Помоги проекту - поделись книгой:
На праздник можно заглянуть мимоходом и порадоваться, но вечно праздновать – скука смертельная. Я почти благодарен австрийцам, которые угомонили этого льва и эту львицу. Париж несносен мне своим ежедневным тезоименитством, вечным именинным пирогом и вечными шкаликами в изъявление всеобщей радости. Там нет будней, а будни нужны моим нервам, нужен отдых, полусвет. Здесь есть праздник, но праздник природы: небеса и море, живые картины, а для охотников – и мертвые, которые стоят живых. Для меня они не очень доступны, потому что я близорук глазами и художественным чутьем живописи. Она меня вообще мало удовлетворяет, предпочитаю ей скульптуру и зодчество. Тут глазам моим есть за что ухватиться.
Каждый день захожу в базилику Св. Марка и любуюсь ею. И что за богатство во всех других церквах. Можно бы вымостить весь мир их мраморами и драгоценными камнями. Как я ни плох по части живописи, а советую тебе, если будешь в Венеции, сходить в мастерскую Schiavoni-отца (и сын отличный художник, но, как это часто встречаешь: молодой гораздо степеннее и строже старика. Не подумай, что я говорю это обиняком о тебе и о Косте).
Старик Schiavoni большой охотник и большой мастер представлять женщин au naturel. Между прочим, есть у него нагая красавица, только с необходимым виноградным листком, т. е. слегка накинутым легким покровом, чтобы не застудить и не застыдить (что, впрочем, одно и то же: студ и стыд) нежную часть тела. Особенно рекомендую тебе лядвею и колено этой красавицы. Я ничего подобного не видал. Так и выходит, так и округляется, так и дотрагивается до тебя из рамы своей. Мне, право, было совестно, и я все пятился и отходил в сторону, чтобы как-нибудь неосторожно не столкнуться коленом с коленом. Но проклятое колено так и подвигалось на меня, так меня и задевало нагостью и наглостью своей. Уж я говорил ему: «Да сгинь, окаянное, что ты привязалось ко мне, что ты меня приводишь в смущение и в соблазн!
Оставь меня в покое! Вот я тебе пришлю приятеля своего Булгакова, его не испугаешь, он, пожалуй, готов сыграть коленце с тобой, но я никуда не гожусь».
Ничто не помогало, и я наконец опрометью выбежал из дома. Во всю ночь, во сне, это колено, как домовой, упирало меня в грудь и теперь еще, наяву, мерещится мне.
Нельзя же не сказать словечка о знаменитой Piazza, сборном вечернем месте венецианского народонаселения. Об этом салоне, которому, по словам Наполеона (не поддельного, а настоящего), одно небо достойно служить потолком. Жена моя нашла, что Piazza напоминает залу Московского благородного собрания, со своими галереями кругом. Мне она более нравится днем, нежели вечером, когда съезжаются, или сплываются и сходятся гости на всенародный раут. Особенно люблю ее часу в пятом и шестом после обеда, т. е. до обеда, когда все уже подернуто тенью, а фасад Базилики, со своими мозаиками, статуями, мраморными шитьем и узорами, блещет, горит, отливается, разливается огромными изящными и стройными калейдоскопами. Почти ежедневно, между купаньем и обедом, захожу любоваться этой невыразимой и выше всякого понятия картиной.
Вечером также, почти каждый день, являюсь на Piazza, но более по привычке, по обязанности, нежели по влечению сердца. Она освещена газом, на досаду кровным венецианцам, которые говорят, что во всяком случае она слишком мало освещена. Уж если не оставлять ее в темноте, то следовало бы залить ее блеском, как залили бы подобную площадь в Лондоне или в Париже. А теперь ни то, ни се.
Музыкальная часть также очень жалка. Надобно быть в музыкальной и мелодической Италии, чтобы иметь понятие о том, что могут выдержать уши. Кажется, Карачиоли говорил, что уши французов обиты сафьяном. В таком случае, уши итальянцев вымощены камнем. Как вспомнишь дрезденские, венские и другие немецкие оркестры, которые слушаешь за пару грошей, и слышишь на Piazza, пред кофейными, нестройные и дикие раззвучия голосов и инструментов, то мороз продирает по ушам и по коже. Только и отдыхают уши в те дни, когда играет австрийская полковая музыка, которая отлично хороша. Но венецианские патриоты предпочитают ей свои доморощенные кошечьи оркестры.
Вообще Венеция дуется на своих военных постояльцев, да и они как-то не умеют ладить с нею. Власти не живут открытыми домами, не дают праздников и ничего не делают, чтобы привлечь и слить разнородные стихии. Я уверен, что несколько балов смягчили бы ожесточенные сердца здешних львиц, а за ними и львов. Вообще город опустел, но в нынешнее вилежиатурное время года город не только пустой, но и пустейший. На Piazza не видишь аристократических кружков, все чернь, mezzo stato, – иностранцы. Там, где в старину завязывались и развязывались драмы и романы, теперь просто едят мороженое и отталкивают от себя мальчиков-тунеядцев, которые обступают тебя и просят qualche cosa per carita, торговцев башмаками, зажигательными спичками и всякой возможной дрянью.
В старину, сказывают, до утра площадь кипела народом, теперь в десять часов вечера толпа уплывает и площадь очищается. Мы одни, залетные гости, засиживаемся или загуливаемся иногда до 12-го часа, среди нескольких искателей счастья, которые подбирают на площади разный сор, лоскутки бумаги и догоревших сигар, на завтрашнее дневное пропитание, или людей, нашедших уже счастье и спящих крепким сном на стульях и на камнях лестницы и подножий колонн.
Вообще много бедных и все очень вздорожало. Для окончательной характеристики Piazza нельзя не упомянуть о скамьях и соломенных стульях, на которых следует сидеть. Вспомни слова Карачиоли: должно полагать, что у итальянцев и итальянок некоторая часть тела также туго обита сафьяном, а для нас эти седалища – настоящие орудия пытки, вероятно, остатки древней мебели, на которой инквизиция усаживала гостей своих в приемные дни.
Теперь с площади отправимся домой. Гондола ждет нас у Piazzatta.
Ночь лунная, небо и море как зеркало, освещенное огнями. Грешно не сказать им спасибо и не воспользоваться праздником, которым они тебя угощают. Прежде чем воротиться домой, поплывем мимо великолепного и темного Георгиевского Маиора, т. е. S. Giorgio Maggiore in isola, в сторону публичного сада, которым Наполеон (опять-таки настоящий, а не фиглярный) осенил голову немного лысой адриатической красавицы. Очаровательно!
Вдали, за Лидо и за Murazzi, кипит, бушует море, и грохот его до нас доходит, а нас даже нисколько не укачивает, не убаюкивает лодка, которая молчаливо скользит по голубой, серебряными узорами вышитой скатерти. Мы повернули к храму Maria della Salute, вплываем в Canal Grande и причаливает к Cale Barbier, которая родилась с тем, чтобы быть Palazzo Venier, но не достигла своего великого назначения. Тут мы живем. И как судьба сочетала с именем Пашковых. Тут живет с дочерьми и Мери Пашкова, урожденная Баранова, и мы живем дружно и семейно.
Для Венеции у нас две редкости: терраса над каналом с двумя павильонами и сад между ними и домом нашим. Дамы пьют чай, барышни поют итальянские и русские песни, я курю сигару и, разучившись волочиться за земными красавицами, волочусь за небесной и в любви объясняюсь с луной, пока еще прозою, но рифмы уже бурчат во мне и скоро будет извержение, чтобы не сказать испражнение.
Впрочем, трудно воспевать Венецию. Она сама песня. И как ни пой ее, она все-таки тебя перепоет. Я думаю, и Паганини не взялся бы аккомпанировать на скрипке своей соловью. Он заслушался бы его, да и баста.
Как я говорил тебе, теперь здесь мертвый сезон. Театр della Fenice закрыт, и, вероятно, не дождусь открытия его. Для необходимого продовольствия публики дают оперы на театрах Galla a S. Benedetto и S. Samuel (здесь и окаянные театры под опекой святых). На последнем бывают и балеты, но пение и пляска довольно посредственны. Танцовщицы здесь имеют дворцы, но не имеют ног. У нашей знакомки Тальони здесь четыре палаццо на большом канале, одно другого лучше, и между ними знаменитое La Doro (а не 1а d'oro, как прежде думали и писали, до открытия свидетельства, что этот дом принадлежал древнему семейству Doro). Один из этих дворцов Тальони подарила приемышу своему князю Трубецкому, который, сказывают, женитьбой своей с ее дочерью много повредил себе в здешнем обществе. Итальянцы очень снисходительны и доброжелательны к любовным слабостям, но эта родовая и наследственная любовь уже пересолила.
Баста! Довольно толковать про Венецию, в которую окунул я тебя и продержал в ней довольно долго. У меня перед глазами три письма твои от 29 июля, 5 и 19 августа. Не помню, все ли три остались без ответа. На всякий случай
А знаешь ли ты, что в Times напечатана моя песня в переводе прозою?
Скажи это Полторацкому. Он поедет в Англию, чтобы приобрести эту библиографическую курьезность.
Здесь княгиня Васильчикова с больной дочерью и другие русские мелькают. Была здесь ваша приятельница Болдырева, которая тебе и сыну твоему приказала кланяться. Что она за синьора? Я разгадать не умел, но, грешный человек, окрестил ее Тамбовской венецианкой. Кажется, борются в ней два начала: Самойловское и Болдыревское.
Нам обещали Радецкого. Хотелось бы мне посмотреть на этот итальянский перевод нашего Суворова.
Здесь нет теперь ни герцогини Беррийской, ни сына ее. Венецианский ужин Вольтера не налицо. Мы осматривали ее дворец, бывший Vendramini.
Редко о котором дворце не прибавишь бывший. Это еще не грустно, а то: Albergo Real, бывший palazzo Mocenigo, Albergo dell'Europa – бывший palazzo Giustiniani, и так далее, ни дать, ни взять, как в нашей белокаменной. Теперь прости и обнимаю, если только есть место распростереть объятья.
Mery Beck писала Лизе (Валуевой), что я не был ее любимым поэтом как «слишком глубокий»; она предпочитала мне Жуковского. Я отвечал ей: «И таким образом вы, матушка Мария Ивановна, жалуете меня в немцы и проваливаетесь в моей глубокомысленности. Покорнейше благодарю за одолжение. Впрочем, не смущайтесь и не берите обратно слова своего. Вы отчасти правы. Вы в стихах любите то, что надобно в них любить, что составляет их главную прелесть: звуки, краски, простоту. Этого всего у меня мало, а у Жуковского много. Только в стихах моих порок не тот, который вы им изволите приписывать. Это было бы еще не беда, а беда та, что я в стихах моих часто умничаю и вследствие того сбиваюсь с прямого поэтического пути, что вы и принимаете за глубокомысленность. Вот вам моя исповедь и ваше оправдание.
Только прошу не передавать ее Булгарину и прочим врагам моим. А то они меня засудят, в силу собственного моего признания».
Эта безколесная жизнь, эта тишина убаюкивают душу и тело. И у нас было несколько дней ненастных, дождливых и ветреных, нагрянувших на нас со дня на день после сильных жаров, но все скоро опять пришло в прежний порядок. Дни уже не так горячи, но ночи теплые, а когда они и месячные, то баснословно хороши.
Я в Булоньи был только несколько часов, потому и не упорствую в впечатлении, которое город этот во мне оставил. Он, может быть, и не так гадок, как мне показался, – хотя мудрено, чтобы французский город не был гадким, – но во всяком случае это не Венеция. Впрочем, не стану говорить вам о ней. Каждый, даже и не бывавший в ней, знает ее наизусть, знает вдоль и поперек. Предоставляю описывать ее Сухтелену, ему, который так удачно и оригинально говорил об Авроре, об аромате роз, и о том, что число гостей за обедом не должно быть менее числа граций и выше числа муз (за дополнительной информацией обращайтесь к Софье Карамзиной).
Говорить о Венеции и о физиономии ее, отличающейся от физиономий всех возможных городов во всем мире, – то же, что, говоря о железной дороге, заметить, как смело заметил, помнится мне, тот же Сухтелен, что железные дороги удивительно сокращают расстояния. Воля ваша, я в эти дерзости никак пускаться не могу. Ни язык мой, ни перо мое не поворотятся, чтобы занестись в эти превыспренности. Одним словом, не пускаясь в фразы и в описательную прозу, скажу вам, что по мне Венеция прелестна и жизнь в ней имеет невыразимую сладость. И во всяком случае, если лукавый дернул бы руку мою и стал бы я нанизывать прилагательные и эпитеты, читая письмо мое в шумном, пестром, тревожном Париже, в Париже, в этом море, воздвигнутом вечными бурями, вечной суматохой, вы не поняли бы ни меня, ни милых моих лагун. Нужно истрезвиться и утишить все чувствия, чтобы оценить и вкусить эту чистую негу.
Когда погода хороша, жена моя не сходит с террасы, а о прочих частях и редкостях Венеции знает понаслышке. Имеем иногда вести от Тютчевой. Она у брата своего в Lindau в Баварии. В конце октября думает она быть в Петербурге.
Отец Фридриха Великого был гуляка, любил вино, но не любил учености. Однажды вздумалось ему дать решить Берлинскому обществу наук, основанному Лейбницем, задачу: отчего происходит пена шампанского вина, которая очень ему нравилась. Академия попросила 60 бутылок для добросовестного исследования задачи и нужных испытаний. «Убирайся они к черту, – сказал король, – лучше не знать мне никогда, в чем дело, пить шампанское могу и без них».
Книжка 17. (1853)
Мы выехали из Дрездена 8 мая, приехали сюда 9-го.
Я встал в 6 часов. В 6 1/2 был на водах и ходил там до 8. После отправился на Hirschensprung. На дороге где-то вырезано на камне: «plutot etre, que paraitre». По-русски можно так перевести этот девиз: «не слыть, а быть».
Был у молодого князя Otto v. Schonburg и у Дрезденского старика Konnerits. У него встретился с г. Kalm, мужем Брунсвигской красавицы, с которой обедал я в Дрездене; у графа Kleist. Вечером приехала княгиня Репнина.
Дорогой из Дрездена в Карлсбад доделал я куплеты, которые уже давно вертелись в голове моей и должны быть вставлены в мое стихотворение Полтава.
13-е. Хотя на водах и запрещено заниматься делами, но все не худо иметь всегда при себе в кармане нужные бумаги. Эта глупость напоминает мне анекдот Крылова, им самим мне рассказанный. Он гулял или, вероятнее, сидел на лавочке в Летнем саду. Вдруг… его. Он в карман, а бумаги нет. Есть где укрыться, а нет, чем… На его счастье, видит он в аллее приближающегося к нему графа Хвостова. Крылов к нему кидается: «Здравствуйте, граф. Нет ли у вас чего новенького?» – «Есть, вот сейчас прислали мне из типографии вновь отпечатанное мое стихотворение», – и дает ему листок. «Не скупитесь, граф, а дайте мне 2-3 экземпляра». Обрадованный такой неожиданной жадностью, Хвостов исполняет его просьбу, и Крылов со своей добычей спешит за своим делом.
Кстати о Крылове… Крылов написал трагическую фарсу «Трумпф», которую в старину разыгрывали на домашних театрах и между прочими у Олениных. Старик камергер Ржевский написал эпиграмму… Крылов отвечал ему:
Этот старик камергер Ржевский – не наш московский Павел Ржевский, а родственник фельдмаршала графа Каменского. Он написал стихи на свадьбу Блудова, на которые очень забавно жаловался мне Блудов и требовал от меня, чтобы я его отомстил. Более всего Ржевский прославился тем, что имел крепостной балет, кажется, в Рязанской деревне, который после продал дирекции Московского театра. Грибоедов в Горе от ума упоминает об этой продаже.
14-е. Сегодня праздник Frohnleichnamsfest. Духовная процессия с музыкой и пальбой. Брак герцога Брабантского с австрийской герцогиней, вероятно, не очень будет приятен в Дрездене. Там надеялись выдать за него одну из принцесс.
Заходил к D-r de Carro, нашел его так же, как оставил прошлого года, без ног и в постели. Ему за 80 лет. Хвалится сном своим и аппетитом, голова совершенно свежа, но после падения своего все еще не может справиться со своими ногами. Он издал на нынешний год свой Карлсбадский Альманах, в котором есть замечательная статья о Петре I и о сношениях его с Лейбницем на здешних водах. Он готовит новую книгу о своем 27-летнем пребывании в Карлсбаде. Он в постели своей завален книгами и бумагами, беспрестанно читает или пишет. Он сказывал мне, что фамилия de Carro, которую мы знавали в Москве, побочная отрасль его фамилии и что генерал Филипп Карро, который служил, кажется, при императрице Анне, не оставил после себя законных наследников.
Дивлюсь, что у нас не учредят ордена гражданской шпаги за храбрость, или гражданского Георгия, для вознаграждения смельчаков, подобных, например, Норову, который, никогда не занимавшись финансовой частью, пошел прямо в товарищи министра финансов. Это, по мне, еще смелее, чем первому пойти на приступ. У нас обыкновенно все пересолят. Мы слыхали, что в Англии, по обычаю, исстари заведенному, никогда не назначают моряка в первые лорды Адмиралтейства. На этом основании почти на все места назначаются у нас люди посторонние. Понимаю еще, что Канкрин мог бы взять Норова себе в товарищи. Он любил пиликать на скрипке, а Норов большой пианист. Но не могу придумать, на что он будет годен Броку. Одоевскому должно быть обидно повышение Норова. Они всегда разыгрывали в четыре руки ученую немецкую музыку.
16-е. Вечером ходили через горы за Hammer. Дорогой разговорился я с плотником, который живет в деревне, за час от Карлсбада, и каждый день оттуда отправляется в 5 часов утра, а в 7 вечера к себе возвращается. Зарабатывает он в день 40 крон, из которых он 3 крейцера платит подрядчику.
Днем ест он только хлеб и выпивает рюмку водки, а возвратившись домой, ужинает молочным или водяным супом с картофелем и другими овощами.
Редко, редко, когда зимой ест он немного свинины. Наши работники не довольствуются такой скудной пищей.
Вечер был прекрасный. Ярко и разноцветно оттенялась зелень по уступам гор и зелень лесов. Ничто так не украшает и не одушевляет сельской картины, как речка, которая с шумом перекидывается через камни. Тогда сценическое представление в полном совершенстве: кругом обстановка декораций, а речка-оркестр разыгрывает свои свежие мелодии. Актер – каждый из нас, и молча разыгрывается в душе таинственная драма, веселая или грустная, смотря по содержанию и по минутному вдохновению…
17-е. Ходил с княгиней Репниной к D-r Carro. Он все и всех обращает к своему Карлсбаду и в нем сосредотачивает весь мир. Такие люди и нужны, чтобы ничто не пропадало на свете.
18-е. Писали к Павлу. В 4 часа отправились с князем Шенбургом к Neuberg в Giesshtubel, за час от Карлсбада, по Пражской дороге, мимо развалин замка Engelhaus. Все горы, и очень живописные. Источник Giesshtubel за час от помещичьего дома. Ничего не могли видеть, потому что пошел дождь и поднялась гроза. Neuberg продал прошлого года 140000 кувшинов этой воды, которая, после прошлогоднего посещения греческим королем, названа die Koenig Otto-Quelle. Neuberg получил от короля за это посвящение орден Спасителя. И можно поручиться, что во всем греческом королевстве нет ни одного верноподданного, более преданного королю, чем Neuberg.
Вечером узнал из газет о смерти Шихматова. Вероятно, истомило и уморило его министерство. Канкрин также жаловался на огненный стул министерства финансов. Впрочем, Шихматова, вероятно, заели более бумаги, нежели дела. Неужели после него будет министерствовать Норов? А почему же нет? Была пословица: что город, то норов. Теперь можно сказать: что министерство, то Норов. Не говорю о министерствах, которые хотя и без Норовых, а с норовом.
19-е. Вечером полил потопный дождь и расшумелась страшная гроза.
Гром, многократно повторяемый эхами гор, не умолкал. Я однако же немножко гулял под этими батарейными огнями. Жители Карлсбада и лавочники были ночью встревожены и боялись наводнения (что здесь дело нешуточное, потому что воды не раз доходили до первого этажа), но, впрочем, все обошлось благополучно.
20-е. Сегодня боялись повторения вчерашней грозы, но весь день обошелся довольно хорошо. Вечером ходил я к храму и обелиску Финдлатер (der Mylordstempel). Искал Schiessaal, прославленный Петром I, попал на Jagersaal, Klein-Versailles, а не нашел того, чего искал.
Приехал граф Кушелев с женой. Ничего особенного из Петербурга нет. Холера гораздо уменьшилась. В последнее время молоко было любимым и употребительнейшим питьем выздоравливающих.
23-е. Граф Кушелев говорил о междоусобной войне Греча и Булгарина в Северной Пчеле. Слепцы спорят о красках. Замечательно, что в нашем высшем обществе многие, может быть, никогда ничего не читали Державина, Жуковского, Пушкина и сосредоточивают всю русскую литературу в лице братьев сиамцев, которые показываются в Северной Пчеле. Вот что значит постоянное действие ежедневной газеты. Попадись она в другие, чистые руки, и влияние ее на русскую литературу и на русскую публику было бы весьма благодетельно.
24-е. Я полагал, что наши альманачники совершенно перевелись. Но, нет, на беду еще живы курилки. Третьего дня получил я письмо из Москвы от Сушкова, который просит стихов в свой Раут. Вчера из Петербурга от воскресшего Владиславлева, который того же просит в Утреннюю Зарю.
25-е. J. de Debats, кажется, начинает склоняться на нашу сторону в восточном вопросе. Зато La Press врет и беснуется. Журналы не имеют никакого понятия о России и Турции, а расправляются ими, как своей собственностью.
26-е. Писал в Страсбург книгопродавцу Шмиду, который публиковал каталог русских книг. Вообще старые.
Приехал князь Анатолий Барятинский с женой. В дипломатических переговорах с Турцией мы будем всегда один против трех, если не более, т. е. будем иметь противниками турков, англичан и французов. Между тем Австрия и Пруссия, как с нами ни дружны, но будут нам исподтишка перечить, и вся мелкотравчатая европейская дипломатия и все революционные бродяги, которые гнездятся в Пере, будут подбивать Порту нам не поддаваться. В случае войны – дело другое, и предстоит еще вопрос: будут ли французы и англичане сильно помогать туркам войсками и кораблями. Весьма ошибочно мнение, что мы можем озадачить турков словесными требованиями. На словах они ничего нам не уступят, и наши попытки будут всегда безуспешны. Нам нужно негоциировать не с пером в руках, а с дубинкой Петра Великого. Если не пришло время вытащить ее из кунсткамеры, то лучше молчать и выжидать удобного случая.
Мне сказывали, что в 1812 г., при Ртищеве, Кавказское наше войско состояло из 25000 человек, а теперь простирается оно до 180000. Если не Меншиков, то Веригин при нем удачно покончил свой восточный вопрос.
Говорят, что он обыграл молодого Нессельроде на 150000 р. Наши сановники не слишком разборчивы и совестливы в выборе людей, коими они себя окружают.
Приехал князь Николай Васильевич Долгорукий. Он сказывал, что граф Воронцов переехал в подмосковную и приезжает в Петербург по понедельникам, чтобы заседать в Совете. Мог ли Петр I предвидеть такие чудеса. Молодой Адлерберг издал путешествие свое в Иерусалим.
28-е. Сегодня наш праздник Вознесения. Вечером взлез я по крутой и узкой тропинке на Бельведерзиц. Дикая и живописная природа! С вершины горы видны развалины замка Engelhaus, т. е. говорят, что видны, а я их своими глазами не видал. Высота горы 274 венских Klafter над морем и 86 над Spradel. Назад возвратились по другой дороге, более удобной, мимо Friedrich Wilhelmsplatz. С этого места прекрасный вид на город.
Во французских газетах 7 июня напечатали взятые из Times две ноты Меншикова на имя Рейс-Ефенди и проект договора. В них решительно нет никаких особенных притязаний со стороны русского правительства на господство в Турции, а только требования, чтобы права, уже дарованные грекам, были снова утверждены султаном для предупреждения недоразумений и злоупотреблений турецких местных властей. Дело совершенно чистое, а между тем те же журналы, которые печатают эти официальные документы, все еще вопиют и беснуются против так называемых самовластных и неслыханных требований России. Дура политика не обращает внимания на официальные документы и увлекается криками журнальных крикунов.
31-е. Приехали Мещерские и Лиза Карамзина. Я был у Бибеско.
Говорили о турецких делах. И он того же мнения, что напрасно затянулись в длинные переговоры. Надобно было с приезда Меншикова дать дней 8 или 10 сроку туркам на ответ изложенным требованиям. Если есть возможность с успехом действовать на турков, то разве внезапно и решительно, чтобы не дать им времени опомниться и обнюхаться с другими.
Про одного губернатора с губернаторшей говорили, что это круговая порука: муж берет, а жена дает. Тютчев говорил о молодой княгине Т., которая очень манерилась, не имея, впрочем, поклонников: «Она кокетничает перед пустотой».
1 июня. Водил Николая Мещерского на Hirschensprung. Вечером водил Лизу Карамзину на Drie Kreutze и на Otto's Hohe, что прежде было Orientirungs-Hohe. Это высший пункт близ города: 304 Wiener Klafter (сажень) над морем и 107 над Спруделем.
2-е. Сегодня день рождения Павла. Празднует ли он его вместе с женой?
3-е. Праздновали вчерашний день рождения обедом в Posthof с Мещерскими. Журналы уморительны своей нелепостью. В Presse 13 июня сказано, впрочем, взято из какой-то немецкой газеты, что великий князь Константин Николаевич так обременен занятиями, что вместо его председательствовал в географическом обществе генерал Муравьев и что это служит доказательством, как деятельны военные приготовления России против Турции.
4-е. Князь Мещерский отправился в Виши. Сегодня узнал я о смерти Льва Пушкина. С ним, можно сказать, погребены многие неизданные стихотворения брата его, которые он один знал наизусть.
5-е. Журналы начинают немного утихать, хотя все еще врут. Приезд графа Панина в Париж, вероятно, за женой, связывается ими также с восточным вопросом.
7-е. Наш Троицын день. Первый день совершенно летний. Приехал князь Алексей Трубецкой с увечной головой. На дороге опрокинулась коляска его. Приехали граф Петр Пален с братом его Николаем.
В первом приказе по армиям, писанном Шишковым 13-го июня 1812 г., между прочим, сказано: в них издревле течет громкая победами кровь славян. Что за ералаш? Громкая кровь течет победами. Но в рескрипте фельдмаршалу Салтыкову бессмертные слова: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем». Эти слова тем прекраснее, что они оправданы были на деле.
Поделиться книгой: