Игры арийцев, или Группенфюрер Луи XVI

— Тартагаль, — обиженным тоном сказал герцог де Роган. — Радуйтесь, милейший Бертран, ваши мучения кончились. Можете забыть о лошади, дальше нас понесут негры.

Городок оказался совершенно таким, каким представлялись провинциальные городки в голливудских фильмах — дощатые двухэтажные здания с коновязями подле них. Но полностью увидеть патриархально спокойные улицы городка ему не удалось — дорога свернула в сельву, и вновь всадников окружили переплетенные лианами деревья и кустарники, сливающиеся в одну непроходимую стену.

Однако человек, называющий себя герцогом де Роганом, не солгал. На поляне стоял роскошный паланкин голубого цвета, длинные ручки которого держали индейцы — по четыре человека впереди и сзади. Паланкин был украшен уже виденной Бертраном Гюльзенхирном эмблемой — скрещенными лилиями с маленькой короной над ними.

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ,

19 июня 1953 года

Более всего Бертрану Гюльзенхирну хотелось, наконец, увидеть своего дядю. Убедиться, что он и в самом деле существует. А то уж его начали терзать сомнения в том, что дядя, о котором ему столько рассказывал человек, называющий себя герцогом де Роганом, и в самом деле существует. Более реальным теперь казалось это фантастическое королевство, подтверждения существования которому Бертран встречал все чаще и чаще. Но чтобы королем был здесь его дядя! Нет, в это Бертран не мог поверить.

Пусть это было давно, но он помнил Зигфрида Таудлица одетым в эсэсовский мундир и начищенные сапоги с высокими голенищами. А вот лица дяди он никак не мог вспомнить, хотя и очень старался. В памяти всплывали мундир, сапоги, фуражка с высокой тульей, а вместо лица было какое-то смазанное серое пятно. Мельком вспоминались серые внимательные глаза, тяжелый подбородок с ямочкой, римски горделивый нос и широкие скулы, но в единый образ все эти выразительные детали никак не собирались.

А вот лицо герцога, сидящего в паланкине напротив него, он вряд ли когда-нибудь сумел забыть. Этот мелкий остренький подбородок, эти тонкие губы, похожий на птичий клюв остренький нос, бледные губы и веснушки под глазами, все это невозможно было забыть.

Сейчас де Роган дремал. В черном своем одеянии он напоминал нахохлившегося ворона.

Отодвинув занавеску, Бертран осторожно выглянул из паланкина.

Вокруг были зеленые заросли, а если посмотреть вниз, то видны были коричневые мускулистые икры индейцев, несущих паланкин. Знать бы только, куда они его несут! Бертран задернул шторку, откинулся на мягкое шелковое сиденье, стараясь не смотреть на покачивающееся неподвижное личико своего спутника, и закрыл глаза. Если это и был бред, то бред удивительно увлекательный, он напоминал сон авантюриста. Незаметно Бертран уснул. Сон его на этот раз был лишен сновидений, скорее всего мозг его просто устал бояться. Постоянное нахождение в напряжении чаще всего к этому и приводит — тело расслабляется, отключается мозг, не воспринимая окружающую действительность, и в минуты бодрствования кажется, что ты по-прежнему спишь.

Из забытья Бертрана Гюльзенхирна вырвали лающие команды, живо напомнившие ему о страшных и героических днях сорок пятого года, когда он в составе фольксштурма охранял подступы к рейхсканцелярии. Бертран открыл глаза и обнаружил, что сидит в паланкине один.

Осторожно он выглянул.

Паланкин находился рядом с огромным рвом, наполненным темной зеленой водой. За рвом начинались высокие зубчатые башни, сложенные из грязно-серого камня. Медленно с лязгом опускался на железных цепях бревенчатый мост. Это был настоящий средневековый замок, на башнях которого стояли стражники с настоящими алебардами и лениво наблюдали за происходящим. С обеих сторон ворот трепетали вымпелы, на которых наблюдательный Бертран заметил все тот же герб — скрещенные лилии с небольшой короной над ними. Того, кого вначале называли Гансом Карлом Мюллером и чуть позже герцогом де Роганом, не было видно.

Послышалась очередная лающая команда, и Бертран почувствовал, как паланкин закачался на сильных руках индейцев. Медленно и торжественно индейцы внесли паланкин за крепостные стены. Бертран боялся выглянуть наружу. Так все, что говорил этот самый герцог, было правдой! Вот это потрясло Бертрана больше всего. Безумные речи сумасшедшего убийцы, которые так раздражали и выводили из себя Бертрана Гюльзенхирна на долгом пути в обещанный земной рай, обернулись истиной. Бертран ощущал себя атеистом, однажды увидевшим Христа, явившегося однажды рыбакам на пустынном озере. Странный замок существовал на самом деле, и, следовательно, надо было ожидать, что все остальное тоже окажется правдой: Паризия — государством, а Зигфрид Таудлиц его королем.

Со страхом и нетерпением Бертран ждал встречи с дядей, в глубине души продолжая надеяться, что все найдет свое простое и реальное объяснение. Как часто человек верит в сверхъестественное, даже не подозревая, что оно рождено извращенной фантазией верующего в чудеса человека и реально существующими в мире вещами — рваным куском тумана, плывущего над озером, сохнущей простыней, причудливо поднятой порывом ветра, корягой, выглядывающей из темной воды, или просто полутьмой, заполняющей комнату с незнакомой обстановкой. Призраки всегда выплывают из черных глубин человеческой души, объяснение того, что произошло на самом деле, делает их смешными. Бертран боялся окружающего его фантастического средневекового мира и надеялся, что объяснения дяди обратят этот мир в прах.

— Проснулись? — Бертран испуганно обернулся на голос.

С усмешкой, похожей более на гримасу боли, чем на выражение внутреннего веселья, перед ним стоял герцог де Роган. Несомненно, что теперь его нужно было называть именно так, если дядя Зигфрид не рассудит иначе.

Герцог протянул руку, негромко подбодрил молодого человека:

— Смелее, Бертран. Настало время познакомиться с королем.

Рука об руку они вошли в роскошный зал, голубые стены которого украшала позолота. В зале толпились разнообразно и вместе с тем странно одетые люди, при виде Бертрана они с любопытством уставились на него и принялись перешептываться. Бертран чувствовал себя рыбкой в аквариуме, внимание присутствующих смущало его и, чтобы скрыть это смущение, он сам стал вызывающе оглядываться по сторонам.

Зал был высоким, и под куполом его плавало солнце.

По другую сторону ковровой дорожки были высокие двустворчатые двери, подле которых несли охрану два высоких усатых воина в голубых мушкетерских плащах. Лица их несли печать надменности и превосходства над окружающими, словно они были допущены к тайнам, недоступным для остальных. Над двустворчатыми дверями золотились скрещенные лилии с королевской короной над ними.

Слева от Бертрана, там, где кончалась ковровая дорожка, возвышался позолоченный трон, сиденье которого было выполнено из красного бархата, а подлокотники представляли собой двух скалящихся драконов с огромными красными рубинами вместо глаз. За троном закрывали стену полотнища огромных трехцветных знамен, украшенных все тем же гербом из скрещенных лилий и короны.

— Спокойнее, милейший Бертран, — ободрил его герцог де Роган. — Сейчас вы увидите дядюшку!

Он не договорил, вернее, не успел договорить своего очередного поучения.

Тонко и торжественно запели фанфары.

Откуда-то сверху торжественным хоралом грянул изумительный хор, так могли бы петь ангелы, если бы они и в самом деле спустились на землю. Бертран ощутил волнение. Руки его тряслись, горло сжало восторженными тисками, молодой Гюльзенхирн почувствовал, как запульсировала в его висках кровь. Он покачнулся, но герцог де Роган почти отеческим движением поддержал его.

— Спокойнее, Бертран! — снова шепнул он. — Не паникуйте!

Двустворчатые резные двери медленно раскрылись. Из них высыпала толпа индейцев, обряженных в лакейскую униформу. Лакеи держали в руках канделябры с зажженными свечами. Привычно они заняли свои места вдоль ковровой дорожки.

Хор стих.

Еще раз пронзительно пропели серебряные фанфары.

Слышно было, как в едином дыхании вздымаются груди присутствующих.

В тот момент, когда напряжение достигло своего высшего предела, из дверей выбежал невысокий человечек в белых с золотистыми украшениями одеждах, остановился почти посреди зала, набирая в грудь воздух, и пронзительный возглас огласил зал:

— Король! Король! Его величество король!

Присутствующие в зале встали на колени. Ошеломленный Бертран Гюльзенхирн наблюдал за происходящим, но тут его спутник больно и жестко дернул Бертрана за руку.

— На колени! — сквозь зубы прошипел он. — На колени, Бертран!

Ошеломленный юноша послушно опустился на вощеный паркет, весело отражающий солнце.

Из распахнутых дверей показалась процессия.

Впереди шел дородный мужчина в алой мантии и роскошном синем камзоле, на котором светились и посверкивали драгоценные камни. На голове мужчины золотилась массивная зубчатая корона. На взгляд Бертрана мужчине было около шестидесяти лет, у него было грубое властное лицо с массивным выступающим подбородком и широкими скулами. Глубокие морщины лишь придавали внешности их обладателя дополнительную таинственность. Льдинистые внимательные глаза, выдающие волю и жестокость их обладателя, безразлично скользили по толпе. На мгновение они остановились на коленопреклоненном Бертране, но лишь на мгновение.

Короля окружали двенадцать человек, одетых не менее роскошно, чем сам король. Плотной толпой они окружили трон, на который тяжело водрузил седалище человек в мантии и короне.

Поднявшись с колен, герцог де Роган (отныне Бертран Гюльзенхирн не мог называть его иначе) приблизился к трону и низко склонился пред сидящим на нем. Помимо своей воли Бертран неожиданно подумал, что в таком возрасте герцогу, вероятно, было очень трудно проделывать такие курбеты, он даже усмехнулся своей мысли.

— Сир, — донесся до него тонкий голос герцога. — Ваше повеление исполнено.

— Я не оставлю вас милостями, герцог, — звучным, хотя и немного сиплым голосом поблагодарил своего посланца король. — Отрадно, что есть еще в моем государстве люди, столь ревностно относящиеся к своему долгу.

Взмахом руки он подозвал к себе Бертрана.

Ошеломленный юноша действовал по наитию — приблизившись к трону, он опустился на одно колено и низко склонил голову, а потому не увидел улыбки сидящего на троне. В улыбке слились удовлетворение и едва скрываемое торжество.

— С прибытием, Бертран, — низким голосом сказал король. — Ты удивлен? Привыкай, теперь ты будешь жить в королевстве Паризия. Поверь, мой дорогой, это не самое худшее место на земле.

Медленно и величаво он встал со своего трона. По залу пронесся и тут же стих длинный всеобщий вздох.

Король Луи XVI приблизился к племяннику, который знал его всегда как Зигфрида Таудлица, осенил его большим золотым крестом, висящим на груди, и дал облобызать перстень, руку и скипетр, который держал в руке. Ошеломленный происходящим, Бертран Гюльзенхирн покорно приложился к волосатым пальцам.

— Нарекаю тебя инфантом! — звучно сказал король Луи.

Бертран не знал значения этого слова, но все происходящее ясно дало ему понять, что все его надежды на скорое богатое наследство призрачны и невероятны. Вместо того чтобы стать владельцем богатого поместья, он попал в сказочный мир, созданный безудержной фантазией человека, жизнь которого прошла в борьбе за собственное выживание и который до того устал от всего происходившего с ним, что создал собственное королевство, в котором стал самостоятельно устанавливать правила жизни для всех, кто доверился ему или просто оказался в его власти.

Бертран никогда не знал значения слова «инфант», но он был здравомыслящим человеком, поэтому, сложив воедино поучения герцога де Рогана, выслушанные им в томительной долгой дороге, поведение дядюшки и сказанные им слова, а более всего ориентируясь на интонацию, с которой эти слова были произнесены, Бертран понял, что его и в самом деле объявили наследником. Однако удовлетворения ему это открытие не принесло.

— А теперь, — сказал король, обращаясь к залу, — теперь мы оставим вас. Нам необходимо поговорить с принцем, прежде чем он начнет свой отдых после длительного и очень утомительного пути из наших заокеанских владений.

Он сделал знак Бертрану, и уже вдвоем они проделали все тот же путь, но теперь уже в обратном направлении. Едва за ними закрылись тяжелые двустворчатые двери, позади них послышался шум множества голосов, онемевший в присутствии короля зал ожил. Бертрану показалось, что он слышит голос герцога де Рогана, но это ему, наверное, только показалось, в начавшемся многоголосье трудно было выделить голос единственного человека.

Они вошли в большой зал, посредине которого стоял длинный стол, окруженный высокими неудобными стульями с прямой спинкой, на которой был изображен все тот же герб. Дядя Бертрана занял место во главе стола, величавым жестом указал племяннику на стул подле себя.

Едва Бертран сел, как в зале появились слуги, несущие блюда.

Подали тонко нарезанные пармезанский сыр и вестфальскую ветчину, неведомых Бертрану птиц, начиненных фисташками, но особенно превосходным было вино — красное и густое, оно вкусом походило на кисловатый мед, отличающийся нежным цветочным ароматом.

— Дядя… Луи, — с некоторой запинкой сказал Бертран.

Король величественным жестом остановил его. Он благосклонно улыбнулся, и Бертран понял, что обращение его королю если и не понравилось, то ничем не восстановило высокого родственника.

Отпив из высокого золотого кубка, король начал свои речи.

Бертран, находясь на положении облагодетельствованного родственника, внимательно слушал дядю, пытаясь найти в его словах тайный смысл, помогающий понять происходящее вокруг. Но чем больше он слушал речи короля, тем загадочней становился окружающий его мир. Теперь уже Бертрану казалось, что он сам сошел с ума, а если и не сошел, то медленно и неотвратимо погружается в болото безумия, сокрытое ковром затейливых слов, искажающих смысл бытия и делающий тайную ловушку смертельно и неотвратимо опасной.

КОРОЛЬ И ИНФАНТ,

19 июня 1953 года

Король был высок, плечист и широк в костях.

Грубые черты лица удачно дополнялись длинным бугристым шрамом на правой щеке — они придавали королю особую мужественность, которая всегда выделяет настоящего мужчину из толпы рафинированных и ни на что не годных интеллигентов. Глубокие морщины, разрезающие лицо, говорили о возрасте и мудрости. Теперь, когда король освободился от короны и роскошного белокурого парика, стало видно, что он начал лысеть. Волосы, завитые умелым куафером, затейливо прикрывали лысину на затылке, однако мощные залысины по краям могучего королевского лба говорили о том, что вся эта маскировка довольно кратковременна, а седина на редких коротких волосах была похожа на белый флаг, который капитулирующая сторона выбрасывает в преддверии своего неизбежного поражения.

Глаза короля были внимательными и прощупывающими, на могучем лбу иногда появлялись изогнутые морщины, которым вторила правая бровь. Король словно бы недоумевал, что в его семье может родиться такое существо, как Бертран Гюльзенхирн.

И в самом деле, в сравнении с королем Бертран проигрывал. Не возрастом, даже в желторотом цыпленке всегда можно увидеть орлиную породу, которая с годами неизбежно возьмет свое. Бертран был невысок, у него было вытянутое лицо, в котором природа сбалансировала все основные черты тщательным образом. Грустные серые глаза придавали молодому Гюльзенхирну немного меланхоличный вид, который не шел ни в какое сравнение с пожилой мужественностью сухопарого Зигфрида Таудлица, ставшего королем.

Если Таудлица можно было сравнить со старым тигром, в котором, несмотря на возраст, продолжает жить тайная пружина, делающая его смертельно опасным, то Бертран Гюльзенхирн более чем на молодого ягненка, предназначенного к закланию, не тянул. С первого взгляда король понял, что в тигра это робкое существо, которое смотрело на него сейчас внимательно и смиренно, не вырастет никогда. Но может быть, это было к лучшему, по крайней мере, инфант до определенного возраста не превратится в опасного соперника, а там наступит срок, когда дядя и сам решится передать ему власть, определив наставников, которым можно доверить будущее государства.

— Имя останется прежним, — сказал король. — Бертран… Пожалуй, в имени этом есть что-то царственное. О фамилии своей забудь и не вспоминай о ней никогда. Отныне ты должен помнить, что ты потомок благородного рода, правящего Паризией несколько тысячелетий…

Бертран ошеломленно смотрел на дядю. Майн готт! Дядя Зигфрид оказался еще более безумным, чем оказавшийся герцогом Ганс Карл Мюллер. Буйный убийца, сопровождавший его в пути! Тем не менее говорить об этом вслух Бертран не решался. Церемония его встречи произвела на Бертрана двоякое впечатление — с одной стороны, его поразили великолепие и роскошь, столь неожиданно окружившие его, церемониальный и тщательно продуманный выход дяди, сопровождающийся пением фанфар и истошным криком глашатая, но с другой стороны, все это походило на поведение буйнопомешанных в психиатрической клинике, Бертран засмеялся бы, не будь ему так страшно и неуютно. И вот его родной дядюшка, на встречу с которым Бертран так уповал, сидит перед ним и ведет странные и, несомненно, безумные речи. О каких тысячелетиях власти над неведомой Бертрану Паризией можно было говорить человеку, который прошел ад Восточного фронта? Откуда они взялись, эти самые тысячелетия? Было от чего прийти в замешательство! В сиротском доме Дюссельдорфа Бертран слыл рассудительным юношей, вот и сейчас он предусмотрительно решил оставить свое мнение при себе. Хотя бы до той поры, когда все окончательно прояснится. Помнится, дядя нарек его инфантом. Бертран Гюльзенхирн не особо мог похвастаться прилежанием в учебе, тем более склонностью к историческим наукам, поэтому он никак не мог сообразить, что сие звание обозначает, какие права оно человеку дает и какие обязанности неизбежно накладывает на него. Права не существуют без обязанностей, однако ведь в ином случае обязанности оказываются несравненно обширнее предоставленных прав, а это всегда превращает человека в должника. Бертрану хотелось знать, какая именно роль ему уготована при этом сумасшедшем дворе, существование которого обеспечивалась фантазией сумасшедших.

Лакеи подали первую перемену.

Бертран проголодался, поэтому набросился на еду с нескрываемой жадностью, даже боль в седалище сейчас отошла на второй план. Салат был превосходен, такого салата Бертран не пробовал даже в ресторане, где работал. Наслаждаясь им, Бертран в то же время старался внимательно слушать дядю.

— Ты многого не понимаешь пока, — сказал дядя. — Тебя многое смущает. Не думай о том, что тебя смущает, просто живи, как этого требуют интересы моего королевства.

Просто у него получалось! Бертран едва не возразил дяде, но вовремя сдержался, понимая, что возражения такого рода дяде не понравятся.

— Слушайся герцога, — снова сказал дядя. — Пожалуй, это единственный человек, которому я пока еще доверяю. Остальные спят и видят, что узурпировали власть. А герцог де Роган — милейший человек, он думает государственными категориями.

«И режет молоденьких девушек!» — едва не добавил с ехидством Бертран, но снова сдержался. Судя по всему, герцог здесь был в фаворе, и с любыми высказываниями в его адрес надо было быть осторожным. Незачем плодить врагов вокруг себя, особенно если ты пока ничего не понимаешь в окружающей действительности. Иметь врагов может позволить себе только очень уверенный человек, слабому иметь врагов противопоказано, ясно ведь, что в борьбе с ними он обязательно потерпит поражение.

— Не бегай по бабам, пока не разберешься, что и к чему, — продолжал свои поучения король. — Может случиться так, что тебя вызовут на дуэль. Стреляться у нас, правда, запрещено моим эдиктом, но можешь поверить мне на слово, здесь есть много людей, которые в совершенстве владеют шпагой и с удовольствием проткнут тебя из единственного желания доставить мне неприятность. Даже если тебе будут вешаться на шею, будь осторожен, женщины часто идут на поводу у мужчин, а среди обитателей замка у тебя будет достаточно врагов, ведь все знают, зачем я тебя отыскал, Бертран.

Молчаливые лакеи в ливреях сменили тарелки, подав новые блюда.

Мясо было восхитительным, оно буквально таяло во рту.

— Нравится? — спросил дядя, заметив сладостную гримаску Бертрана. — Между прочим, это мясо местных обезьян, мой повар умеет готовить из них нечто восхитительное!

После этих слов аппетит Бертрана заметно уменьшился. Лакомиться мясом обезьян, по мнению Бертрана, было все равно, что заниматься людоедством. Слишком похожи они были на людей. Он постарался незаметно отодвинуть тарелку с панированными ломтями мяса подальше от себя. С некоторой подозрительностью он налил в свой стакан вино из кувшина. Слава богу, вино оказалось настоящим; более того, — оно прекрасно утоляло жажду, а потому некоторым образом помогло Бертрану справиться с неожиданным приступом естественной тошноты.

— Тебе предстоит во многом разобраться, Бертран, — сказал дядя. — Но предупреждаю, не лезь с расспросами к незнакомым людям, они могут спровоцировать тебя на необдуманные действия и высказывания. Будет правильным, если ты ограничишься в своих расспросах мною или герцогом де Роганом. Уж мы-то, поверь, сынок, мы не желаем тебе зла. Ты хочешь что-то спросить?

— Зачем я вам? — вырвалось у Бертрана.

Вопрос выглядел столь прямым, что он тут же смутился.

— Я просто хотел сказать, — косноязычно пробормотал он. — Неужели у вас мало достойных людей в окружении? Стоило ли везти из Европы меня? — Он подумал немного и неловко добавил: — Ваше величество…

Дядя резко поставил бокал на стол.

— Нет никакой Европы! — рявкнул он. — Ты жил в испанской провинции, мы с большим трудом нашли тебя. Если бы не мой верный герцог, Бертран, мы бы могли вообще не увидеться с тобой.

Словно смутившись своей резкости, он неожиданно сменил тон.

— Ладно, — уже миролюбиво произнес король. — Мой мальчик, ты ничего не понимаешь в престолонаследии. А власть должна быть наследственной, нельзя же, чтобы на трон взошел временщик или, что еще хуже, узурпатор. Потом, когда ты ознакомишься с королевством, привыкнешь к его обычаям… Но не будем торопить время, мой милый Бертран. Чего еще?

У Бертрана было много вопросов. Он хотел знать, откуда на земле Аргентины возникло это странное королевство, окруженное непроходимыми джунглями и высокими горами, как получилось, что дядя стал королем этого загадочного государства, за счет каких средств оно живет и развивается и что за люди составляют его население, чьими подданными эти люди являются, — да мало ли могло возникнуть вопросов у молодого человека, волею случая оказавшегося в фантасмагорическом мире? Однако, поразмыслив немного, Бертран не решился задавать вопросы тому, кто, несомненно, страдал душевным расстройством, а потому любой — даже самый безобидный — вопрос мог расценить, как посягательство на свое королевское достоинство. Бертран уже понимал, что быстро ему из этого замка выбраться не удастся. А если его пребывание в замке грозило затянуться на неопределенный срок, следовало, прежде всего, оглядеться немного, понять, кто из обитателей замка является врагом, а кто может стать другом, и при этом узнать детали устройства странного государства, особенности взаимоотношений населяющих его людей, а главное, как в этом мире остаться живым и выбраться к нормальным людям.

Король встал, вытирая жирные губы белоснежной салфеткой, в углу которой золотом были вытканы скрещенные лилии с короной над ними. Раздраженно бросив салфетку в тарелку с остатками еды, его величество Луи XVI кивнул племяннику.

— Аудиенция закончена, принц. Можешь знакомиться с достопримечательностями дворца, герцог де Роган покажет тебе столицу и введет в свет. А меня, к сожалению, ждут неотложные государственные дела. Вечером, если не случится чего-то непредвиденного, ты расскажешь мне, чем живет современная испанская провинция и о жизни родственников. Будь внимателен, мой мальчик, и помни, твой король надеется на тебя!

ДВОРЕЦ И ЕГО ОБИТАТЕЛИ,

19 июня 1953 года

Герцог де Роган вполне мог бы работать экскурсоводом — он обладал достаточной эрудицией и необходимым красноречием, к тому же оставался внимательным к своему спутнику. Все, на что обращал внимание Бертран, немедленно комментировалось, а при необходимости рассказы обретали некую доверительность, самой интонацией голоса герцог подчеркивал, что мы, мол, люди сановные, мы, принц, достаточно близки, чтобы знать цену остальным.

Впрочем, сановников двора он представлял Бертрану с определенной долей уважительности. В голове замороченного Гюльзенхирна все спуталось — герцоги, маркизы, графы и бароны, епископы и кардинал с трудно произносимыми именами, напоминающими названия дорогих французских вин, закружились в голове в сумасшедшем хороводе. Как это зачастую бывает, уже через десяток минут Бертран не мог назвать по имени тех, кого ему так старательно представлял герцог, а должности этих людей при дворе мог назвать лишь выборочно — тех, кого сохранила его бедная память.

В стайке ярко одетых дам, сгрудившихся у одной из колонн зала, взгляд Бертрана выделил довольно яркую женщину лет тридцати семи. Волосы ее, несомненно, были затейливым париком, однако вытянутое матовое лицо с большими выразительными глазами и чувственными губами под изящным, хотя и несколько крупноватым носом с небольшой горбинкой привлекало к себе внимание. Тем более что и сама дама разглядывала Бертрана с томным нескрываемым любопытством, а поймав взгляд невольного узника дворца, недвусмысленно облизала губы, над которыми чернела очаровательная мушка.

Женщина была значительно старше его. Тем не менее ее броскость притягивала взгляд Бертрана. В жизни Гюльзенхирна было не слишком много женщин. Жизнь и воспитание в сиротском доме не способствовали любовным интрижкам, а позже, когда Бертран уже работал кельнером в гамбургском ресторане, получаемых денег было недостаточно, чтобы заводить светские знакомства и дарить предмету своей страсти букеты цветов. Связываться с падшими женщинами Бертран не хотел, все его молодое существо, получившее аскетичное воспитание фрау Деттельринг, протестовало против встреч со жрицами любви, ибо в сиротском доме ему преподавали любовь как нечто возвышенное. Бертран, конечно, знал, что детей отнюдь не находят в капусте и аисты их тоже не приносят. Но не в публичном же доме ему было заниматься любовными таинствами!

Нет, он имел уже определенный опыт в этой сфере жизни, многому его научила знакомая девушка, с которой они снимали одно время квартиру на Бисмаркштрассе. Но и, просыпаясь рядом с ней, Бертран Гюльзенхирн не единожды чувствовал смятение чувств. При жизни в сиротском доме ему и в голову не приходило, что сексом можно заниматься просто для удовольствия, причем Бригитта порой выделывала такие штуки, что Бертрану хотелось вскочить с постели и убежать в ночь, где его никто бы не увидел. Поведение подружки его смущало. Может быть, именно поэтому Бригитта вскоре оставила его как бесперспективного в ее понимании мужчину.

Незнакомка, которая сейчас с загадочной улыбкой смотрела на него, волновала Бертрана, хотя он пытался не признаваться самому себе в причинах этого волнения. Деревянной походкой он прошел вслед за герцогом мимо щебечущей стайки дворцовых красоток, досадуя, что не может держаться свободно, а еще более из-за того, что не решается спросить герцога имя этой необычной женщины.

Герцог между тем продолжал рассуждения, начатые дядей.

— Итак, милый Бертран, нас окружают враждебные земли. Собственно, если смотреть на карты, есть только маленькая, но гордая Паризия, которая со всех сторон окружена враждебной Испанией. Но мы все верим, что однажды придет время и рамки Паризии раздвинутся до всего остального мира, который покорно склонится перед величием нашего милосердного короля. Мы все работаем на будущее, любезный Бертран.

— Вы хотите сказать, что мысль о реванше… — нерешительно начал Бертран Гюльзенхирн, но герцог де Роган прервал его нетерпеливым жестом.