Невеста гнома (Жена гнома) (ознакомительный фрагмент)

Уже сонная столовая наполнилась шумом. Я пошла на кухню, а оттуда выскочила на улицу, чтоб позвать Грукта. Мурта хотела сегодня лечь пораньше, но поднялась, потому что постояльцы требовали еды и комнат. Деньгами они не скупились, поэтому на кухне опять зашипело масло. Печка была растоплена, а мы вынуждены были забыть о сне. Благо на улицы начиналась метель, а это значит, что пока она не уляжется, то мы не откроемся. В метель никто не выходил из дома, потому что снег валил такой густой, что сложно было чего-то разглядеть на расстоянии вытянутой руки.

Я носилась между столами с тарелками похлебки. Мурта готовила комнаты, доставая из кладовки запасные тюфяки, чтоб расстелить их в комнатах и в столовой, потому что всех прибывших разместить в трех свободных комнатах у нас бы не получилось. У нас. Я уже постоялый двор считала своим. Дожили. День был тяжелым. Насыщенным, как и все дни, которые я проводила на этой планете. Ноги заплетались. Наверное, поэтому я и упала. Споткнулась на ровном месте. Растянулась на полу. Похлебка разлилась грязным пятном на полу. Капли попали на рукава моей рубашки. Да что за напасть! Грукт уже звал меня на кухню. Правильно, надо вставать и работать, а не валяться на полу среди похлебки. Ее придется еще и оттирать. Я метнулась на кухню, где получила свою порцию ругани и щедрый подзатыльник от Грута, который тот мне быстро отвесил за пролитую похлебку. Обидно. В голове звон. Но разве он заглушит обиду?

У каждого человека наступает предел, когда заканчивается терпение и наступает срыв. У меня такие срывы всегда проходили тихо. Я их прятала в себе. Какой смысл в ярких вспышках, которые только вызовут недоумение у окружающих? Я наверное перестала воспринимать этот мир. Огородилась от него. Мне нет дела до этих торговцев, им нет дела до меня. Я затирала пятно, не вслушиваясь в их разговор. Говорили они с сильным акцентом, коверкая язык. Или это был просто другой язык? Сложно понять. Да и не интересовало меня это.

Они закончили ужинать. Я собрала тарелки. Теперь осталось перемыть всю посуду. Для этого нужно было поставить воду в кастрюле и дождаться, когда она согреется. Воду мы набирали в большую бочку из колодца, а потом пользовались ей в течение всего дня. Грукт пошел спать. Мурта чувствовала сегодня себя плохо, поэтому ушла, как только появилась возможность. Я осталась одна с кастрюлями. Чернушка, которая мечтала о побеге и не понимала, что делать в этой жизни. На глазах навернулись слезы. Как же я от всего устала! Сил не было. Только упрямство и упорство.

Наверное, это была наша семейная черта. Упрямство и упорство доказать в первую очередь себе, а потом окружающим, что мы чего-то стоим. Покорители других планет и не могли быть другими. Упрямые авантюристы, которые не боялись неизвестности. Я была потомком таких колонистов, которые бросили все и полетели в неизведанные дали за лучшей жизнью. Так разве я могла раскисать? Им ведь еще тяжелее, чем мне приходилось. Или легче? Они сталкивались с неприятностями, но в ручную посуду не мыли.

Шум заставил отвлечься от дум. На кухню вошел один из торговцев. Невысокий, как и его товарищи. Длинные волосы до плеч соединялись с бородой, косматые густые брови — все это делало его голову похожей на стог рыжего сена. Весь этот стог был переплетен тонкими косичками. Короткие руки и ноги делали тело непропорциональным.

— Что-то хотели? — спросила я. Он не ответил. Может не понял? Вместо этого внимательно посмотрел на меня. Чего-то мне от его взгляда стало не по себе.

Он огляделся по сторонам. Подвинул скамейку и сел на нее около двери. Вытянул ноги. Вот и понимай это как хочешь. Я промолчала. Охота ему на кухне сидеть, пусть сидит. Не мне посетителей выгонять. К тому же он мне не мешал. Не приставал. Может замерз и решил около печки погреться. Страха от него я не чувствовала. Так что я вскоре и забыла о его существовании.

Жирные кастрюли и сковороды. Тарелки. Песок и жесткая щетка. Содранные руки. На кухне запахло чем-то сладким. Дым. Я посмотрела на мужчину. Он пыхтел трубкой, от которой и шел сладковатый, приторный запах. Я поморщилась. Этот аромат мне не понравился. Гость сидел с закрытыми глазами. Голова откинута к стене, руки у него были сложены не груди. Дремать с трубкой в зубах — это то же искусство. Очередная кастрюля с теплой водой, чтоб ополоснуть посуду. Осталось только кухню подмести. Я подошла к венику, который стоял в углу, рядом с которым сидел гость. Гость приоткрыл глаза. Проследил, как я взяла веник и вновь их закрыл, продолжая изображать из себя трубу дома, из которой шел дым.

Когда я оказалась на этой планете, то перестала следить за временем. А чего за ним следить, когда Грукт открывал столовую с рассвета, а закрывал с закатом. Куда торопится? Работа никуда от меня не убегала. А засыпала я обычно, когда все было переделано. Спать приходилось на кухне. Деревянная лавка вместо кровати, подушка, набитая сухой травой и старое одеяло — классная кровать после тяжелого дня.

Фонарь давал слабый свет. Здесь освещение было за счет каких-то кристаллов, которые ставили в стеклянные банки с кольцами и подвешивали под потолком. Когда требовалось выключить фонарь, то на банку накидывали тряпку. Фонари были бессменные. По крайней мере сколько я здесь была, Грукт их при мне не менял.

Я села на лавку. Пора ложиться спать, только сил нет. Хочется разреветься. Только слезы ведь не помогут. Оставалось только закрыть глаза, прислониться спиной к стене, от которой веяло холодом. Топот ног. Я покосилась в сторону гостя. Надо же так топать. Он взял деревянную миску. Налил в нее воды. После этого подошел ко мне. Я хотела встать на ноги, но он положил руку мне на плечо. Тяжелая у него была рука. Спросить, что он хочет, у меня не получилось. Почему-то все слова разбежались. Он же сел рядом. Миску с водой поставил рядом. Достал из сумки, что висела на поясе баночку. Я и не заметила вначале, что у него на поясе висело несколько сумок. Открыл баночку с мазью. Подцепил толстым пальцем мазь. Все это было в полной тишине. Он взял меня за руку и стал накладывать мазь на ранки и трещины.

— Зачем? — я все-таки вспомнила местную речь. Ответа не было. Он словно меня не услышал. Рука перестала щипать. Сразу пришло облегчение. Он закончил с одной рукой и принялся за вторую.

Помощь не бывает бесплатно. Вот не поверю я в искренность намерений чужака. Осталось только дождаться, что он потребует. Мазь была дорогая. Быстро заживляла раны. Еще я слышала, что она омолаживает. У Грукта была такая баночка, но на меня тратить он ее не собирался, в отличие от незнакомца.

— Спасибо, — сказала я.

— Родители? — спросил он.

— Что? — не поняла я.

— Твои родители? — повторил он, окидывая взглядом столовую.

— Грукт и Мурта, которым постоялый двор принадлежит?

— Да.

— Нет, — я даже отрицательно головой замотала. — Что…

Слова опять потерялись. Он убрал мазь. Достал какую-то тряпку и смочил ее в миске. После этого приложил ее к моей щеке.

— Грязь, — ответил он, словно это все объясняло. — Пойдешь с нами?

От его слов стало страшно. Если еще недавно я жаловалась на свою жизнь, то теперь мне жесткая лавочка стала казаться родной и безопасной. Этот же человек, который тряпкой стирал грязь с моего лица, был страшным и непонятным.

— Нет, — ответила я, отстраняясь от него.

— Почему? — спросил он.

— Не могу, — я увеличила расстояние между нами. — Вам лучше уйти. Мне пора спать. Поздно.

— Ты не из этих мест.

— Да.

— У нас не придется так жить. Там легче. Будет свой дом. Сама себе хозяйкой станешь. Замуж выйдешь. А тут что тебя ждет? Вечно в слугах ходить с черным от грязи лицом? Разве это жизнь?

— Я не могу уйти.

— Тебя продали? — только уточнил он. Говорить на эту тему совсем не хотелось. Стыдно. Неприятно. Я же не вещь. — Пойдешь с нами-то станешь свободной.

— Интересно вы говорите, — я усмехнулась. — Если я пойду с вами. Одно менять на другое? А смысл?

Я посмотрела на него. Он выбил трубку в бак с помоями. Убрал ее в одну из сумок, что висели на поясе и вернулся ко мне на лавку.

— У нас женщин мало. Одни парни родятся. Так что кровь надо разбавлять. Да, ты не будешь по свету бродить, а жить придется с нашим народом, но тебя никто не будет неволить с выбором. Найдешь себе того, кто по сердцу, так и разделишь с ним жизнь.

— А если не найду? Вот никто мне мил не станет? — спросила я.

— Станет. Ты молодая, красивая. Сердце горячо горит. Ярко. Рано или поздно кого-то зацепит, — ответил он. — Все равно, насильно никто тебя в кровать не погонит. Зачем жить в грязи, когда можно жить в чистоте, сытости и достатке?

— Я домой хотела вернуться, — тихо сказала я, понимая, что действительно хотела это сделать. Если согласиться с предложением этого торговца, то я уеду далеко отсюда, а значит и шанс на возвращение потеряю.

— Ждет кто-то?

— Родители.

— Родители — это хорошо. А сможешь к ним добраться?

— Нет. Очень маленькая вероятность, что я смогу добраться до дома.

— Тогда в чем проблема? Чего ты себе придумываешь лишнее?

— Когда есть шанс, то хочется им воспользоваться, — ответила я.

— А доживешь до своего шанса? При такой-то жизни? Реально надо оценивать все риски.

Женский крик разнесся эхом по спящему дому. От второго крика выступил холодный пот. Я посмотрела на своего собеседника. Он уже выходил в зал. Одной оставаться было страшно, поэтому я пошла за ним. Все были на ногах. Со стороны комнат был слышен топот. Я видела как Грукт открыл дверь в комнату Мурты. Она опять закричала. От этого крика хотелось зажать уши.

Тихий шепот среди торговцев, пение вьюги за окном, скреп половиц, топот ног, скрежет и писк мыши, крик боли и страха. Я зажмурилась.

— Эй, чернушка, сходи за лекарем! — потребовал Грукт, появляясь в зале.

— Там метель. Ничего не видно. От дома не отойти.

— Мурта умирает. Иди за лекарем! — он подошел ко мне и тряхнул за плечи. — Бегом!

Его рык и щелканье зубов около моего лица только добавили страха. Я чуть не потеряла сознание от испуга. Грукт оттолкнул меня от себя. Замахнулся. Она опять закричала. Я только вжала голову в плечи, ожидая очередного удара.

— У нас есть лекарь. Он посмотрит, — остановил Грукта мой собеседник. Грукт резко повернулся. Хмуро посмотрел на торговцев.

— Пусть смотрит, — согласился Грукт. Он повел лекаря в комнату к Мурты. Я не успела в себя прийти, как по дому разнесся его грозный голос, который требовал теплой воды и полотенца.

Я побежала разжигать печку, радуясь, что не придется выходить на улицу. Сейчас это было самоубийством. Слишком сильный был снегопад. Грукт сам отнес в комнату воду. Мурта больше не кричала. Но потребовались еще полотенца.

— Закончились, только постельное белье осталось, — принося в комнату целую стопку, сказала я.

— Давай. Главное, чтоб были чистые, — забирая их, ответил Грукт. После этого накинулся на лекаря, который достал инструменты. — Ты что хочешь сделать?!

Лекарь ответил на своем рычащим языке, который было сложно понять. Переводить вызвался мой собеседник.

— Ребенок лежит поперек. Нужно резать.

— Я не дам! Мурта…

— Хочешь, чтоб она жила? Тогда уйди из комнаты.

Пока Грукт ругался с переводчиком, лекарь уже начал делать свое дело. Увидев надрез и кровь, я потеряла сознание. Меня просто выключило. Никогда раньше не думала, что боюсь вида крови. Да и не боялась особо. Но у меня на глазах никто не делал операции.

Темнота была притягательной и совсем не пугала. В ней было приятно находиться. Она обнимала теплой шалью. Ласково гладила по щекам. И почему-то рассмеялась. Странная речь проникла в сознание и заставила резко сесть.

— Проснулась?

— Да. Не знаю, что на меня нашло, — ответила я, смотря на двух мужчин, что склонились надо мной. Один был мой знакомый, а другой был лекарь. Черная борода с ниточками седины была заплетена в паутину из косичек. Две косички шли по бокам и вплетались в общий узор на бороде. Нос картошкой и внимательный взгляд, что смотрел прямо на меня. Он что-то сказал.

— Ты устала. Тебе надо отдохнуть, — перевел мне переводчик.

— Как Мурта?

— Спит. Ребенок то же спит. Все обошлось.

— Это хорошо, — ответила я.

Я села и оглядела комнату. Отмывать придется много. А еще больше стирать. Меня шатало, но от этого никто не отменял работу. В корзине спал малыш, укутанный в одеяло. Я пошла за бельевой корзиной, в которую мы складывали грязное белье. Потом стала мыть полы. Усталость. Спать хотелось так сильно, что глаза слипались на ходу.

Грукт ушел к себе. Гости уже разошлись по своим спальным местам. Да и мне нужно было ложиться, только заплакал ребенок. А подойти к нему было некому. Мурта все еще спала. Грукт не слышал. Гостям дела нет до малыша. Пришлось идти мне. Только что делать я не имела ни малейшего понятия. Детей у меня никогда не было, как и опыта обращения с ними. Кое-как дошло поменять ему пеленку.

— Наверное есть хочешь. Только есть нам с тобой нечего, — ответила я, укачивая его. Малыш только обиженно разразился громким криком. В комнату заглянул лекарь. Он подошел к Мурте. Взял ее за руку. Потрогал лоб. Потом подошел ко мне. Достав из сумки какой-то тюбик, он подцепил немного мази смазал им губы малыша. Тот принялся причмокивать, но плакать перестал. Через какое-то время раздалось его спокойное дыхание. Уснул. Я вернула его в корзину. Перед глазами все поплыло. Лекарь мне что-то сказал, но я его не поняла. Пора было лечь и немного отдохнуть. Только я смогла добраться лишь до столовой. Я села за стол на свободную лавку и положила голову на руки. Меня тут же выключило. Меня опять обняла темнота. Стало так уютно и тепло, что не хотелось просыпаться. Она что-то мне нашептывала. Я пыталась разобрать слова, но не получалось.

Глава 4

Утро я проспала. Грукт меня довольно грубо растолкал и выгнал на кухню помогать ему готовить. Я физически чувствовала его злость, которая просто давила морально. Ясно, что он злился на Мурту, которая оказалась беременной и скрыла свое положение от него. Доставалось только вместо нее мне. Я отнесла бульон Мурте. Выглядела она слабой. Ребенок лежал рядом в корзине. Маленький такой. Ей нужна была помощь, но у меня катастрофически не хватало времени. Нужно было помогать Грукту на кухне. Очистить снег перед крыльцом. Дров принести. А еще меня ждала целая гора стирки.

Руки горели в колючих варежках. Без них же холодно. Снег продолжал идти, только стал не таким сильным. Намело огромные сугробы, сквозь которые приходилось продираться с лопатой. Бесконечная работа. Бесцельная жизнь. Только разве человек может жить без цели? Утопия с побегом. Вот приедут пираты, например, сейчас. Смогу ли я убежать? Смогу ли я найти их корабль? Не заблужусь ли в лесу? Я всю жизнь прожила в городе. Выжить в диких условиях у меня не получится. Работа изматывает. Тело не успевает отдохнуть и привыкнуть к нагрузке, которой становится с каждым днем больше. Грукт не позволял в течение дня лишний раз сесть. У него работы было всегда много. Питание было скудное и лишний раз ничего не утащишь. Влетит так, что потом синяки останутся.

Если все это сложить, то какой шанс у меня было вернуться на корабль к пиратам? Может действительно стоило согласиться на предложение торговцев и с ними уйти? Только какие будут условия? Не получится ли, что я поменяю шило на мыло?

После снега я вернулась в дом. Пока Гуркт был чем-то занят, я заглянула к Мурте. Она занималась ребенком. Уже сидела на кровати.

— Как ты? — собирая грязные вещи, спросила я.

— Хорошо. Завтра уже смогу делами заниматься, — ответила она. — Грукт сильно ругается?

— Нет. Но злой.

— Понятно. Ты ему не попадайся под руку. Он может долго сдерживать злость, но потом его может резко выплеснуть ее, — сказала она.

— Знаю.

— Торговцы еще не ушли?

— Нет. Метель не закончилась.

— Ты сними осторожнее будь. Они обещают много, а на деле ничем не лучше других родов, — сказала Мурта. Я на миг замерла.

— Ты о чем?

— О том, — хмыкнула она. — Орты, гнамы, карты — они все похожи. Пусть и внешне имеют различия. В их родах почти не рождаются девочки, поэтому они берут жен со стороны. Карты живут в степях. Они нападают на деревни и уводят женщин насильно. Орты выкупают. Как и гнамы. Сироты, дети из бедных семей охотно идут за красивыми обещаниям, а в итоге оказываются в горах, где их сажают в камеры под землей и заставляют насильно детей рожать. Оказавшись в горах ты не увидишь больше солнца.

— Почему в горах?

— Потому что они там живут.

— Ясно.

Стало совсем грустно. Я забрала белье. Думала уже сбежать на реку, чтоб постирать, как раз снег валить перестал, когда меня поймал Грукт. Схватил за шиворот и впихнул на кухню. Его когти царапнули кожу шеи. Дыхание перехватило.

— Ты знала, что Мурта ребенка ждет? Отвечай! — прорычал он. Да я с перепугу слова забыла.

— Не знала, — ответила я, на своем. В ответ он меня опять встряхнул, да так, что затрещала кофта.

Вот чего он добивался, когда приблизил когти к моему лицу? Думал, что я так испугаюсь, что дар речи потеряю? Но точно не ожидал, что я завизжу. Я и сама этого не ожидала. Визг заставил Грукта отпустить меня, чтоб закрыть себе уши. Я же сразу бросилась с кухни. Он быстро отошел. Кинулся следом. Я петляла между столами, за которыми сидели постояльцы. При виде нас разговоры стихли. А я не знала, что делать. Метнулась в какой-то угол. Грукт остановился. Решил, что больше мне деваться некуда. И чего его переклинило? Только думать об этом не было времени. Его когти приближались ко мне. Бежать нужно было не в угол, а в сторону двери. Тут же слева стоял стол, справа наступал Грукт.

— Не знала я ничего! — выпалила я.

Шаг, второй. Он медленно подходил ко мне, выставив вперед черные когти. Страшно. Решение пришло быстро. Можно было проскользнуть под его рукой и кинуться к двери. Там была свобода. А еще там был снег, но я не думала об этом. Сейчас главным было сбежать от Грукта и его когтей. Ложный выпад в сторону стола с моей стороны. Грукт рванулся в мою сторону. Я же пригнулась и прошла под его рукой и побежала в сторону двери. Ноги в деревянных башмаках запутались. Дверь была уже в нескольких шагах, но я уже не бежала, а летела в ее направление. Жесткий деревянный пол. Ладони в крови. Нос разбит. Лоб болит. На глазах слезы. Сзади Грукт со своими когтями. Я быстро поднялась. Размазала кровь тыльной стороной руки.