Игры арийцев, или Группенфюрер Луи XVI

— Вы… вы гуляете здесь? — выдавил Бертран.

Женщина засмеялась.

— Удивительная проницательность, принц, — сказала она. — От вас не укроется ни одна загадка. Конечно же, я здесь гуляю. Не думает же вы, что я работаю здесь садовницей?

— Извините, — сказал Бертран, — не знаю вашего имени… Вам не кажется, что все происходящее здесь имеет несомненный безумный оттенок?

— Ах, принц, — женщина засмеялась и подбросила плод на ладони. У нее была узкая ладонь с длинными породистыми пальцами, которые от ухоженных, покрытых розовым лаком ногтей казались еще длиннее. — Вы слишком серьезно воспринимаете происходящее. Надо ко всему относиться проще. Разве нельзя воспринимать все как игру, в которую увлеченно играет весь город?

Она игриво коснулась щеки Бертрана.

— Боже, как вы серьезны! Вам это совершенно не идет. Кстати, пора бы и познакомиться. Меня зовут Изабелла, а здесь еще называют герцогиней де Клико.

— У вас есть муж? — осторожно поинтересовался Бертран.

— Был, — беззаботно сказала герцогиня. — Вот уже второй год как я стала вдовой. Дуэль, знаете ли, он был большой поклонник дуэлей, ему довольно часто приходилось на них драться… Увы! Это был день, когда он столкнулся с более умелым соперником, который нанизал его на шпагу, словно куропатку на вертел.

— Вы так неуважительно отзываетесь о муже? — порозовев лицом, спросил Бертран.

— Ах, принц, — герцогиня захохотала. — Сразу видно, что вы здесь совсем недавно и ничегошеньки не знаете! Вы курите?

— Иногда, — сказал Бертран.

— Прекрасно! — герцогиня еще раз подбросила плод на руке. — У меня дома прекрасные сигары из испанских колоний. Не желаете? Заодно я кое в чем постараюсь просветить вас, хотите?

Бертран огляделся.

— Кого вы боитесь, принц? — весело сказала герцогиня. — Возьмите меня под руку, так принято.

Увлекаемый женщиной Бертран чувствовал все растущее желание и стыд.

Постель у герцогини была роскошная.

Ноги у нее, как Бертран и ожидал, были великолепными. И страстной она была, очень страстной. Ее ухоженные ногти оставили память о себе на спине Бертрана.

— Здесь все как при настоящем французском дворе, — сказала герцогиня, глядя в потолок. — Все упиваются своими любовными победами и изменами. Неудивительно — большинство женщин начинали карьеру в публичных домах, только теперь они стыдятся признаться в этом. А ты думал, что король где-то набрал настоящих дворянок? Все мы играем свою роль. Одни роли у мужчин, другие у женщин, но все заключается в том, что мы не принадлежим себе. Марионетки, которые кто-то дергает за ниточки. И невозможно выйти из роли, потому что тогда тебя ожидает смерть.

— Зачем же вы поехали сюда? — накрывшись по горло атласным одеялом, спросил Бертран.

Юноша стыдился своей наготы.

— Зачем поехали… — женщина улыбнулась. — В публичном доме не принадлежишь себе, нас оттуда выкупил новый хозяин, поэтому решать, куда и когда ехать, мог только он. А потом… понимаешь, милый принц, все казалось невероятным, почти сказочным — подняться из грязи к вершинам и стать блестящей дамой света… купаться в роскоши… пить настоящее шампанское и есть изысканные блюда… Тогда это казалось не просто забавным, это давало надежду…

Женщина села, спуская с постели длинные ноги, потянулась к столику, взяла с него пачку сигарет и закурила. По спальне поплыл голубоватый дым.

— Сначала тебе кажется все прекрасно, только потом начинаешь понимать, что ты ничем не отличаешься от мухи, попавшей в паутину, из которой уже не вырвешься. И что тебе остается? Только бесплатно делать то, за что ты раньше получала деньги.

— Королевство Паризия, — сказал Бертран. — И я в роли инфанта. Бред!

— Игра, — сказала Изабелла. — Воспринимай все происходящее как игру, и тебе сразу же станет легче. Смысл игры заключается в самой игре, когда играешь, не задумываешься о смысле жизни и о том, чем все закончится. Если тебе суждено будет стать следующим королем — стань им.

Она резко, почти по-мужски затушила окурок в серебряной пепельнице.

— А теперь я покажу тебе что-то новое, — дразнящее улыбаясь, сказала Изабелла. — Ты готов или хочешь еще немного отдохнуть?

Бертран не хотел отдыхать.

В конце концов, все вопросы, которые у тебя возникают, не столь уж и насущны, ответы на них можно получить и потом.

Опыт герцогини пьянил и заражал.

Наверное, и Бертран оказался достойным любовником. Иначе с чего бы герцогиня хвалила молодого человека на следующий день в салоне мадам Шампольон?

— Вынослив как немец, галантен как француз, изобретателен как еврей, темпераментен как испанец, жаден до всего словно русский, — охарактеризовала подружкам герцогиня своего нового юного любовника.

— Напрасно ты так неосторожна в словах, — сказала ее близкая подружка Нана.

— Ты о том, что я помянула евреев? — удивилась герцогиня.

— Нет… немцев, — вздохнула Нана. — В Паризии не стоит их поминать. Впрочем, о русских и евреях тоже было бы лучше промолчать. Значит, ты говоришь, что парень не обделен любовными талантами?

— Думаю, тебе надо попробовать это самой, — засмеялась герцогиня. — В противном случае ты мне не поверишь.

— Молодец, — сказал Ришелье, выслушав донесения агентесс. — Угодить этой опытной стерве в постели трудно, легче выиграть войну против Испании, уж она-то знает толк в мужских достоинствах! Будем надеяться, что постоянные любовные упражнения отобьют у нашего наследника желания предаваться философствованиям и анализу реальности. А это она хорошо подметила — конечно же игра! По мне так лучше играть, чем стоять обвиняемым перед трибуналом!

— Не играйся словами, — предупредил его герцог де Роган. — У меня испарина выступает, когда я вспоминаю сообщения из Нюрнберга.

Да, в сорок шестом они следили за работой Международного трибунала, невзирая на запреты короля. В подвале одного из замков стоял мощный приемник, который ловил сообщения. Борман исчез, Геринг покончил с собой, Риббентропа, Кейтеля, Функа и некоторых других повесили, фон Шираха приговорили к двадцати годам, а Гесса — к пожизненному заключению. Но готовились новые процессы — над теми, кто стоял в иерархии ниже. Хорошего в этом было мало, каждый представлял себя на скамье подсудимых, и ночами им снилась веревка, жестко перехлестывающая горло. Уж лучше играть верного слугу короля в дикой сельве, да что говорить, лучше было жить среди голозадых обезьян, чем находиться в это время в Европе, чьи территории напоминали раскаленную сковородку. Оживились евреи. Какая-то группа недобитых иудеев развязала охоту на тех, кого по собственному разумению причислила к военным преступникам. Растерзанная, расчлененная на четыре части Германия агонизировала, надежды на то, что однажды она восстанет из пепла, становились призрачными, поэтому здесь, в сельве, многие все охотнее и охотнее вживались в шкуры псевдодворян, стараясь не вспоминать свое прошлое, и не желая, чтобы это прошлое им напоминали.

Надежду внушил лишь текущий год — в марте сообщили, что восточный деспот умер, смерть эта обещала изменения и, быть может, возможный возврат в Большой мир, оставленный ими сразу после войны.

Время рождало надежды.

СВЯТЫЕ КИНОМЕХАНИКИ,

7 августа 1953 года

Праздная жизнь довольно быстро надоела Бертрану.

— Послушайте, герцог, — обратился он к де Рогану. — Это ведь так тоскливо — ничего не делать неделями!

— Хотите, организуем охоту? — предложил герцог. — Есть, конечно, еще более веселые занятия, но боюсь, что король не одобрит вашего участия в них. Он не разрешит подвергать жизнь возможного наследника опасности.

— Что вы имеете в виду? — разглядывая разгуливающих по парку людей, поинтересовался Бертран.

— Время от времени молодежь отправляется в джунгли, чтобы присоединить к королевству вашего дяди парочку-другую деревень. К сожалению, это невозможно сделать без определенного риска, поэтому ваше участие в подобных мероприятиях исключено.

— И что, жители деревень добровольно подчиняются Паризии? — поинтересовался Бертран.

— Что вы, принц, — осклабился де Роган. — Чаще всего этого приходится добиваться огнем и мечом, причем в буквальном смысле этих слов. Но что поделать, Паризия нуждается в рабочей силе, а местные племена черномазых не отличаются особой жизнестойкостью. Так что мы выберем? Охоту?

— Не знаю, — с растерянной запинкой отозвался Бертран. — Честно говоря, охота не слишком привлекала меня.

— Тогда у вас остается еще одна забава, — с легкой усмешкой сказал герцог. — Кстати, это тоже своего рода охота, хотя и приятная во всех отношениях.

Бертран вопросительно посмотрел на него.

— Женщины, — сказал герцог. — Вы молоды, принц, а охота на девиц всегда привилегия молодости. Слышали о графе Д' Арманьяке? Однажды ему задали вопрос: какое вино он предпочитает — белое или красное. Знаете, что он ответил? Он сказал, что когда пьет белое вино, ему хочется красного, а когда он пьет красное, ему хочется белого. Тогда его спросили, каких женщин он предпочитает — блондинок или брюнеток….

— Думаю, ответ графа легко предугадать, — сказал Бертран. — Он сказал, что когда лежит с блондинкой, мечтает о брюнетке, а когда имеет дело с брюнеткой, хочет блондинку. Верно?

— Вы проницательны, принц, — с улыбкой сказал де Роган. — Возможно, когда-нибудь из вас получится великолепный король!

Бертран кивнул. Не то, чтобы он соглашался с герцогом, ему просто не хотелось спорить.

Нелепая средневековая одежда уже не стесняла его, он привык облачаться в нее и носить с достоинством подлинного дворянина. Да и шпага уже казалась естественным продолжением руки — ежедневные занятия с учителем фехтования принесли свои плоды. Но он никак не мог привыкнуть к происходящему, ему постоянно казалось, что он играет в скверной любительской пьесе, написанной дилетантом и графоманом. Даже реплики казались ему фальшивыми. Иногда ему казалось, что его окружает толпа буйнопомешанных, населяющих сумасшедшие дома, которые здесь почему-то называли замками. Более всего не давало Бертрану покоя то, что происходящее нельзя было ни обсудить с кем-либо, ни осудить. И то и другое было чревато наказанием, герцог де Роган предупредил Бертрана, что это правило действует на всех и даже для него, принца крови, исключения не будет сделано.

— Многие уже пострадали за свою несдержанность, — неторопливо объяснял герцог. — Лемонье скормили аллигаторам, которых здесь называют щуками, так как река, несомненно, является Сеной. Барону Дариньону повезло — на нем испробовали действие гильотины. Что же, она сработала вполне удовлетворительно, барон даже не успел особо испугаться. Слова опасны, принц, они имеет оборотную сторону, которая не всегда известна людям и истинность слов, а также последствия неосторожных высказываний они, к сожалению, узнают слишком поздно. Одно время было модно охотиться на ведьм среди черномазых, населяющих местные деревни. Церковники любили выносить им свои приговоры. Знаете, принц, к моему удивлению эти приговоры не отличались разнообразием — чаще всего уличенных в колдовстве приказывали сжигать на костре. Одно время мне казалось, что Монфокон пропахла горелым мясом. Скажу прямо — я этого не одобрял.

— Я знаю, — сказал Бертран. — У вас свой взгляд на женщин.

Герцог де Роган замахал руками, стеснительно улыбаясь и близоруко щурясь, отчего стал похож на безобидного старичка, признающегося в старческих грешках. Впечатление было обманчивым, Бертран помнил его другим — упругим, как пружина, и безжалостным, словно охотящаяся анаконда.

— Принц, зачем же вы меня ниже пояса! — почти радостно вскричал герцог. — Что поделать, я считаю, что подлинное удовлетворение можно получить, лишь оставшись с женщиной наедине, когда она целиком и полностью в твоей власти, когда ты способен воплотить в жизнь любые, даже самые безумные фантазии. Но что поделать — меня окружают дилетанты.

Бертран промолчал.

Ему любовные похождения начинали надоедать. Доступность никогда не бывает увлекательной, женщины быстро надоедают, если не обладают флером недоступности. Среди особ женского пола, населяющих столицу, таковых не наблюдалось, напротив — сам принц Бертран являлся той самой дичью, на которую охотилась прекрасная половина, женщины вожделенно добивались его внимания, и герцогиня де Клико была лишь первой, давшей ему определенный любовный опыт, но отнюдь не последней. Впрочем, устав от женского внимания, Бертран предпочитал отсиживаться именно у герцогини, которая относилась к принцу с почти материнской нежностью, но только до того момента, когда они оказывались в постели. В постели герцогиня оказывалась ненасытной тигрицей, это немало утомляло, хотя и привносило в жизнь Бертрана некую пряность и остроту.

— Я хотел бы съездить в Испанию, — выдерживая правила игры, сказал Бертран.

— Увы, принц, это невозможно, — улыбнулся герцог. — Вам нельзя покидать столицу, так распорядился ваш дядя. Кроме того, вам не окажут там почестей, достойных вашего положения.

Бертран был узником, птицей, посаженной в золоченую клетку, стены этой клетки надежно отгораживали его от свободы, а привратником был этот маленький человечек, который под внешней безликостью хранил невероятный ужас, который только мог существовать в человеческой душе.

— Если вы желаете, принц, — сказал герцог, — вы могли бы принять участие в одной забаве, не знаю, покажется ли она вам интересной…

Нет, у Бертрана не было никакого желания принимать участия в чудовищных забавах своего собеседника, о чем он не преминул сообщить, хотя и в весьма осторожных выражениях, чтобы не обидеть герцога. Но тот лишь усмехнулся:

— Что вы, принц, я бы никогда не осмелился предложить вам ничего подобного. В конце концов, то, что интересно одному, весьма вероятно, окажется безразличным другому. Нет, я имел в виду совсем иное. Вы любите кино?

— Ну, что ж, — согласился Бертран, — увлечение кинематографом не хуже любого иного занятия. Надеюсь, мы с вами не станем смотреть «Девушку моей мечты»?

— Принц! — укоризненно вскричат герцог де Роган. — Вы постоянно стараетесь меня уязвить. А ведь я очень и очень благорасположен к вам, зачем же вы пытаетесь разрушить взаимное доверие? У каждого человека есть свои слабости, что поделать, если на мою долю выпали именно эти?

Сеанс киномагии был назначен на ночное время и проходил в подвале замка герцога.

— Почему такая таинственность? — удивился Бертран. — Разве король против развлечений подобного рода?

— Вы все увидите сами, принц, — загадочно улыбаясь, сказал герцог. — Вы даже быстро поймете, что вся прелесть происходящего заключается даже не в самом действе, а в отношении к нему окружающих.

Перед небольшим белым экраном стоял проектор, около которого к удивлению Бертрана возились архиепископ Паризии Франсуа Лавиньон и кардинал де Сутерне, сменившие сутаны на городскую одежду. Еще три часа назад Бертран слушал, как архиепископ читает проповедь на темы нравственности в храме, сейчас же Лавиньон готовился к показу кинофильма редким и, видимо, избранным зрителям, которых в зале не набралось и двух десятков. Среди присутствующих выделялся статью и ростом барон Шато де Боливьен, который пытался сейчас говорить вполголоса, только это ему удавалось с трудом — голос барона трубно гудел под сводами подземелья, и его постоянно одергивали, пока, наконец, де Боливьен не угомонился, усевшись верхом на один из стульев в заднем ряду. Некоторые зрители были в черных полумасках, из чего Бертран сделал вывод, что его дядя не разделяет тайных увлечений своего дворянства.

— О да, — согласился с его мнением герцог де Роган. — Этот аппарат со всеми предосторожностями привезен из Монтевидео, как и пленки, которые нам предстоит посмотреть. Будьте осторожны в беседах с его величеством, он и в самом деле не одобряет подобных занятий!

— Начнем? — буднично спросил архиепископ, поднимая от кинопроектора бледное лицо.

— Да, да, — послышались голоса из зрительских рядов.

Застрекотал проектор, белый экран усеяли царапины и пятна, потом экран потемнел, и на нем появились надписи, которые, впрочем, сменились изображением раньше, чем Бертран их прочитал. Изображения шокировали Бертрана, ибо представляли собой обнаженные тела мужчины и женщины, которые сплелись в весьма натуралистически снятом акте совокупления. Из зрительского ряда послышался одобрительный свист и довольные возгласы.

Пленка оказалась порнографической. Зрители смотрели ее с одобрительным гоготом и задорными комментариями каждого совокупления, в особо забористых местах аудитория принималась топать сапогами и подсказывать актерам дальнейшие действия, что на взгляд Бертрана было совершенно бессмысленным. Остроносый кардинал де Сутерне переводил реплики актеров — фильм шел на английском языке, и уже одно это являлось государственным преступлением. Бертран начинал понимать, что именно собрало сюда людей. Не порнография, нет — иные события при дворе были куда более свободными от морали и нравственности, нежели происходящее на экране. В подземелье зрителей собрало именно чувство освобожденности от кем-то установленных и уже надоевших правил, более зажигало не действо, а тот факт, что фильм демонстрировался и комментировался представителями паризийской церкви, осознание того, что само нахождение в этом кинозале было уголовно наказуемым и запретным. Участие в просмотре порнухи рождало в зрителях чувство освобождения, некоторые сцены будили воспоминания о прошлом, а у каждого за спиной было что-то недостойное, которого они стыдились и которым вместе с тем тайно восхищались.

— Порви меня! — комментировал кардинал. — Сделай так, чтобы я не пожалела о том, что легла с тобой в постель! Проткни меня!

Садомазохизм, которым были наполнены сцены фильма, возбуждал зрителей, заставлял их трепетать, возвращаться к своему недавнему прошлому.

— Ганс! — громко сказал барон де Боливьен. — Ну точь-в-точь Ганс Кугель! Помнится, именно так он накинулся на ту еврейку у рва. Без стыда и стеснения трахнул ее прямо при всех и столкнул в ров, когда эта тварь еще нежилась, переживая оргазм!

Зрители взвизгнули от восторга.

— Что и говорить, — согласился кто-то из зрителей, — помнится, мы неплохо развлекались во Франции!

— Нет, на Украине мы оторвались больше, — возразил кто-то. — Если бы не партизаны, можно было бы считать, что мы попали в рай.

А просмотр постепенно превращался в оргию, скрипели нещадно стулья, кто-то уже постанывал, кто-то хрипловато кричал:

— Где эти обезьяны, где?

— Господа, — сказал кардинал. — Как священник, я просто должен подготовить вас к будущим исповедям. Прошлые грехи прощены, только новые грехи дадут вам возможность покаяться, это говорю вам я, кардинал Сутерне!

В помещении появились две девушки-мулатки, почти подростки, они затравленно озирались по сторонам, а вокруг них незримо, но осязаемо сгущалась похоть, и по взглядам присутствующих мужчин можно было догадаться, к чему склоняется дело. Возбужденные мужчины окружили мулаток.

— Ну, дальнейшее не так уж и интересно, — склонился к уху Бертрана герцог де Роган. — Свальный грех — это не для меня. Вы останетесь, мой принц, или мы с вами покинем этот вертеп?

— Гнусность, — искренне сказал Бертран, вдохнув свежий воздух темного в ночи парка. — Противно!

— Не стоит судить так категорично, — возразил де Роган. — Думаете, им и в самом деле нужны эти черномазые шлюшки? Ошибаетесь, принц! Иногда они опускаются до настоящих обезьян. Вот где потеха! Им необходимо ощутить свою власть над всем живым. Когда каждый день склоняешься в угодливых поклонах перед сильными мира сего, хочется ощутить и собственное всесилие, почувствовать, что кто-то всецело зависит от твоей воли. Раб всегда хочет стать господином. А эти… Они жили рабами раньше, живут ими и сейчас, потому и проявляют потуги на властность, а эта властность всегда оказывается жестокой. В конце концов, кем они были там? Архиепископ в той жизни был шофером гестапо Гансом Шеффертом. А кардинал — интендантом в хозяйственном управлении СС. Возил золотые зубы и оправы очков в Имперский банк. Они хотят власти и только. Только не говорите, что вам жалко этих черномазых сучек, это дурной тон, принц! Ну, что? Хотите, посидим у меня? Я угощу вас великолепным перно, если захотите, мы можем сыграть в шахматы, а? Не привлекает такая перспектива?

Честно говоря, Бертрану хотелось остаться в одиночестве. Его охватывал ужас, когда он пытался представить, что происходит сейчас в подвале. Но страшнее всего было то, что к этому ужасу странно примыкало тайное желание, которое будоражило душу Бертрана. Быть может, — вдруг подумал он, — так и рождается в человеке свинство — почувствовать в себе тайное желание насилия? А потом достаточно обрасти толстой шкурой, чтобы не дать просочиться к глубинам души сочувствию и состраданию. И готова еще одна скотина, готовая на все.

— Какой из меня игрок, — вслух сказал он. — Но вот от рюмки хорошего перно я бы не отказался, господин герцог.

— Вам нехорошо? — участливо заглянул в его глаза герцог.

— Немного, — признался Бертран. — Наверное, мой дорогой герцог, я еще слишком молод, чтобы играть в подобные игры. И не хочется. В этих играх слишком много животного начала.

— Вы на правильном пути, — со смехом заметил герцог. — Еще немного и вы начнете понимать меня. Главное — понять человека, после этого в мотивах его поступков легко разобраться. Всегда пытайтесь понять человеческую суть. Это главное, мой принц! Честно говоря, все эти игры немного утомляют и меня. Спектакль, в котором режиссурой занят один человек. Остается только сожалеть, что этот человек не я.

ФАЛЬШИВАЯ ЖИЗНЬ ПРИ ДВОРЕ,

10 августа 1953 года