Игры арийцев, или Группенфюрер Луи XVI

Коротким воплем подавилась серебряная труба.

Король Луи встал с трона, сделал несколько шагов вперед.

Толпа пала на колени, со страхом наблюдая за продолжающим небрежно стоять корветен-капитаном.

— Ну? — сказал тот. — Что вы на меня уставились?

Король белыми яростными глазами смотрел на него.

— Дурак, — сказал Луи. — Такой праздник испортил!

Пуля из армейского парабеллума пробила лоб корветен-капитана. В напряженной тишине выстрел прозвучал излишне громко — короткий ответ на вызывающие и уничижительные слова.

Тело бунтаря еще не успело коснуться напольных плит, а пришедший в себя герцог де Роган уже закричал ликующе и восторженно:

— Вот поступок, достойный настоящего короля!

— Вот слова, достойные настоящего короля!

Рявкнули ожившие трубы, колыхнулась толпа, стоящая на коленях, и кто-то из будущих придворных, перешагнув через труп, бросился к ногам своего короля, спрятавшего пистолет за пояс, поймал его руку, унизанную золотыми перстнями, и истово впился в нее, словно не человек это был, а изголодавшийся по крови вампир:

— Да здравствует король!

Луи едва не отдернул руку, движимый ненавистью к любой неожиданности, но взял себя в руки, вспомнил все, что почерпнул когда-то из книг, возложил руку на голову стоящего подле него на коленях человека, а потом, сняв один из перстней, протянул его будущему возвестителю.

Толпа вновь захлебнулась восторженными криками, повинуясь тайному знаку герцога де Рогана, несколько слуг бросились вперед, подхватили с пола мертвое тело и вынесли его из зала.

Несколько мгновений король Луи XVI стоял насупленный, едва сдерживающий рвущийся из него гнев, потом вскинул руку: толпа уже повиновалась ему без каких-либо предварительных репетиций — шум в зале немедленно стих, все смотрели на обожаемого отныне монарха.

— Паризия! — воскликнул Луи. — Клянусь, никто не сумеет испортить нам праздник, как бы он этого ни хотел. Паризия и я.

Он кивнул герцогу, через плечо глянул на стоящего в шаге за ним кардинала. Кардинал значительно кивнул своему королю.

— Прошу в пиршественный зал, господа! — пригласил герцог.

— Сам виноват! — не размыкая тонких губ, сказал кардинал.

— Вы правы, Ришелье! Любое строение стоит долго, если фундамент его впитал кровь, — не поворачивая головы, отозвался король.

О, эти королевские столы!

Не успела будущая дворцовая знать рассесться по предназначенным местам, ударили, установленные на отдельных столиках фонтаны, разбрызгивающие духи и благовония, заклокотал и ожил коричневый шоколадный вулкан в центре зала — из него взвился столб дыма, и показались языки пламени. На длинном столе вдоль кирпичной стены, украшенной щитами с лилиями, на сахарном фундаменте цвел фантастический сад из сахара, пастилы, зефира и марципанов разного цвета. В саду были клумбы, посыпанные сахарной пудрой и окаймленные кустами букса. Сад пересекала аллея, на которой виднелись маленькие фигурки, весьма искусно выполненные из сахара.

Подали первую перемену, в числе которой была гора паштета со снежной верхушкой из отбеленного свиного сала и лесами из свежей зелени. Не успели повара коснуться гастрономического чуда ножами, как гора вскрылась, и из ее недр выскочил темнокожий карлик, держа в руках букет золотых лилий, которые он с изящнейшим поклоном вручил королю.

— Слава королю Луи! — разнеслось по залу, а женщины, обмахиваясь веерами, томно произносили на разные голоса: — Чудесно! Божественно! Прелестно! — и уже косились на короля и ревниво разглядывали друг друга, пытаясь определить, кто станет первой фавориткой, а то и бери выше — его супругой.

На огромном блюде принесли искусно сделанного и украшенного кремом душеного аллигатора, десять жареных косуль с разноцветными гарнирами, два искусно выпеченных лебедя: один словно стремился пуститься в полет, второй гордо плыл на голубоватом студне, в глубине которого зеленели водоросли из петрушки и сельдерея, проглядывали марципановые рыбки. И все это сопровождалось подачей вин, мулаты-лакеи в белых ливреях и перчатках незамедлительно подливали в опустевший бокал каждому, кто сидел за столом, вскоре восхищенные голоса слились в одно непрерывное мычание, сопровождаемое звяканьем вилок и ножей, чавканьем и отдельным возгласами.

Будущая знать Паризии с каждой опустевшей в подвале бочкой вина возвращалась к привычному ей состоянию, через два часа пиршество превратилось в обычную офицерскую пьянку — слышались зычные крики «Прозит!», визгливые возгласы бывших проституток, кости летели на пол, и уже вспыхивали за столом короткие свары, обещающие постепенно перейти в скандал.

Король Луи смотрел на все это, заметно мрачнея. Он хмурился, сдвигая брови, ему было неудобно — корона постоянно сползала на глаза и мешала оглядывать стол.

И когда, наконец, подали главное блюдо — жареного быка, в котором находилась зажаренная овца, хранившая в свою очередь прекрасно прожаренного теленка с жирным каплуном в брюхе, король резко встал.

Это не сразу заметили — шум в зале продолжался еще некоторое время, он стихал волнами, по мере того, как сидящие за столом люди обращали внимание на вставшего повелителя. Наконец в зале наступила такая тишина, что стала слышна свара диких обезьян, ссорящихся из-за еды в сельве, отделенной от дворца толстыми стенами крепостной стены.

— Празднуйте, господа! — сказал король Луи.

И веселье возобновилось с новой силой.

Впечатывая каблуки в коридорные плиты, Луи покосился назад. Кардинал знал свое место. По выражению его лица невозможно было понять, доволен ли он происходящим или не принимает его.

— Им придется долго учиться, чтобы не играть свои роли, а жить ими, — хмуро сказал Луи.

— Да, ваше величество, — немедленно подтвердил кардинал Паризии. — Вы, как всегда, правы.

— Надо начинать с организации, — сказал Луи. — И прежде всего необходимо создать палату пэров.

Кардинал кивнул.

— И опять вы правы, ваше величество, — сказал он. — Завтра утром я представлю список будущих пэров на рассмотрение и утверждение вашим величеством!

— Ты видел блондинку, что сидела за крайним столом? С мушкой на левой щеке?

— Я заметил, что ваше величество изволило обратить на нее внимание, — уклончиво отозвался кардинал.

— Вот и хорошо, — сказал Луи. — Передай, король хочет, чтобы она скрасила его одиночество. На мадам Помпадур эта девица, пожалуй, не потянет, но думается, что в постели она окажется хороша.

КОРОЛЕВСКИЕ ЗАБАВЫ, КОРОЛЕВСКИЕ ЗАБОТЫ

Так бывает иногда — ложишься спать бывшим группенфюрером СС, которого разыскивают все разведывательные службы мира, а просыпаешься королем.

В окно густым потоком втекали душные запахи сельвы.

Где-то далеко ругались обезьяны, хрипло кричат тукан, щебетала разнообразная мелкая птичья сволочь, со сторожевой башни доносилось пение, которое сразу же испортило королю настроение.

Часовой на сторожевой башне пел любимую фронтовую песенку зеленых ваффен СС «Лили Марлен», возвращая короля в недавнее прошлое, из которого он бесповоротно ушел.

Луи встал, взял со столика бутылку с остатками «Бургундского», сделал несколько глотков и остановился перед постелью, разглядывая спящую женщину. Нет слов, она доставила ему ночью некоторые приятные минуты, впрочем, недостаточные для того, чтобы держать ее против своего сердца.

К тому же женщин во дворце было много, по замыслу короля они должны были отличаться игривостью и распутством, придерживаясь нравов, которые, как верил Луи, всегда царят при дворе.

Женщина открыла глаза.

— Вставайте… маркиза, — сказал Луи. — Маркиза… дю Шатильон. Мари дю Шатильон, да именно так. Зайдете в Палату сословий, вам выправят необходимые документы и назначат для проживания особняк.

— Ваше величество… — сонным голосом промурлыкала женщина, протягивая к королю руки.

— У меня нет время для нежностей, — сказал король. — Я не принадлежу себе, я принадлежу Паризии.

Оставшись один, он позвонил в колокольчик, и хмуро бросил вбежавшему мажордому:

— Кто-нибудь там… Пусть примерно накажут этого певца на башне. Что он себе позволяет, этот негодяй?

Наделять поданных дворянскими и иными привилегиями оказалось крайне занятно. Вчерашнее быдло, бывшие башенные стрелки танковых подразделений СС, конвойные и охранники концлагерей, тайные осведомители гестапо, известные покойному фон Таудлицу (а так оно и было, король Луи искренне считал группенфюрера мертвым, воздав ему почести в одном из уголков королевского парка), вживались в дарованные привилегии и требовали почестей, словно и в самом деле их род насчитывал не один десяток поколений. Они отправлялись к генеалогу, чтобы составить древо несуществующих поколений, ревностно осведомляясь, как оно выглядит у других и заботясь о том, чтобы родственные связи находили свое место в отношении тех, кто по положению стал выше. Очень быстро профессия генеалога стала в высшей степени престижной, высокооплачиваемой и очень опасной, недовольный всегда мог отплатить за просчеты в своей родословной, допущенные по небрежности или — что значительно хуже — по злому умыслу. Генеалогия стала наукой секретной, родословные пока еще таили друг от друга, кичась лишь отдельными родственниками, и не желая попасть впросак из излишней откровенности. Генеалоги давали подписку о неразглашении своих работ, иногда денежные клиенты требовали от специалиста специальной присяги о том, что он не будет использовать тех или иных особ прошлого при составлении генеалогического дерева других клиентов.

Неотъемлемым атрибутом дворянина Паризии стали шпага и пистолет.

Шпаги изготовляли на заказ местные умельцы — от простых и невзрачных для захудалых дворянских родов до богатых экземпляров, инкрустированных золотом и драгоценными камнями для особ высших сословий. Пистолеты оставались прежними — парабеллумы, зауэры и вальтеры, которые отныне носились не в кобурах, а щегольски прятались за поясами.

Из числа незнатных дворян, которые в прежней жизни зачастую занимали рядовые эсэсовские должности или вообще не относились к СС и командному составу вермахта, король Луи приказал сформировать роту мушкетеров и гвардейцев, внимательно скопировав для них форму из романов Дюма. Различие заключалось также в том, что по требованию короля мушкетеры кроме шпаг и пистолетов были вооружены шмайссерами, в то время как гвардейцы носили на плечах финские автоматы суоми, которые неизвестным образом попали из северных краев на южноамериканский континент.

Как и полагается, оба подразделения воспитывались в обстановке взаимной неприязни, враждовали и интриговали друг против друга и дрались на дуэлях, причем в соответствии с положениями Дуэльного кодекса, разработанного королем Луи, дуэли происходили исключительно на шпагах и до первой крови — в противном случае враги, ревностно относящиеся к успехам друг друга, могли очень и очень серьезно проредить собственные ряды. После того, как одного нарушителя дуэльных уложений повесили на площади Монфокон, мушкетеры и гвардейцы в точности следовали кодексу, а дуэли стали скорее чрезвычайным, нежели обычным способом защитить свою честь.

Оба подразделения входили в регулярную армию королевства Паризия, поэтому очень скоро были направлены в сельву для замирения бунтующих индейских племен, каковую экспедицию удачно завершили после двухнедельных скитаний вдоль русла неведомой реки, названной географом Шампольоном Сеной, и вернулись в столицу, не потеряв ни одного убитого, зато имея в своих рядах массу людей, заболевших малярией. Ими в столицу была доставлена голова огромной анаконды, учитывая, что голова эта размерами превосходила хорошую винную бочку, можно было согласиться с утверждениями отважных мушкетеров капитана де Тревиля (в самом недалеком прошлом руководителя айзатгруппы-9 майора Кранца), что общая длина чудовища превышала тридцать метров, и одержать над ним победу удалось, лишь применив одновременно три фаустпатрона. Король щедро наградил серебряными луидорами, имевшими хождение в королевстве, всех участников карательной экспедиции.

К тому времени в окрестностях развалин ацтекского города обнаружен был серебряный рудник, которому быстро дали вторую жизнь, а из добытого серебра начали чеканить полновесные луидоры с изображением короля. Доллары, находящиеся в сокровищнице королевства (а на самом деле хранящиеся в кованых сундуках в личных покоях короля) и иная валюта, предназначенные для внешних расчетов и не имеющие хождения на территории Паризии, назывались талерами.

Стихийно рядом с южной крепостной стеной сформировался базар, на котором можно было купить незамысловатые и многочисленные продукты, приносимые окрестными жителями и охотно бравшими луидоры в оплату товаров. Кроме продуктов на базаре широко продавались лечебные травы, коренья и любовные порошки, изготовляемые индейскими знахарями. Лекарства, повышающие потенцию, паризийцы называли испанскими мушками, хотя те и не имели к настоящим мушкам никакого отношения. Постепенно рынок насыщался — на нем начали торговать седлами и лошадиной сбруей, шпагами и формой, а затем начали появляться парабеллумы и автоматы, хотя продавать их местному населению категорически запрещалось.

Для борьбы с возможными заговорами и незаконной торговлей оружием была создана тайная полиция, которую возглавил некто Видок (в недалеком прошлом начальник мюнхенского гестапо Ганс Гутман). Полиция регулярно проводила рейды на рынке, вылавливая торговцев огнестрельным оружием. Но особо на этом поприще не преуспела. Но преуспела в привычном Гутману тайном сыске: отныне никто не был застрахован, что конфиденциальная беседа его не станет достоянием ушей, которым она вовсе не предназначалась. Юркие шпионы следили за подозрительными обитателями королевства, король не признавал технических новшеств — в Паризии были запрещены радиоприемники, и потому не было подслушивающих устройств, но ловкий шпион мог запомнить чужие слова не хуже машины и передать это в инстанции, которым было дано карать и миловать. Впрочем, право распоряжаться чужой жизнью относилось к исключительной прерогативе короля, только ему дано было обрекать виновного на смерть.

Из всех технических новинок король разрешил лишь электрическое освещение и огромные электроплиты, на которых готовились блюда в королевской кухне. Питались они от дизельных электростанций, доставленных в Паризию по реке. Сделано было исключение для огнестрельного оружия, необходимого для защиты замка от внешней агрессии. Впрочем, пока сельва надежно укрывала странный замок от местной цивилизации — Паризию никто не беспокоил.

Странное существо человек — помести его в общество равных и через некоторое время, если закон не дозволит более сильному возвыситься над остальными, все будут относительно одинаковы, но дай человеку привилегии, и он обязательно захочет воспользоваться ими, он будет настойчиво настаивать на своих правах. Обитатели замка со своими привилегиями носились как ребенок с новой куклой, не прошло и месяца, как горожане потребовали, чтобы местные негры в обязательном порядке снимали шляпу в присутствии горожанина. Негров для простоты обращения в Паризии именовали индейцев и метисов, согласитесь, что это название им подходило больше, да и не надо было ломать голову, вспоминая, как правильно называть того или иного аборигена — негры, и этим сказано все.

В городе и его окрестностях негры работали под обязательным присмотром рыцаря, вооруженного шпагой, автоматом и обязательным пистолетом. Рыцари были дворянской кастой, стоящей в одном ряду с мушкетерами и гвардейцами. Правда ни те, ни другие не испытывали к рыцарям особого уважения, считая их тюремщиками и надсмотрщиками, которым никогда не проявить мужества в войне.

Очень быстро в столице сформировалось духовенство.

Оно представляло собой две самостоятельные ветви — духовная знать, которую возглавлял кардинал Ришелье, и миссионеры во главе с отцом Фомой, возглавившим орден миссионеров. Вооруженные автоматами и божьим словом, миссионеры рыскали в сельве, обращая в истинную веру гугенотов из числа свободных негров, еще не знающих, что они уже являются не просто жителями сельвы, а населением Паризии.

Духовная знать, исключая разве кардинала Ришелье, занятого государственными делами, вела довольно праздную жизнь, ибо основ настоящего богослужения никто не знал, а посему все сводилось к коротким проповедям в немногочисленных храмах, регистрации браков и рождений, выслушиванию исповедей набожных горожан и молебнам на религиозные праздники, которые вследствие незнания настоящих были выдуманы духовенством от начала и до конца. Так отмечался ежегодно День благодарения, в который восславлялся небесный Отец, подавший королю Луи мысль об образовании королевства. По настоянию герцога де Рогана в календарь святых дат был введен День речного очищения, в который при большом стечении горожан в водах реки торжественно топили одного из негров, дабы отдать долг природе, чтобы та не допустила стихийных бедствий вроде наводнения или массового переселения разбойных рыжих муравьев, за которыми в сельве оставалась лишь голая земля. Из всех имен прошлого осталось единственное — горожане отмечали День святого Германа — покровителя искусств. Впрочем, король старался свести количество общих праздников к минимуму, поданные должны работать, а не отдыхать.

ПАРИЗИЯ, ОРГАННЫЙ КОНЦЕРТ,

5 мая 1949 года

Органист старался.

Ежемесячный органный концерт по велению короля Луи был обязателен для знати Паризии. Здесь, на концерте, отрешившись от будничных дел, они должны были воспарить духом. Сам король подавал пример — он сидел с закрытыми глазами в королевской ложе весь концерт. Злые языки утверждали, что Луи XVI на концертах просто спал, приходя в себя после ночи с очередной куртизанкой, но это было враньем — Луи действительно вслушивался в музыку, стараясь проникнуться торжественной хмуростью Баха. Никто не смел потревожить короля в эти минуты.

Король жаждущий.

Король возвышенный.

Большинство знати относилось к органным концертам с брезгливым недоумением, полагая новшество короля прихотью, которую невозможно оспорить. Добросовестно отсидев концертную программу, они торопились в аристократический погребок, где под задорные звуки канкана можно было отдать должное хорошим винам и полюбоваться аппетитными ляжками танцевальных примадонн.

В королевской ложе не было никого кроме короля и голого по пояс мулата, обмахивающего короля опахалом из павлиньих перьев, развернутых в красочный веер.

Кардинал Ришелье, как и полагалось его святейшеству, находился у себя. В отличие от короля он не закрывал глаз, с внимательным любопытством разглядывая зрителей и подмечая то, что, несомненно, укрылось бы от невнимательного королевского взгляда, если бы не усилия его верного соратника и духовного наставника.

Именно он в свое время доложил королю, что герцог де Роган и кардинал де Сутерне (бывший интендант танковой дивизии «Мертвая голова») занимаются содомией с малолетними мулатами в подсобных помещениях храма.

Вызванный для объяснений герцог вины в своем поступке не видел, более того, он полагал свое поведение и поведение второго участника храмовых оргий в высшей степени отвечающим чести дворянина.

— Ваше величество, — сказал де Роган. — Дворянин и должен вести себя именно таким образом. Чтобы ощутить всю полноту власти, данную вами, я должен совершать внешне, быть может, недостойные поступки, но они недостойны прежнего моего естества, а не нынешнего. То, что я проделываю с этими черномазыми, заставляет меня чувствовать себя истинным дворянином. Это поднимает меня над ними.

Кардинал Ришелье оценил ловкость слов графа и восторженно поаплодировал его тираде.

Граф Монбарон пожал плечами.

— Действительно, — сказал он. — Почему бы благородному графу не позволить себе того, что таится в глубинах его чувствительной и нежной души? Тем более что это всего лишь черномазые, рабы, низшее сословие.

— Еще один сигнал, и я отрежу им обоим яйца! — мрачно пообещал Луи.

— А вот это правильно! — радостно подхватил кардинал. — Нельзя сажать пятна на безупречную репутацию дворянина. Если уж де Роган не может обойтись без этих грешных утех, пусть учится сохранять их в тайне!

Знать быстро освоилась со своим положением — началась борьба за влияние короля, при этом в ход пускались самые чудовищные и нелепые доносы, и порой кардинал побаивался за незыблемость своего положения. Последовательно в королевстве были вскрыты три заговора против царствующей особы.

Первый заговор возглавил министр иностранных дел д'Эон. Смазливый воспитанник гитлерюгенда д'Эон (настоящее его имя история не сохранила) частенько покидал пределы королевства для встреч с испанцами. Проще говоря, он решал вопросы финансового характера, связанные с подкупом губернатора и алькальдов провинции, к которой относился участок сельвы, где был возведен замок. Свои поручения он зачастую исполнял в женском платье, поскольку королю Луи казалось, что так будет романтичнее. Насмотревшись на блага цивилизации, которыми пользовались испанцы и которые полностью отсутствовали в королевстве, д'Эон начал вести речи об отсталости монархии, как формы государственного правления. Д'Эон начал искать недовольных, но найти их не успел — тайная полиция по приказу короля арестована его раньше, чем кто-то откликнулся на его горячие призывы. «Щенок!» — сказал Луи XVI и резко взмахнул рукой, предоставив присутствующим гадать о значении этого резкого жеста. Все правильно понял кардинал Ришелье, и д'Эона удавили фортепианной струной на Монфоконе.

Второй заговор пытался организовать рыцарь Гус де Моле, собрав значительную сумму луидоров, он попытался подкупить мулатов, услуживающих королю, с тем, чтобы те прикончили правящую особу во сне. Убив короля, де Моле надеялся занять его место и провозгласить республику. Видок доложил королю о грозящей опасности. Участники заговора были арестованы и после непродолжительного допроса, который вел сам король, закончили свой жизненный путь на все том же Монфоконе, но совсем необычным способом — по приказанию короля всех участников заговора посадили на острые колья.

Напрасно кардинал Ришелье отговаривал короля, говоря, что это нецивилизованный вид казни и во Франции никогда не применялся, следовательно, не должен применяться в Паризии. «Милейший кардинал, — ответил король. — Любому человеку противен любой вид казни, особенно, если казнят его самого. Способ казни должен устрашить живых, а не того, кому предстоит давать объяснения на небесах!» Посаженные на кол мучались двое суток. Они бы мучались дольше, если бы не сердобольный граф Монбарон, друживший одно время с Гусом де Моле, — по его указанию слуга из дома Монбаронов ночью прокрался на кладбище и нанес всем дворянам щадящий удар шпагой.

Сегодня, вслушиваясь с закрытыми глазами в могучие вздохи органа, король Луи с раздражением и беспокойством думал о том, что брожение в паризийском обществе не прекратилось, что тайное сопротивление его воле продолжает расти. Нет, доносы были всегда, они являлись неотъемлемой частью жизни паризийского дворянства, завидовавшего положению, занимаемому особняку или замку и имуществу друг друга. Иной раз хитроумный и кажущейся правдой донос служил всего лишь одной примитивной цели — спихнуть человека, пользующегося благорасположением короля, и занять его место. Помнится, был случай, когда барон Бертран де Кавиньяк пытался обвинить другого барона Жана Шартреза в государственной измене. И что же вскрыло следствие? Оказалось, что де Кавиньяк просто позавидовал своре борзых барона Шартреза, а донос написал в раздраженном состоянии после того, как Шартрез отказал ему в продаже щенков. Шартрез и в самом деле плохо кончил, но не потому, что де Кавиньяк был прав. Надо было держать язык за зубами, а граф Шартрез был обвинен в государственной измене и обезглавлен за то, что по пьянке назвал дворец немецким борделем, в котором даже бывшие эсэсовцы ничем не отличаются от ставших графинями и маркизами проститутками. Король был в бешенстве, и участь Шартреза была решена сразу же и бесповоротно.

Поступал донос и на кардинала Ришелье, автор доноса обвинял кардинала в недостаточной святости, но только сам король знал, что Ришелье был воинствующий безбожник, именно поэтому он был назначен на должность его святейшества.

К доносам следовало относиться с осторожностью, король не мог рубить сплеча, приходилось разбираться в каждом конкретном случае, без этого королевство быстро бы обезлюдело, растеряв своих поданных на паризийских площадях.

Луи XVI понимал, что должен предпринять какие-то решительные шаги, чтобы восстановить равновесие в государстве. Бывшие гестаповцы оказались куда монархичнее своего короля: они включились в игру со всем пылом своих искалеченных душ, более того — прежняя уже полузабытая жизнь казалась им странной игрой, в то время как навязанная королем игра стала их жизнью.

Став королем, фон Таудлиц отбросил свое прошлое, но оно мощно прорывалось ночными воспоминаниями. Сам он, отсиживая положенное время на совещаниях у рейхсфюрера, чувствовал себя участником какой-то странной игры, в которую все увлеченно играли. Речи о чистоте крови, о связи с землей, о необходимости жизненного пространства он воспринимал как часть этой игры. Сам он полагал, что все дело во власти — словесная мишура лишь должна была предать борьбе за власть необходимое оформление. Власть и деньги — вот что двигало миром. Все остальное казалось несущественным. Добившись абсолютной власти над подчинившимися ему людьми, он начинал постепенно понимать, что чувствовал фюрер, выходя на нюрнбергские стадионы и выступая перед миллионами людей. Сладостное ощущение вседозволенности и невероятного могущества заставляли его трепетать, когда он видел в зеркалах свое отображение в алой мантии и короне, при скипетре и державе. Вскоре он уже считал фюрера своим жалким подобием, схожим с отражением подлинного величия в мутной луже. К тому же, напоминал себе Луи, не было никакого фюрера, вообще ничего не было. Был и всегда останется только он — Король!

Но все-таки что-то неладное творилось в его королевстве!

ЗАБАВЫ И ЗАБОТЫ ЗНАТИ,

1949 год

Дни новоявленной знати королевства проходили, как полагается, — в праздности и пирах.

Разумеется, состояний ни у кого не было, но имелись неисчерпаемые и богатые королевские погреба, из которых каждому дворянину позволялось брать столько, сколько было определено Палатой сословий.

— Ваше Величество, — сказал однажды Ришелье, воспользовавшись хорошим настроением короля. — В организации нашего общества вы перещеголяли даже усатого восточного деспота.

Имя этого деспота, как и название страны, в которой он правил, не произносились в Паризии и были столь же запретными, как название страны, из которой они когда-то прибыли. Но король пребывал в благодушии, поэтому он только погрозил пальцем своему верному сподвижнику.

— Думай, что говоришь, — сказал король. — А лучше — молчи.