- Поведение класса, - объявил Викниксор. И в наступившей тишине он стал перелистывать страшные страницы "Летописи".

- Коллективных замечаний нет. Ага... Замечательно! Будем подсчитывать индивидуальные.

И он начал читать вслух хорошие и плохие замечания, и каждое замечание отделенный воспитатель Алникпоп отмечал плюсом или минусом в алфавитном списке класса.

- Шестое число, - читал Викниксор. - "Тихиков добровольно вымыл уборную"...

Отыскав фамилию Тихикова, Алникпоп поставил плюс.

- Дальше, - читал Викниксор. - "Николай Бессовестин после прогулки не сдал кастелянше пальто". Верно, Бессовестин?

- Верно, - сознался Бессовестин.

Алникпоп вывел минус.

- Седьмое число. "Воспитанник Королев..." Это какой Королев? Из вашего отделения или из первого?

- А что такое? - поинтересовался Кальмот.

- "Воспитанник Королев работал на кухне".

- Я! я! - закричал Кальмот. - Как же! Конечно, я...

- Извини, пожалуйста, - сказал Викниксор. - Я ошибся. Тут написано: "Королев ругался на кухне".

- Ругался? - сказал Кальмот и почесал затылок. Мы засмеялись невесело и неискренне, потому что у каждого на душе было очень скверно.

- Восьмое число, - читал Викниксор. - "Воспитанник Громоносцев разговаривал в спальне". "Воспитанник Пантелеев опоздал к обеду"... Девятое число. "Воспитанник Еонин намалевал отвратительную карикатуру на своего наставника".

- Ложь! - воскликнул Японец.

- Еонин, - сказал Викниксор. - Будь осторожнее в выражениях. Это замечание подписано Василием Петровичем Сапожниковым.

- Сапожников - негодяй!.. - закричал Японец.

Викниксор покраснел, вскочил, но сразу же сел и сказал негромко:

- Не надо истерики. У тебя всего одно замечание, и, по всей вероятности, мы переведем тебя в третий разряд.

- Ладно, - сказал Японец, засияв и зашмыгав носом.

- Вообще, ребята, - сказал Викниксор, - у вас дела не так уж плохи. Класс начинает заметно хорошеть. Например, десятого числа ни одного замечания. Одиннадцатого одно: "Старолинский ушел, не спросившись, с урока". Двенадцатого... Эге-ге-ге!..

Викниксор нахмурился, почесал переносицу и деревянным голосом стал читать:

- "Воспитанник Еонин во время урока приклеил воспитателя к стулу, причем оборвал костюм последнего".

Мы не успели ахнуть, как Викниксор перелистнул страницу и стал читать дальше:

- "Воспитанник Воробьев подстрекал товарищей к хулиганству и безобразию". "Воспитанник Офенбах мычал, делая вид, что сидит тихо". "Воспитанник Джапаридзе рычал на уроке". "Воспитанник Пантелеев гудел". "Воспитанник Финкельштейн гудел". "Воспитанник Еонин вскакивал и гудел громче всех".

Викниксор остановился, перевел дух и сказал громко:

- Это что же такое?

Потом он опять перевернул страницу и продолжал декламировать страшным голосом:

- "Воспитанник Громоносцев, слепив из бумаги твердую шишку, кинул ее в воспитателя". "Воспитанник Старолинский кидался бумажными шишками". "Воспитанник Офенбах нанес воспитателю увечье, при этом дико смеялся". "Воспитанник Финкельштейн смеялся". "Воспитанник Еонин злорадно смеялся и все время старался попасть воспитателю в рот". "Воспитанник Воробьев попал воспитателю в рот". "Воспитанник Бессовестин кидался". "Воспитанник Ельховский шумел". "Воспитанник Тихиков говорил гадости".

Викниксор читал и читал. Алникпоп не успевал ставить минусы. Мы сидели холодные ко всему и были не в силах кричать, возмущаться, протестовать. Мы ждали только, когда наступит конец этому подробному протокольному описанию нашей бузы.

- "Воспитанник Еонин назвал воспитателя неприличным словом". "Воспитанник Офенбах дважды выругался". "Воспитанник Воробьев издевался". "Воспитанники четвертого отделения коллективно приклеили воспитателя к стулу, после чего устроили нападение и нанесли тяжкие увечья, сопровождавшиеся смехом и шутками". Что это такое? - повторил Викниксор и с шумом захлопнул "Летопись". - Устраивать обструкции на уроках Сапожникова?! Может ли быть что-нибудь безобразнее? Василий Петрович работает в школе Достоевского целый месяц, и за это время у него не произошло ни одного столкновения с воспитанниками. Это идеальный человек и педагог.

- Идеальный халдей! - закричал Японец.

- Тихоня!

- Жулик!

- Пройдоха! - закричали мы.

Надо было ожидать, что Викниксор рассердится, закричит, заставит нас замолчать. Но он проговорил без гнева:

- Объясните, в чем дело?

Вышел Янкель.

- Расскажи, - сказал Викниксор, - что случилось?

- Видите ли, Виктор Николаевич, - начал Янкель, - Василий Петрович действительно пробыл у нас в школе целый месяц, но за этот месяц он ровно ни шиша не сделал.

- Выражайся точнее, - сказал Викниксор.

- Ни фига не сделал, - поправился Янкель. - На уроках он спал, и класс что хотел, то и делал. Рисовать никого не учил. Даже краски и карандаши никогда не приносил на урок. И вдруг на прошлой неделе он потребовал, чтобы мы нарисовали его собственную персону.

- Что-о?! - удивился Викниксор.

И Янкель подробно рассказал историю с Японцем. Рассказывал он смешно, и мы улыбались и хихикали.

- Прекрасно, - сказал Викниксор и защелкал себя по виску. - Но все-таки, ребята, это решительно не дает вам права устраивать вакханалии, подобные описанной здесь. - Викниксор похлопал по крышке "Летописи". - Весь класс переводится в пятый разряд, - объявил он. - В субботу экскурсия вашего класса в порт отменяется...

Мы взвыли:

- Виктор Николаевич! Несправедливо!

- Простите!

- Пожалуйста, Виктор Николаевич!

Викниксор поднял руку. Это обозначало: "Кончено! Разговор исчерпан".

Но тут, засверкав стеклами очков, выступил Александр Николаевич Попов, наш отделенный воспитатель.

- Виктор Николаевич, - сказал он. - Довожу до вашего сведения, что случаи, подобные этому, имели место и в других отделениях. Например, во втором отделении Сапожников записал четырех воспитанников за отказ рисовать его профиль. Третьего дня мне жаловался Володя Козлов из первого класса, будто бы Сапожников грозил сослать его в Лавру - за это же самое, за отказ рисовать профиль. Простите, но этот человек или ненормальный, или негодяй.

Викниксор насупился, помрачнел и барабанил по коленкоровой крышке "Летописи". Уши его шевелились. Это случалось всегда, когда он чересчур волновался.

- Прекрасно, - сказал наконец Викниксор. - Сапожников будет снят с работы. С этой минуты он уже не числится больше в наших штатах. Побарабанив еще немного, Викниксор добавил: - Приговор отменяется.

Мы долго и дружно кричали "ура". Мы бесновались, вскакивали, хлопали в ладоши и за неимением шапок подкидывали к потолку свои книги, тетради и письменные принадлежности.

Наконец Викниксор поднял руку.

- Кончено. Разговор исчерпан.

В радужном, праздничном настроении мы приступили к "текущим делам".

Через два дня, в субботу, состоялась экскурсия на Канонерский остров. Утром после чая мы строились во дворе в пары, когда в воротах показалась величественная фигура Василия Петровича. Он приблизился к нам, улыбнулся и дружелюбно поклонился.

- Здравствуйте, друзья мои, - сказал он.

- До свиданья, друг мой, - ответили мы.

Мы могли бы ответить иначе, покрепче, но поблизости стоял Алникпоп и строго сверкал очками.

ГЕОГРАФИЯ С ИЗЮМОМ

Однажды в перемену к нам в класс ворвался третьеклассник Курочка.

- Ребята, послушайте, вы видели нового халдея?

- Нет, - сказали мы. - А что такое?

- Увидите, - засмеялся Курочка.

- А что такое? - поинтересовались мы. - Заика? Трехглазый? Двухголовый?

- Нет, - сказал Курочка. - Обжора.

- Ну-у, - разочарованно протянули мы. Потому что обжорство вовсе не казалось нам интересным, достойным внимания качеством. Мы сами прекрасно и даже мастерски умели есть. К сожалению, наши способности пропадали даром: наш ежедневный паек стоил всего двадцать четыре копейки золотом и очень легко умещался на самом дне самого мелкого желудка.

- Он у нас только что на уроке был, - продолжал Курочка. - Потеха!

- А что он преподает? - спросил Янкель.

- Что преподает? - переспросил Курочка. - А черт его знает. Ей-богу, не знаю.

Курочка добился своего. Мы с любопытством стали ждать появления нового халдея.

Он пришел к нам на четвертый урок.

Толстенный, бегемотообразный, он и без предупреждения развеселил бы нас. А тут, после загадочных рассказов Курочки, мы просто покатились со смеху.

- Наше вам! - прокричал Японец. - Наше вам, гиппопотам!..

Тряхнув двойным подбородком, новый халдей грузно опустился на стул, который, как нам показалось, жалобно застонал под его десятипудовой тушей.

Лицо халдея лоснилось и улыбалось.

- Смеетесь? - сказал он. - Ну, смейтесь. После обеда хорошо посмеяться.

- Мы еще не обедали! - закричал Мамочка.

- Нет? - удивился толстяк. - А когда же вы обедаете?

- После ужина.

- Шутишь, - улыбнулся толстяк. - Ужин бывает вечером, а обед днем. - Он хохотал вместе с нами.

- У нас, понимаете ли, свои обычаи, - сказал Цыган. - Представьте себе, мы обедаем в три часа ночи.

- Ну? - удивился халдей и, нахмурившись, добавил: - Я ведь узнаю, ты меня не обманешь...

- Почему вы такой толстый? - крикнул Горбушка.

- Толстый? - захохотал толстяк. - Это я-то толстый? Чепуха какая. Вот лет семь-восемь тому назад я действительно был толстый. - Он ласково погладил себя по животу. - Я тогда ел много.

- А сейчас?

- А сейчас мало. Сейчас я вот что ем каждый день. - Он придвинулся вместе со столом и стулом поближе к нам и стал считать по пальцам: - Утром четыре стакана чаю и два с половиной фунта ситного с изюмом.

- Так! - воскликнули мы.

- На завтрак одну или две котлетки, стакан молока и фунт ситного с изюмом.

- Так, - сказали мы.

- На обед, разумеется, супчик какой-нибудь, жаркое картофельное, манная каша, кофе и фунт-полтора ситного с изюмом.

- Так, - с завистью сказали мы.

- На ужин я пью чай и ем тот же проклятый ситный с изюмом. Перед сном выпиваю молока и ситного съедаю... самое большее с фунт.

- Бедняга! - воскликнул Янкель. - Как же вы только живете? Голодаете небось?

- Голодаю, - сознался халдей. - Если б я не голодал, я бы к вам в преподаватели не нанялся.

- Кстати, - сказал Янкель. - А что вы будете у нас преподавать?