Помоги проекту - поделись книгой:
— Что?
— Пословица иглоукалывателей, — рассмеялся Кирилл.
— Вижу два стратегических объекта, приближающихся к комендатуре, по наши души, — объявил худой парень, стоящий у окна.
— Чую, нас раскинут по пехоте, связи и спецназу.
— Почему?
— Я всегда чую.
— Чувствительный ты наш, — усмехнулся курящий.
— Если повезет — вместе попадем, — предположил Хвалей.
— Если повезет.
— Всегда легче служить, когда не один, а рядом еще кто-то, кого знаешь.
Я пожал плечами, ничего не ответил.
Любитель никотиновых инъекций спрыгнул с подоконника, протянул бычок напарнику:
— Держи — последние тяги свободы на гражданке.
Открылись двери, появился лейтенант в сопровождении трех сержантов — браво-ребятушек. Глядя на них можно было подумать, что на свет их произвела одна мама, выстрогавшая сыновей по единому образцу и подобию: высокие, широкоплечие, с маленькими круглыми головками, с выступающими кирпичными подбородками. Сразу видно, что привыкли не рассуждать, а выполнять приказы. Разница заключалась в погонах: у одного были голубые, у второго — красные, у третьего — черные.
— Вот ваши первые командиры, — представил лейтенант.
Чернопогонник вскинул руку с листками:
— Губов, Гнеденок, Клон, Рыжков, Хвалей, — громко зачитал он.
— За мной! — Развернулся и четко печатая шаг, вышел.
Хвалей хлопнул меня по плечу, подхватил рюкзак:
— Я рад, что мы вместе.
— Так и чуял, — проныл Губов, — не нравится мне черный цвет.
Сержант вывел нас на плац, вторично сверился со списком.
— Что такое СВВ, — спросил Гнеденок Кирилл, рассматривая золотые буквы на сержантских погонах.
— Так, бойцы! Меня зовут Маркулис Валдис Итарович. Ко мне обращаться начиная со слов: товарищ сержант, разрешите обратиться… и так далее. — Бесцветные глаза внимательно оглядели нас.
— СВВ означают: Специальные Военные Войска. — Губы раздвинулись, пытаясь воспроизвести улыбку. — Вам повезло бойцы — большая честь служить в таких войсках. Родина выбрала вас.
— Первый раз слышу, — пробормотал я.
— Для чего выбрала? — спросил Гнеденок.
— Отставить вопросы, — челюсть грозно выдвинулась вперед. — Марш в машину! — Маркулис кивнул на армейский джип. — Дорога предстоит долгая.
— Дорога дальняя, казенный дом, — пропел Гнеденок.
— Отставить песни!
Нас привезли на аэродром, где собралась изрядная толпа лысых новобранцев, а поздним вечером загрузили в транспортный «ИЛ» и отправили к черту на кулички. Идей нет и поныне — куда…
Глава 2
ЗДЕСЬ ВАМ НЕ ТАМ! А ТАМ ВАМ НЕ ТУТ!
У солдата будни на то и будни, что его будят, ни свет ни заря. «Кавалергарда век не долог и потому так труден он: труба трубит откинут полог и….».
Строгий распорядок дня меня преследовал всю жизнь: обезьянник — ПТУ — заводской гудок и наконец, дождался — армия!
По утру, горнист-петушок, трубит «зарю», выдувает медь. Как бедный парень выживает, столько отрицательных эмоций просыпающихся обрушивается на него. Восставшие из небытия жаждут его смерти, причем совершить акт казни, каждый мечтает собственноручно. Горнист — старшина-сверхсрочник и закоренелый мазохист — Аникин Руслан Семенович. Толстяк с маслянистыми и влажными глазками, похожими на две маслины. Наш «чувствительный», Губов Сергей, среди друзей Губа, уверял, что у старшины иная половая ориентация.
Едва стихает вопль иерихонской трубы, по коридору раздается топот сапогов сорок пятого размера, это Маркулис, с судейским свистком зажатым в зубах. Свисток воспринимается хуже горна, если сказать о наших чувствах то они похожи на ненависть в квадрате. В перерывах, между трелями голосом громким и противным он кричит: «Подъеммм!!! Бойцыыы!!!».
Бойцы поднимаются с желанием, распять орущего свистуна, в проходе, между двухъярусных кроватей.
— Минута на туалет, кто не успел, тот опоздал. Построение на улице. Форма одежды номер два!
Лысый табун, тяжело сопя после сна, несется в туалет. В трусах и майках, выскакивает на улицу — форма одежды номер два. Если у сержанта на ногах «красы», нас ожидает десятикилометровый забег вокруг футбольного поля и спортивного городка. Добежавших до финиша (недобежавших тащим на плечах) ожидает расслабительно-слабительная зарядка.
— Бойцы, легкие проветрили? А теперь упали и отжались сорок раз! А теперь, пятьдесят приседаний. Кто упал — тот пропал. Помните, вы находитесь в специальных военных войсках — фабрика по производству настоящих бойцов.
— Помним, — кряхтим мы: отжимаемся, приседаем, падаем.
— Встать, бойцы! В роту с песней — бегом марш!
Утренние истязания заканчиваются и начинается заправка кроватей, выравнивание полосок на одеялах, полотенец, отбивка кантиков с помощью табуретов. Наконец умываемся, чистим зубы. Нас строят, осматривают: похожи ли мы на бойцов? и ведут на завтрак…
Никто не знал где мы находимся. Прошел месяц, с тех пор, как нас загрузили на борт самолета. Там, каждому сделали укол, объяснив, что это против морской болезни. Через минуту, после команды: застегнуть на груди ремни — все отрубились. Проснулись, когда самолет стоял на аэродроме. Маркулис ожидал у трапа и свиристел в любимый свисток.
— Подъем, бойцы, приехали…
Куда приехали, зачем, для чего — никто не просвещал.
Полковник Плохишь (Плохотниченко Сергей Сергеевич), на утреннем построении поздравил с прибытием в самые крутые части страны — СВВ и объяснил: «Сынки, где мы находимся — военная тайна, такая же как и Специальные Военные Войска. Я сам не знаю, слово офицера, где мы находимся. Это может быть Зауралье, а может и Заалтай», — признался он. Поверили на слово, но подозрения, что нас водят за нос, остались.
Командир роты, капитан Оганесян Андрей Виссарионович — высокий, стройный, черноглазый (кто-то прозвал его алычей Кавказа), также ничего вразумительного не сказал.
— В армии не спрашивают, а выполняют приказы. Радуйтесь, что здесь не вечная мерзлота и белые медведи, и не пески со скорпионами и сколопендрами.
Нас переодели в серую, мышиную форму курсантов. Построили. Шеренга получилась внушительная — сто пятнадцать человек. Маркулис проорал:
— Смирно!
Хлопнув дверью кабинета, словно салютую, к нам вышли капитан Оганесян и его правая рука и левое мозговое полушарие, отвечающее за координацию движений — старлей Лукашин Алексей Григорьевич — прекрасный речевой аппарат рожденный в Ставропольском крае.
— Здравствуйте товарищи курсанты!
— Здравия желаем, товарищ капитан! — проорали мы, ревностно пожирая глазами отца родного на ближайшие два года.
— Молодцы! Орлы! — похвалила алыча Кавказа, осматривая строй.
— Первый день, он всегда тяжелый, но помните, что тяжело в учениях, зато легко в бою. Как говорят, в наших Специальных Военных Войсках — тут вам не здесь, а там вам покажут.
Гнеденок всхлипнул, стараясь подавить смех. Покосился в мою сторону и уголками губ прошептал:
— Круто сказал.
— Я ваш командир роты, Оганесян Андрей Виссарионович. Ближе меня — родственников не существует. Со всеми вопросами и предложениями, обращайтесь ко мне, или к моему заместителю — старшему лейтенанту Лукашевичу Алексею Григорьевичу. Светлые усики зама, похожие на ячменные колосья, дрогнули, солнечные блики заиграли на зубах, они у него были крупные, как у лошади. Зам обладал артистическим, хорошо поставленным голосом прирожденного демагога.
— Если командир роты вам приходится отцом родным, попробую заменить мать. — Доброжелательные, голубые глаза посмотрели на меня.
— Хороша Маша, да жена Наташа, — хмыкнул Гнеденок.
— Это не мама, а мачеха, — отозвался Хвалей.
— Всегда мечтал попасть в семью, — ответил я.
— Для вас выпала большая честь — служба в СВВ. Можно сказать — вы находитесь на передних рубежах Родины.
Донесся тяжелый вздох Губы:
— Ох, не нравится мне.
— Разговорчики в строю, — прошипел Маркулис. — Когда говорит командир — каждый глух и нем.
— Словесный перл, пора записывать за каждым, — шепнул Гнеденок.
— Командиры — от слова комики, — добавил я.
— Не подумайте, что вы на границе, — вещал Лукашевич, — но помните, что границы окружают нашу Родину со всех сторон. И за теми границами — мир враждебен и опасен. С завтрашнего дня у вас начинается курс молодого бойца. Он продлится месяц. За это время вы обязаны привыкнуть к армейской дисциплине — основе основ, втянитесь в солдатский быт, нет ничего проще и подтянете физподготовку. Наши сержанты — великолепные педагоги и мастера своего дела. Они превратят вас в настоящих бойцов. Помните: здесь вам не там, а там вам не тут.
Так наступили солдатские будни.
Наша казарма — одноэтажное здание, разбитое на два крыла. Возле дверей, на «тумбочке», стоит скучающий, ковыряющийся в носу дневальный. Пока мы проходим курс молодого бойца и постигаем премудрости воинского быта, дневальных назначают из другой роты из ребят старшего призыва. Понятно, что уборкой они себя не утруждали. Для меня все старослужащие были на одно лицо — типичные Маркулисы.
— Ничего бойцы, — обнадеживал сержант, — через полгодика из вас таких солдат сделаем, девки косяками бегать будут.
За спиной дневального размещалась комната дежурного по роте. Обычно, там сержанты и офицеры, со времени принятия дежурства и до сдачи, азартно играли в нарды или домино. Рядом, за стальными прутьями, блестело на козлах оружие; в нишах, на пронумерованных полках, лежали подсумки с противогазами; стояли ящики с боеприпасами, длинный стол с зеленым сукном, заляпанным масло, для разборки и проверки оружия.
Левое крыло казармы занимало спальное помещение. С двух сторон от навощенного красной мастикой прохода размещались двухъярусные кровати. Четыре кровати с узким коридорчиком образовывали кубрик. Один из кубриков заселили мы. Мы — это значит: на верхнем ярусе спали Димка Хвалей и я; под нами — Гнеденок Кирилл и Губов Сергей.
В конце красного прохода памятным обелиском возвышалась тумба с телевизором, для обязательного вечернего просмотра новостей. Там же стоял проигрыватель пластинок, собранный Ноем еще до потопа. Над роскошью бытовой аппаратуры нависал портрет дедушки Ленина. Вождь ласково улыбался и лукаво щурился в глубь коридора, пытаясь разглядеть, чем занимается дневальный. За тумбой прятались двери кабинетов командира роты и его заместителя.
Правую половину занимали: большая комната, которую называли красным уголком; санузлы, каптерка и еще одна комната, на её двери висел амбарный замок, взятый на прокат из замка Черной Бороды. Единственная комната, которая не имела опознавательных табличек, освещающих для чего она служит и что в ней находится. Гнеденок прозвал её комнатой Черной Бороды, и добавил, что в каждом замке должно быть свое ноу-хау.
Со стороны нашего кубрика, окна казармы выходили на плац. За площадью находилось белое двухэтажное штабное здание и тянущийся за ним серый бетонный забор, украшенный колючей проволокой. Из-за стальных колючек торчали верхушки елей.
— Колючка всегда укажет верное направление как выйти к реальному миру, — сказал Хвалей.
— А мы в каком? — удивился Гнеденок.
— В потустороннем.
Окна противоположной стороны показывали такую же казарму, заселенную старослужащими. В стороне, к небу вытянуло щупальце черная труба котельной. Рядом, блестели на солнце пленки парников — наше подсобное, витаминное хозяйство.
В поле видимости не попадали: футбольное поле, спортивный городок, ворота контрольно-пропускного пункта, столовая, клуб и боксы с машинами; огороженная железной сеткой офицерская зона, состоящая из: трехэтажного общежития, маленького магазинчика и детской площадки, на которой никогда не было видно детей. Проход в офицерскую зону, солдату строго заказан — в магазинчике можно купить не только печенье и варенье, но и кое-что покрепче. Часть окружал, как упоминалось, высокий забор с колючей проволокой — надежная граница от реального мира, по Хвалею. Реальный мир скрывался за дремучим еловым лесом, по тропам которого бегали медведи-оборотни, зайцы, колобки и бесстрашные старослужащие — в ближайшую деревню за самогоном.
— Рота, подъем! — прогремел Маркулис, поднимаясь из-за стола и поправляя на животе болтающуюся бляху. — Строиться. — Завтрак закончился.
Курсанты выбежали на посторонние.
— Чуяло сердце — не наемся, — проныл за спиной Губа.
— Тут тебе не там, а там, не как здесь, — ответил я. Выражение Оганесяна стало крылатым и любимым народными массами.
Рота построилась напротив столовой, шумно двигала носами, стараясь определить, что приготовят на обед. Я доверял мнению Губы.
— Серега, сегодня перловка или муравьиные яйца (так Кирилл прозвал рис)?
— Нет, сегодня пюре и котлеты.
— Врешь, — Гнеденок недоверчиво покосился на Губу.
— Чувства меня не обманывают, — обиделся Сергей. — Я всегда знал, когда можно выходить на улицу, а когда нет.
— Не понял?
— Наша квартира находится в микрорайоне химиков, сам знаешь, там каждый месяц аварии или утечки всякой дряни в виде соединений хрома, натрия, цинка, никеля и прочих гальванических.
— И поэтому ты такой чувствительный? — спросил я.
— Не знаю, как у нас говорят: всяко разно — это не заразно.
— Разговорчики! Вот, что обормоты, — Маркулис улыбаясь, оглядел строй.
— Кто скажет, какое сегодня число?
Поделиться книгой: