– Невероятно, наши дети – ровесники!

Ага… невероятно… притом настолько, что даже неправда.

– Случай, опять же…

– У тебя кто-то есть?

Этого следовало ожидать. Паком заинтересованно вздернул бровь.

– Нет…

Нужно было идти до конца. Быть как можно ближе к правде. Выбора у меня не оставалось.

– Ты не живешь с отцом своего сына?

Что он себе позволяет…

– Нет, я воспитываю его одна.

Я все больше увязала, мне становилось хуже и хуже. Я словно распадалась изнутри – так я это ощущала. Почти физически чувствовала, как от меня отламываются маленькие кусочки, рассыпаются, тают и в конце концов исчезают.

– Рен, мне… очень жаль.

Я видела, что ему безумно хочется выведать побольше, а за его участием кроется жалость. Бедная Рен, она в одиночку воспитывает сына, тогда как он сумел создать прекрасную семью. Мне захотелось попросить его заткнуться, перестать хвалиться своей идеальной жизнью, своей идеальной семьей, своей успешностью. Вот только я не имела на это права, это было бы несправедливо, он же ничего не знал. А потом я порывисто выпрямилась. Хватит, я вовсе не ничтожество по сравнению с ним, у меня нет никаких оснований так себя воспринимать. Моя жизнь тоже отлично складывалась. Аккурат до этой минуты…

– Ни к чему нас жалеть. У нас с Ноэ все отлично.

Меня тошнило от себя самой. У стыда был привкус желчи. Меня пронизывала ненависть, отвращение к себе. Неожиданное появление Николя выбило у меня почву из-под ног. С годами – если не брать в расчет последнее время, но тут другая причина – я заново научилась смотреть на себя в зеркало. Теперь это умение ушло в прошлое… Больше мне это не удастся.

– Хочу поскорее с ним познакомиться, – заявил Николя.

– С кем?

– С твоим сыном.

Да никогда!

Естественно, Николя настоял на том, что это он пригласил меня на обед. Не дожидаясь, пока он расплатится, я вышла на улицу. Я задыхалась. К черту вежливость. Мне любой ценой нужно было продышаться. Чтобы не сорваться, я должна вытерпеть еще несколько минут, а потом уже можно будет закричать, выплеснуть ужас последних часов. Паком пошел за мной. Я достала сигарету, он извлек из кармана зажигалку, опередив меня, и щелкнул ею у меня перед носом. Разум подсказывал, что я должна держаться от него подальше, ведь он близок, слишком близок к Николя. Но я опять потерялась в его серых глазах, мне безумно захотелось, чтобы он снова, как накануне, увлек меня в путешествие.

– Все усложняется, – сказал он. – Плюс лишь в том, что я хоть немного узнал о вас… хотя вы так и остаетесь загадкой.

– А вы? У вас нет детей? Нет жены? Нет привязанностей?

– Свободен словно ветер… Вместе со всем, что это подразумевает…

Это он так предостерегает меня?

– Что вы пытаетесь до меня донести?

– Ничего… Только то, что меня тянет прикоснуться к вам в последний раз, но я не хотел бы, чтобы это заметил Николя, а он знает меня как самого себя.

Он подошел, наклонился и поцеловал меня в щеку, осторожно приобняв за талию, потом на секунду сжал ее посильнее и тут же отошел, не оставив мне времени среагировать.

– До свидания, Рен…

Он удалялся по направлению к морю.

– Паком! – позвал его Николя, который как раз вышел из ресторана. – Ты куда?

– До скорого! – Паком небрежно помахал ему.

– Всегда он такой, Паком Непредсказуемый!

Выглядело это так, будто школьный учитель поругивает нерадивого ученика.

– Вы хорошо дополняете друг друга, – возразила я.

Я тяжело вздохнула, и он вскинулся:

– Что случилось?

– Ничего, лень ехать несколько часов, вот и все.

На самом деле меня огорчило неожиданное исчезновение Пакома, теперь некому сглаживать неловкость между Николя и мной. Не говоря уж о том, что он только что в своей манере положил конец нашему краткому приключению.

– Я провожу тебя до стоянки.

Пять минут показались мне вечностью. Когда мы наконец-то подошли к машине, он принялся меня рассматривать, и увиденное его удовлетворило.

– Рен, я хотел бы, чтобы ты знала… Поверь мне, я абсолютно искренне рад, что обстоятельства снова свели нас с тобой.

– Я тоже, – с трудом выдавила я.

– Значит, ты скоро опять к нам приедешь?

– Конечно.

– Будь осторожна на дороге.

Мы чмокнули друг друга, он слегка придержал меня почти хозяйским жестом. Как только он меня отпустил, я села в автомобиль, в последний раз фальшиво улыбнулась, захлопнула дверцу и нажала на газ.

Глава пятая

Обратный путь стал моей дорогой в чистилище, я ждала неотвратимой кары за свои ошибки. Несколько часов назад случай уничтожил меня. Однако я по-прежнему воспринимала произошедшее как что-то нереальное. Это невозможно, этого просто не могло быть. Никакого Николя не было. Нет, я не встретила его, не подвела его к порогу своего дома, своей жизни, которую выстраивала шаг за шагом. С болью. С радостью. Но всегда с ложью в последние семнадцать лет. Как так могло получиться? И зачем я всячески пиарила “Ангар”? Подорвать его репутацию, чтобы они не вздумали сотрудничать с нами, со мной, – вот что мне следовало сделать. Но нет же, я лезла из кожи вон, как если бы мое подсознание хотело, чтобы я пошла дальше, чтобы все наконец выплыло наружу.

В тех редких случаях, когда я разрешала себе вспоминать Николя, он виделся мне во вьетнамках и бермудах на пляже в Таиланде, и это меня вполне устраивало. Для меня он жил на другом конце света, забыл обо всем, вплоть до самого моего существования, и наша новая встреча была нереальна. Тем более что Ноэ точно не займется поисками отца, такой опасности не существовало. Он ненавидел отца, не зная его и понятия не имея, кто он такой. Мой сын считал отца гадом, который бросил маму, когда та забеременела, не признал сына, отказался от ребенка еще до его появления на свет. Я воспитывала своего мальчика в атмосфере постыдной лжи и вовлекла всех окружающих в эту ложь, которую со временем сама стала считать правдой.

Ноэ не задумывался о папе, пока не пошел в детский сад. До этого весь его мир ограничивался мамой, Полем, дедушкой, бабушкой, моей сестрой и ее семьей. В его присутствии мы следили за тем, что говорим. Все старались беречь его. Я не отдавала Ноэ ни в ясли, ни няне, он проводил все дни с Полем и со мной в фотостудии. Я отказывалась разлучаться с ним. Когда его не было рядом, я чувствовала себя потерянной. Он ничего не слышал ни о внешнем мире, ни о настоящей жизни. Детский сад стал поворотным моментом – там его просветили насчет того, что у других детей его возраста есть отцы… И в его головке, естественно, зародился вопрос: “А кто мой папа?” И тогда Ноэ, что было вполне логично, спросил Поля, не он ли его отец, ведь эти двое были неразлучны, Ноэ вечно путался у него под ногами и, потеряв из виду, повсюду искал. Я захлопнула за собой дверь, скрылась в замешательстве, растерявшись от этого допроса. Поль не уклонился и мягко ответил ему, что нет, это не он. Когда Поль нашел меня в дальнем конце студии, дрожащую от стыда, забившуюся в угол, он устроил мне выволочку, которую я запомнила на всю жизнь. Он потребовал, чтобы я что-то сделала, потому что такое положение слишком мучительно для него и особенно для Ноэ. Впервые после нашего знакомства мы поругались, по возможности удерживаясь от крика, чтобы не напугать Ноэ. Стычка была жесткой, яростной, противостояние тягостным, и впредь мы никогда об этом не заговаривали. Однако я частично выполнила требование Поля и, набравшись храбрости, объяснила сыну, что у него нет папы, но есть мама и много других близких, которые заботятся о нем и любят его “больше всех на свете”. Чтобы ему было психологически комфортно и он научился жить, признавая такое положение вещей, я таскала его от одного психотерапевта к другому и каждому скармливала одну и ту же гнусную байку. Некий мерзавец бросил меня, когда я забеременела, и больше не подавал признаков жизни. Ноэ вырос с образом отца-эгоиста, не уважающего женщин, безответственного. Вот если бы тот, кто сегодня неожиданно объявился, был близок к такому описанию… Но нет, Николя – хороший человек, безумно любящий свою семью и наверняка отличный отец. Впрочем, я всегда это подозревала. У меня не стало аргументов – если таковые вообще когда-то существовали, – для поддержания мифа об отце-чудовище.

Как я могла такое наворотить? Лишить сына правды, лишить его отца? Его истории? Мне нет прощения: то, как я себя повела, нельзя оправдать ничем. Даже тем, что, когда он родился, мне было всего двадцать три года. Единственное объяснение – страх, что у меня отберут сына. Абсолютно иррациональный страх.

Я ненавидела это нечто, растущее в моем теле. Лишь жалкие остатки здравого смысла помешали мне себя покалечить – исключительно ради того, чтобы причинить вред ему. Но я совсем не заботилась о себе. Всю беременность я мысленно оскорбляла его, бросала ему слова, которые сегодня не смогла бы произнести. Этот зародыш портил мне жизнь, разрушал мое будущее, похищал молодость. И я не смогла от него избавиться по глупейшей причине – пропустила срок, на котором это можно сделать по закону. Когда у меня отошли воды, я не соглашалась ехать в больницу, Поль – мы были знакомы меньше двух месяцев, но к тому времени он уже стал едва ли не главным человеком в моей жизни – разве что не подрался со мной, чтобы я согласилась на врачей. Пока мы ехали в его машине, я орала благим матом. Потому что мне было больно, потому что я больше не контролировала собственное тело, потому что не могла остановить адский процесс. Я выкрикивала свою ненависть и свою любовь к Николя. Поль позволил мне дырявить его барабанные перепонки и бить по груди и плечам, он остался со мной, держал меня за руку, с любовью и нежностью поддерживал и не отходил от меня, пока не появились мои перепуганные родители. Я не хотела их видеть, мне было стыдно за то, в какую фурию я превратилась. Мои крики постепенно трансформировались в непрекращающиеся стоны. Я совсем обессилела, мне стало ни до чего, роды остановились. На мгновение я понадеялась, что сейчас все снова придет в норму, что мне все же удалось выполнить свою разрушительную миссию. Моя слабость вынудила врачей вмешаться, и я блаженно погрузилась в наркоз. После пробуждения медсестра сообщила, что меня дожидается мальчик, и, не дав вымолвить ни слова, положила его мне на грудь. Так я впервые встретилась со своим сыном, таким маленьким, таким хрупким и одновременно таким сильным. Меня захлестнула мощная, горячая, нежная волна любви. Он здесь. Он выстоял против всего того зла, которое я ему причиняла. Его крохотная ручка шевелилась на моем теле, как если бы он стремился процарапать кожу и вернуться внутрь. Его быстрое дыхание перекликалось с моим. Он здесь. Он, казалось, изо всех сил цепляется за меня. Он здесь. Он здесь. Мой младенец здесь. Я беззвучно плакала над ним, бесконечно повторяла шепотом “прости” – за все, что ему пришлось от меня вытерпеть. Моя жизнь сдвинулась с мертвой точки. Как если бы в моем сердце произошло два взрыва. Первый уничтожил ненависть и отвращение. Благодаря второму я начала жить заново. Я больше не тонула. Ноэ спас меня. Я родилась вместе с ним. Он вычеркнул Николя из моей жизни. Теперь моя вселенная вертелась вокруг этого крошечного существа. Я бы не вынесла, если бы пришлось делить его с отцом. Не сообщив Николя о своей беременности, я поступила правильно. Нельзя было позволить ему прийти и забрать сына. Ноэ – мой, и только мой. Я его мать.

Мне так и не хватило смелости выбраться из вранья, сказать Ноэ правду. Отчаянный страх потерять его управлял всеми моими решениями. Даже видя, как он страдает из-за того, что у него нет отца и он не такой, как другие дети, я молчала, хотя его переживания терзали мне душу. Молчала из эгоизма и чувства вины. А еще по необходимости, ведь он никогда не простит мне обман, если узнает о нем. Я стала любить его с удвоенной силой. Время шло, я отказывалась что-либо менять, моя ложь все больше превращалась в реальность, я все глубже загоняла во вранье своих близких, которым не оставила выбора. Я готова была жизнь отдать за сына – и предавала его с самого рождения. И в результате попала в отчаянное положение. Я была себе отвратительна. Что бы я ни предприняла, что бы ни произошло, случившееся не изменить: заложенная в моей жизни мина замедленного действия теперь могла взорваться в любой момент.

Я ехала по шоссе, наверняка слишком быстро, и тут зазвонил телефон. Я автоматически включила его. Поль.

– Рен! Ну как! Ты в пути?

– Привет, Поль…

Моему голосу недоставало энтузиазма.

– Все в порядке?

Его беспокойство было почти осязаемым.

– Да, да… просто устала.

– Как все прошло?

Я с силой выдохнула, прогоняя осаждавшие меня картинки.

– Прекрасно.

– Ты какая-то растерянная.

– Да все хорошо, уверяю тебя… Слушай, давай все обсудим завтра в “Ангаре”.

– Что-то случилось? Скажи мне, Рен.

– Не сейчас, прошу тебя. Завтра…

Я прервала разговор. Я знала, что в ту минуту, когда я облеку в слова то, что на меня свалилось, как только эти слова слетят у меня с языка, я сломаюсь. А мне сегодня нельзя предстать перед Ноэ в жалком виде. Еще не сейчас. Я сцеплю зубы, проглочу комок в горле и запру слезы где-нибудь глубоко-глубоко.

– Мама! Ты дома?

Хлопнула входная дверь. Я закрыла глаза, чтобы сконцентрироваться на роли, которую мне предстояло играть перед сыном сегодня вечером и в ближайшие дни. У меня было время подготовиться, поскольку он пришел позднее обычного – занимался с друзьями, и это меня вполне устраивало.

– Я на кухне!

Я услышала, как он бросил на пол рюкзак, потом его шаги раздались у меня за спиной.

– Привет, мам!

Я придала своему лицу правильное выражение и повернулась к сыну. Я как будто раздваивалась. Где-то там, внутри, я беззвучно завопила, потому что его фантастическое сходство с отцом потрясло меня – после новой встречи с Николя оно стало для меня окончательно очевидным. При этом я абсолютно искренне улыбалась Ноэ и была безумно рада его видеть, убедиться, что у него все в порядке, что он легко пережил двое суток без мамы. Он подошел и чмокнул меня в щеку. В его наушниках гремела музыка, которую он не потрудился выключить, чтобы поздороваться со мной.

– Что ты слушаешь на такой громкости?

Он засмеялся и надел мне наушники.

– Твой сборник!

В ушах загрохотала “Popular” группы Nada Surf. Сама виновата – в прошлом году я составила ему плейлист, куда включила все, что слушала в его возрасте. Аланис Мориссетт, The Cranberries, Radiohead. Наше взаимопонимание растрогало меня, я положила ладонь ему на щеку и заглянула в глаза. Он заволновался, на хмурился.

– Мам? Все в порядке?

Я сорвала наушники.

– В полном. Извини, это из-за твоей музыки, я задумалась о другом. А что у тебя? Как занятия? Что в лицее?

Он вроде бы расслабился и стал подробно рассказывать о двух прошедших днях.

Позже, уже за ужином, Ноэ перешел в наступление. Хорошо, что я до этого заставила себя проглотить несколько кусочков киша.

– Ну и как Сен-Мало?

– Все прошло хорошо, – удалось мне выдавить.

Он комично потряс головой, что означало “мама спятила”.

– Ну и?..

– У меня будет много работы.

– Но там красиво?! Что ты видела? Давай, говори, как там?

Передо мной снова был мой маленький мальчик, взбудораженный, заранее предвкушающий интересный рассказ. Его реакция позабавила меня.

– Спокойно, Ноэ, спокойно, пиратов я там не встретила!

Когда я произносила эту фразу, в моей памяти всплыло лицо Пакома. Да, пираты мне не попадались, но я познакомилась с мужчиной, который, как мой сын, мечтал стать корсаром…