Каникулы Эрика, или Портрет для вампирёныша (вся книга)

Каникулы Эрика, или Портрет для вампирёныша

I

Говорят, у каждой расы свои причуды. Тролли якобы славятся суеверностью. Гномы — скупостью. Художественная одарённость эльфов вошла в пословицы, а спесивость вампиров — в анекдоты.

Насколько всё это правда — судить не берусь. Подобные стереотипы настолько же спорны, насколько и живучи. Однако как бы дела ни обстояли в действительности, но именно хвалёная эльфийская одарённость вкупе с не менее легендарной человеческой изобретательностью и стали причиной этой истории.

Началось всё с невинного отцовского увлечения. Однажды, будучи по каким-то служебным делам в столице, папа привёз оттуда фотокамеру. С лёгкой руки её величества это человеческое изобретение тогда как раз входило в моду. Скопированные и немного доработанные гномами фотоаппараты быстро заполонили товарные каталоги и рекламные проспекты. В каждом крупном городе начали открываться фотосалоны. Иметь дома любительский фотоальбом стало считаться хорошим тоном не только для знати, но даже среди купцов и богатых мещан. Ушлые гномы с радостью принимали по почте отснятые плёнки и за вполне умеренную плату возвращали готовые, отпечатанные на лакированной бумаге, фотографии.

Разумеется, остаться в стороне от этого увлечения отец не мог. В конце концов он тоже был потомком знатного вампирского рода. Быть хуже других хоть в чём-то — перспектива совершенно невыносимая для истого сына Ночи!

Вооружившись камерой, самоучителем фотографа и, зачем-то, гимназическим учебником по геометрии, папа принялся за создание домашнего альбома.

Затея эта поначалу была встречена нашим семейством весьма благосклонно. Несколько дней мы все безропотно позировали перед объективом, нюхали магниевый дым от вспышки, а в перерывах — выслушивали лекции об освещённости, композиции и выдержке диафрагмы.

Потом близость к научно-магическому прогрессу начала тяготить наши непросвещённые души. С каждым днём количество желающих приобщаться к молодому фотоискусству становилось всё меньше. Если бы не вовремя иссякший запас плёнки, то, боюсь, от папы начали бы шарахаться даже горничные.

Тем не менее, когда спустя ещё пару недель почтальон доставил нам пухлый конверт из фотопечати, всё семейство, как по мановению волшебной палочки, собралось в отцовском кабинете.

— М-м-м! — удовлетворённо протянул папа, пуская по рукам ещё пахнущие реактивами снимки.

— О-о-о! — в тон ему пробасила моя няня — почтенная фрау Деффеншталь.

— Ух ты! — радостно воскликнул я.

— Хм! — коротко, но веско подытожила мама и нахмурилась.

Мы все дружно уставились в её сторону. Насупленная мама молча изучала какое-то фото. Папа требовательно кашлянул:

— Дорогая?

Родительница выдержала паузу, страдальчески улыбнулась и наконец выдавила:

— Мило. Очень мило.

Отец театрально выгнул бровь:

— В самом деле?

— Разумеется! Твои работы действительно прекрасны.

Папа блаженно оскалился во все клыки. По своему опыту мы уже знали, что сейчас последует небольшая лекция о тонкостях фотографического ремесла.

— Только вот не кажется ли тебе, — в последнюю секунду перебила его мать, — что в этих снимках чего-то не хватает? Совсем чуть-чуть?

Набравший было воздуху папа хищно щёлкнул зубами:

— Не хватает? — пророкотал он. — И чего же?

— Ну, не знаю, — мама преданно заглянула ему в глаза. — Может души?

Отец презрительно фыркнул.

— Глупости, — проворчал он. — Ничего ты не понимаешь. Лучше взгляни, какая тут фокусировка, какая светотень, какая композиция! Разместить фигуры по золотому сечению — это тебе не блины печь!

Он сгрёб несколько фото и так их встряхнул, словно намеревался вытрясти оттуда столь вожделенные души на всеобщее обозрение.

— Разумеется, дорогой, разумеется, — мама подошла к отцу и положила руку ему на плечо. — Я не сомневаюсь в твоём мастерстве. Но ты сам рассуди — разве может какая-то линза заменить живой глаз? Неужели ты не видишь, как твоя фотомашина уродует лица?

Мама указала взглядом на один из снимков в отцовских руках. Папа, как мне показалось, немного растерялся. Он сначала долго смотрел на снимок, потом на меня, потом снова на фото.

— И что же тебе не нравится? — озадаченно потёр он переносицу. — Вполне приличный портрет!

Мать всплеснула руками:

— Приличный?! Да это же пасквиль какой-то! Что за цвет кожи? А впалые щёки? Да в гроб кладут краше!

— Ну, не знаю, — отец пожал плечами. — По-моему, как живой.

— Нет! — с нажимом произнесла мама. — Эрик очень красивый мальчик!

Она схватила меня за подбородок и повернула лицом к отцу:

— Убедился?

Мы с папой растеряно переглянулись. Почувствовавшая надвигающийся семейный спор няня деликатно отступила к стеночке. Я высвободился из маминых рук и с любопытством заглянул в столь горячо обсуждаемый снимок.

Увиденное там мало отличалось от привычных отражений в зеркалах. С маленькой чёрно-белой фотографии на меня смотрел очень бледный, худой мальчишка с тёмными глазами и кое-как расчёсанными чёрными волосами. Во время съёмки я по папиному совету плотно сжал губы, так что клыки были незаметны. Благодаря этому меня вполне можно было бы принять за маленького мага или даже за человеческого ребёнка лет одиннадцати-двенадцати от роду.

Портрет вышел хоть куда. Единственное, что немного портило общий вид — штаны. За долгое время висения в шкафу мой парадный костюм успел немного пострадать от моли, а штаны — ещё и стать заметно коротковатыми.

— Мне кажется, нам нужен художник! — категорично заявила мама. И для пущей весомости добавила. — Эльфийский!

Ответом ей стало напряжённое молчание. Няня переминалась с ноги на ногу. Я разглядывал снимок. Отец что-то прикидывал в уме.

Наконец он решительно тряхнул головой:

— Ну уж нет! Никаких эльфийских рисовальщиков я в своём доме не потерплю.

Мама закатила глаза:

— Но милый... — начала было она.

— Нет!

— А если...

— Тоже нет!

— И даже...

— Нет, нет и ещё раз нет! — папа упрямо задрал голову.

Мама вздохнула и ласково взяла его руки в свои:

— Дорогой, я тебя совсем не понимаю, — вкрадчиво произнесла она. — Откуда столько нетерпимости? Ты же знаешь, что эльфам в живописи нет равных. У нас и так половина галереи предков написана их мастерами.

Отец дёрнулся.

— То было давно, — буркнул он, не пытаясь, впрочем, отстраниться. — Теперь, когда есть фотография, в этих длинноухих зазнайках нет надобности. Они считают детей Ночи грязью!

— Тогда давай наймём художника-мага.

— Чтобы он плохо скопировал эльфийский стиль?

— Ну, тогда вампира...

Отец так взглянул на свою жену, словно та была ребёнком:

— Ещё скажи кентавра, — угрюмо проворчал он. — Вампиры в нашем королевстве наперечёт и хорошего художника среди них с хрустальным шаром не сыщешь. Нет уж, пусть лучше будут фотографии.

Мама какое-то время молчала, после чего печально опустила глаза:

— Ну, как скажешь, — смиренно прошептала она. — Фото значит фото. В таком случае мы должны сделать альбом на высшем уровне. Не хуже, чем у моей сестры.

Отец одобрительно крякнул. Мама задумчиво продолжала:

— На прошлое Новогодье сестра говорила, что за фотографией будущее. Скоро фотоальбомы будут в каждой семье. Картины же останутся лишь у королей и принцев.

На папином лице появилось странное выражение. Мама продолжала беззаботно болтать:

— Кстати, не так давно наследный принц заказал себе парадный портрет, а её величество — пригласила ко двору ещё одного живописца. Эльфа!

Папа стиснул зубы.

— А ещё я слыхала, — простодушно улыбнулась мама, — что портрет для своей дочери хочет заказать и наш губернатор. Он всегда завидовал твоей галерее, а теперь, когда официально купил титул...

Отец не дослушал:

— Даже не надейся! Всё равно никаких эльфов!

Я усмехнулся. Пока возмущённая до глубины души мама уверяла, что слово мужа для неё закон, я аккуратно положил на стол злосчастную фотографию и бесшумно выскользнул из комнаты. Няня вышла следом.

В тот день папа только то и делал, что уверял всех домашних в бесповоротности своего решения. Раз пятнадцать он повторил, что никакие принцы ему не авторитет и что он не считает нужным кому-то доказывать благородство собственного рода всякими художествами. Мама ему поддакивала. Остальные отмалчивались. Не встречая возражений, отец почему-то ворчал и хмурился. На следующее утро он встал необычно рано и отбыл по служебным делам в столицу.

Обратно родитель вернулся через неделю в обществе высокого лохматого эльфа — Третьего придворного живописца её величества.

II

Чудная штука — природа. Вот казалось бы — рождается ребёнок. Чем-то он похож на отца, чем-то на мать. Чем-то даже на дядю с тётей. В результате смотрят на него родственники и никому не обидно: каждый видит что-то своё. Всё чинно, красиво и справедливо. Всё, кроме магии.

По странной иронии судьбы дети не могут наследовать магические способности обоих родителей. Если мама с папой принадлежат к одной расе — проблем никаких. У двух эльфов родится эльф, а у магов — маг. А вот когда семья смешанная — тут уже начинается лотерея. Чью силу, а значит и расу, унаследует ребёнок — одному небу известно. Полукровок ведь не бывает. Подчас один и тот же род за пару веков по несколько раз превращается из магического в эльфийский, из эльфийского в вампирский, а из вампирского вообще в какой-нибудь оборотнический.

Разумеется, в старом патриархальном обществе подобное категорически не приветствовалось. Тогда каждый старался искать супруга среди себе подобных. Теперь же, в наше просвещённое время, на такие условности внимание обращают всё меньше.

Приглашённый папой художник тоже оказался из смешанной семьи. Сын мага и эльфийки, он унаследовал от матери все её таланты в комплекте с острыми ушами, а от отца — чисто магическое воспитание и совершенно не эльфийское имя.

В первый же день пребывания у нас в усадьбе художник прожужжал нам уши своими заслугами перед искусством, довёл маму до приступа мигрени и потребовал, чтоб к нему обращались не иначе, как «маэстро Поллини».

— Ваша светлость! — возопил он с порога. — Графиня Ривенгтон!

Не успела мама опомниться, как живописец эксцентрично грохнулся перед нею на одно колено и принялся покрывать её руки пылкими, как мне показалось излишне влажными, поцелуями.

— Для меня это огромная, огромная честь! — забавно причмокивая, бормотал он.

Я украдкой прыснул в кулак. Заметившая это фрау Деффеншталь сделала мне строгие глаза и моментально за это поплатилась: маэстро Поллини отстал от мамы и обслюнявил нянины руки с не меньшим воодушевлением.

После столь бурного приветствия художник изъявил желание получить самую солнечную и светлую комнату, какая только найдётся в замке. Немного подумав, мама определила его в Южный шпиль. По пути к своим апартаментам, маэстро забраковал все увиденные в коридорах картины, раскритиковал скульптуры и перецеловал руки всем имевшим несчастье ему повстречаться служанкам.

До самого ужина он занимался обустройством будущей мастерской. За ужином же меня ожидал сюрприз.

Оказывается, эльфы принципиально не едят мясо. Одержимые любовью ко всему живому, остроухие весьма недолюбливают хищников. Вслух этого, конечно, никто не скажет, но отвращение перед плотоядными существами не в силах вытравить из эльфийских душ ни законы королей, ни напускная вежливость, ни даже цивилизация, благодаря которой разумные расы более-менее мирно сосуществуют вот уже много тысячелетий подряд.

В честь дорогого гостя мама решила изобразить примерную хозяйку. По её указанию к столу были поданы исключительно вегетарианские блюда, и пока маэстро Поллини, как заправский кролик, уписывал капусту и сельдерей, мы с отцом хмуро ковырялись в своих тарелках.

Мама пыталась вести светский разговор. Отец старался его поддерживать. Маэстро Поллини размахивал морковкой и болтал о живописи.

Я же развлекался тем, что пытался загипнотизировать влетевшую в столовую муху. В принципе сделать это несложно, однако в то время я ещё очень плохо владел гипнозом. Ошалевшее от моих усилий насекомое кидалось из стороны в сторону и время от времени пыталось самоубиться, норовя угодить почтенному живописцу в ухо или в рот.

— Так значит, вашей светлости угодно заказать портрет юного господина? — склонив голову набок поинтересовался эльф. — Что же, у вас замечательный вкус! К сожалению, сегодня многие недооценивают высокое искусство и гоняются за разными техническими суррогатами!

Отец высокомерно хмыкнул:

— Только не дети Ночи! — убеждённо проговорил он. — Я всегда считал, что никакая техника не заменит подлинные шедевры. Не правда ли, дорогая?

— Разумеется! — мама лучезарно улыбнулась. На отца она смотрела как на спустившегося с небес пророка. — Ты всегда умел зреть в корень.

Папа гордо выпятил грудь. Маэстро Поллини подавил отрыжку:

— Со мной вы не ошиблись, — без ложной скромности изрёк он. — Я настоящий профессионал и лучше кого-либо знаю, как подавать натуру. После хромого князя Лентенгейма портрет вашего мальчика будет отдыхом для моей кисти!

Мама с папой переглянулись. Так и не поняв, расценивать ли эту реплику как комплимент или как нечто противоположное, они предусмотрительно сменили тему разговора.

Наконец богатый духовной пищей ужин подошёл к концу. Маэстро Поллини объявил, что писать мой портрет начнёт прямо завтра и откланялся. Я тоже ушёл к себе.

По дороге я старался думать о высоком. Однако проходя мимо дверей кухни, моё бренное тело вдруг осознало, что это именно его, а не какую-то там душу, завтра будут рисовать. Возгордившаяся плоть тотчас затребовала чего-нибудь низменного, земного и, желательно, гемоглобинового. Ради обретения внутренней гармонии я вынужден был стащить и съесть прямо у разделочного стола прекрасный кусок свежей сырой телятины.

Думать о высоком стало гораздо легче.