У полюсов Земли

Более суток происходила подвижка льдов. Летчики на всех других базах держали моторы самолетов в прогретом состоянии. Они готовы были вылететь в любой момент на помощь товарищам. На вторые сутки подвижки прекратились. Льдины сошлись, образовались свежие гряды торосов. Пришлось полосу строить заново. В ход были пущены кирки, лопаты, ломы, взрывчатка. В торосах прорубали широкие проходы, глыбы льда на небольших санках и фанерных листах отвозили к трещинам, засыпали их и заливали водой. К счастью, мороз был около тридцати градусов, и трещины, забитые мокрым льдом и снегом, быстро замерзали.

Усилиями дружного коллектива удалось соорудить взлетную полосу от одного разводья до другого длиной лишь 340 метров. Это вполовину меньше длины, необходимой для нормального взлета. Но другого выхода не было. Пилоты решили взлетать.

Из баков слили значительное количество горючего, оставили на льду запасы продовольствия, часть снаряжения, включая гидрологическую лебедку. Вначале взлетел самолет Котова, а затем Масленникова.

Тем временем руководство экспедиции послало самолет для организации временной базы вблизи Северного полюса. В ста километрах от аварийного лагеря пилот Шульженко посадил самолет на ровное поле и сообщил о готовности приема самолетов на временной базе.

Через час самолеты совершили там посадку, заправились горючим, и дальше работа пошла по плану.

Все участники экспедиции, внимательно следившие за событиями на полюсе, вздохнули с облегчением. Научная группа, несмотря на драматические события, программу наблюдении выполнила полностью. По измерениям Сомова и Гордиенко глубина в точке Северного полюса оказалась равной 4039 метрам.

Это было интересно. Ведь папапинскую станцию создали в мае 1937 года в нескольких десятках километров от полюса, а первое измерение глубины она провела лишь в июне, когда льдина отдрейфовала еще южнее, в сторону Гренландского моря.

Но наиболее интересные данные о глубинах получили океанографы Гаккель и Тимофеев на базе № 2, которая была создана всего лишь в 380 километрах от Северного полюса. При первом промере, произведенном 18 апреля, глубина оказалась 2733 метра. Через сутки океанографы опустили серию батометров для определения температуры и взятия проб воды на больших глубинах. Велико же было их удивление, когда нижний батометр, опускавшийся на глубину 2500 метров, был поднят в раскрытом виде и оказался заполнен илом. Значит, он упал на дно. Измерили вновь глубину — 2355 метров. Почти на 400 метров меньше! А льдина продрейфовала всего лишь несколько километров к юго-западу. Промеры стали делать чаще. Когда льдина дрейфовала на восток, глубина увеличивалась, на юго-запад — резко уменьшалась. В крайней юго-западной части дрейфа обнаружили глубину 1290 метров. Это было 27 апреля в точке 86°26′ северной широты и 154°53′ восточной долготы. К сожалению, в последующие дни льдина под влиянием западных ветров двигалась на северо-восток, и глубина дна стала увеличиваться.

Изменение глубины почти на 1500 метров на очень небольшом расстоянии свидетельствовало о резких колебаниях рельефа дна. Но что это было? Гора? Хребет? Или изолированное поднятие?

По одному факту ответить на этот вопрос было бы трудно. Но к тому времени мы уже могли сопоставить многие данные.

Дело в том, что еще в начальный период дрейфа ледокола «Г. Седов» в 1938 году к северу от Новосибирских островов были обнаружены сравнительно небольшие глубины, и с тех пор на батиметрической карте в этом районе рисовался обширный выступ в виде подводного полуострова. Теперь этот полуостров можно было продлить значительно дальше, в виде хребта, по крайней мере до 87° северной широты.

Кроме того, со времени экспедиции на самолете Н-169 в 1941 году было известно, что в восточном районе Арктического бассейна температура придонных вод теплее на 0°,4. Для глубинной водной массы такое повышение температуры — величина весьма существенная, определяющая динамику водной толщи. Тогда это объяснялось постепенным опусканием и охлаждением срединного слоя атлантических вод по мере их движения от Шпицбергена на восток. Но вот когда сопоставили данные температур двух океанографических станций 1948 года, то выявилось, что придонные воды в точке Северного полюса и всего лишь в 300 км к югу, в направлении Новосибирских островов, разнятся также на 0°,4. На небольшом расстоянии такой разницы быть не должно, так как воды более холодные, а следовательно, и более тяжелые вытеснили бы более теплые.

Оставалось только предположить, что между восточной и западной частями Арктического бассейна существует сплошная преграда в виде подводного хребта, простирающегося от Новосибирских островов вблизи Северного полюса далее к Гренландии. На всех станциях к западу от этого, пока предполагаемого, хребта в слое от 2600 метров до дна глубинные воды имеют температуры от минус 0°,7 до минус 0°,85, а на тех же глубинах к востоку — от минус 0°,3 до минус 0°,4. Если бы порог был не сплошным, холодные воды западной котловины распространились бы на восток. Так как такое разделение вод начинается с глубин 1400–1600 метров, то наибольшая глубина на хребте, даже на его «перевалах», не должна превышать 1400–1600 метров. Учитывая все это, уже в 1948 году Я. Я. Гаккель составил новую карту рельефа дна Арктического бассейна, на которой показал, хотя и весьма схематично, предполагаемый подводный хребет.

Так сразу же одна лишь точка в корне изменила представления о рельефе дна Арктического бассейна и о распределении заполняющих его вод. Это часто бывает в исследованиях: собираются факты, высказываются гипотезы, которые удовлетворительно объясняют одно явление, но противоречат другому. И вот достаточно лишь какого-то одного, иногда случайного факта, чтобы все прояснилось и встало на свое место. Уже в 1948 году участники экспедиции были уверены в существовании подводного хребта, но для всеобщего признания требовались дополнительные, более веские данные.

В те же дни, по существу, решился вопрос и о втором магнитном полюсе.

После бурных событий подвижная научная группа под руководством Острекина на самолетах Черевичного и Котова вылетела в район «полюса Седова». Океанографы Сомов и Гордиенко выполнили здесь комплекс наблюдений в водной толще, а геофизики Острекин и Сенько произвели тщательные исследования по геомагнетизму. Оказалось, что магнитное наклонение здесь составляет угол не 90°, а 88°,5, горизонтальная составляющая магнитного поля Земли имеет величину около 1500 гамм, то есть свободно подвешенная магнитная стрелка устанавливается не вертикально, как в точке магнитного полюса, а отклоняется от вертикали.

Следовательно, второго магнитного поля в северном полушарии нет. Но тогда чем же объяснить, что на расстоянии 2500 километров от настоящего магнитного полюса магнитная стрелка ведет себя так же, как вблизи от него?

Магнитные наблюдения, выполненные в нескольких точках на дрейфующем льду, вместе с ранее известными данными по береговым станциям позволили уже в 1948 году установить, что магнитные меридианы здесь хоть и не сходятся в одну точку, по сближаются в узкий пучок параллельных линий, пересекающих Арктический бассейн, затем Канадский Арктический архипелаг и сходящихся в точке северного магнитного полюса. Более многочисленные наблюдения следующей воздушной высокоширотной экспедиции в 1949 году полностью подтвердили эту особенность магнитного поля земли в Арктике и позволили установить, что она обусловлена гигантской магнитной аномалией, простирающейся узкой полосой через весь Арктический бассейн.

В последние годы в результате выполнения программы Международного геофизического года было установлено, что магнитные аномалии малых размеров, такие, например, как Курская, зависят от неравномерного распределения магнитных масс в верхних частях земной коры. А причины существования Арктической магнитной аномалии, открытой в 1948 году, лежат в глубинных слоях Земли…

В начале мая солнце стало пригревать по-весеннему даже вблизи Северного полюса. Началась постепенная эвакуация научных групп с дрейфующих льдов. Наша база находилась на льду 21 день. Много было собрано материалов, записанных в виде таблиц в полевые книжки; много было поднято из разных глубин океана проб морской воды. На берегу имелась хорошо оборудованная гидрохимическая лаборатория, куда мы с прилетавшими к нам самолетами в специальных утепленных ящиках отправляли бутылочки с водой. Там в лаборатории главный гидрохимик экспедиции П. Г. Лобза выполняла многочисленные анализы.

Планктон — мелкие живые существа, населяющие толщу вод океана, — который мы вылавливали специальными сетками, был законсервирован в стеклянных банках, залит спиртом и формалином. Эти коллекции мы повезем с собой в Ленинград, где гидробиологи Зоологического института займутся их изучением. В специальные вкладыши были законсервированы колонки грунта. Их мы тоже повезем в Ленинград. Они будут подвергнуты сложному лабораторному анализу.

Наши сборы домой пришлось ускорить. 6 мая поперек льдины прошла трещина. Она то сходилась, то расходилась — «дышала», как говорили мы. Естественно, что летчики нервничали. Прошло еще два дня — рядом образовалось большое разводье. Летчики стали прогревать моторы и теперь весьма настойчиво приглашали нас улететь как можно скорее.

Но непредвиденная задержка. Геофизик Константин Куприяновпч Федченко улететь не может. В начале работы у стенки лунки он опустил на разные горизонты несколько геометрических приборов для регистрации потока космических лучей, и до последних минут не смотрел за ними. И вот когда уже все сборы были закончены, Федченко обнаружил, что тросики, на которых были подвешены приборы, вмерзли в лед. Пытаясь осторожно вырубить пешней трос, Федченко никого не подпускал к лунке. Но у него ничего не получалось. Летчики требовали бросить все и садиться в самолеты, ибо дальнейшее пребывание на льдине стало рискованным, — с края ледяного поля были слышны звуки торошения. Но Константин Куприянович заявил мне, что приборы он не бросит и останется здесь.

Положение складывалось трагикомическое. Летчики делегировали к нам Михаила Васильевича Водопьянова, который, будучи в составе экспедиции пилотом-консультантом, в последние дни находился на нашей льдине.

Обычно спокойный, Михаил Васильевич на этот раз начал сердиться, приказывая садиться в самолет.

Увидев на глазах Федченко слезы отчаяния, я решился на крайнее средство. Тут же на морозе снял куртку, свитер, а затем и нижнюю рубашку.

— Ты что, нырять хочешь? Да ты в своем уме? — закричал на меня Водопьянов.

Я объяснил, что тросики надо перекусить, и, взяв в руки клещи-кусачки, попросил крепко держать меня за ремень брюк.

Водопьянов понял, что это, пожалуй, единственный выход. Приборы висели на разных горизонтах — самый нижний был на глубине одного метра от поверхности.

Водопьянов крепко ухватил меня сзади за ремень, я нагнулся над лункой, запустил руки, голову и плечи в ледяную воду, быстро откусил тросики и вытащил нижний цилиндр. Висящие выше цилиндры достать было проще.

Через несколько минут мы благополучно взлетели. Воздушная высокоширотная экспедиция 1948 года, получившая название «Север-2», закончилась…

А три месяца спустя я был назначен начальником экспедиции на гидросамолете. На борту находились геолог В. А. Токарев, инженер-аэромагнитолог И. Л. Нерсесов, магнитолог Н. А. Миляев, аэрометеоролог Н. Н. Шпаковский. А командиром самолета был И. И. Черевичный.

Летали мы над берегом, над островами и снова надо льдами Центральной Арктики.

Основной задачей экспедиции стала аэромагнитная съемка, которую выполняли геофизики с помощью специальных приборов, установленных на борту самолета. Геолог Токарев должен был увязать данные съемки с геологическим строением обследуемых пространств. Когда мы находились к северу от Новосибирских островов, я, конечно, рассказал товарищам о работах, выполненных здесь в апреле — мае. По-видимому, предположения о хребте в какой-то мере повлияли на выводы В. А. Токарева о подводном геологическом строении Центральной Арктики. Попутно Н. Н. Шпаковский выполнял наблюдения за погодой, а я наносил на карту состояние льдов.

Август — середина лета. Поверхность льдов всюду покрывал кружевной узор озер талой воды — снежниц. На старых льдинах дно снежниц было голубым, на более молодых полях снежницы имели зеленоватый цвет, а на тонких, совсем молодых льдах они превратились в промоины темного цвета.

Более 50 тысяч километров пролетели мы над Арктикой за один месяц. Мне удалось составить подробную карту ледяного покрова от Новой Земли до острова Врангеля и к северу до 83-й параллели.

Осенью 1948 года, обработав материалы, участники высокоширотной экспедиции уточнили результаты своих исследований.

В наших выводах было еще немало предположений, слишком много «белых пятен» еще оставалось в Центральной Арктике. Поэтому мы решили воздержаться от широкого оповещения о наших открытиях.

Весной 1949 года в Центральную Арктику отправилась следующая воздушная экспедиция — «Север-4» (третий номер — «Север-3» достался океанографической экспедиции на ледорезе «Литке», которая работала летом 1948 года в высоких широтах).

План экспедиции был составлен более целеустремленно. Еще шире применялся метод площадной съемки Арктического бассейна с помощью посадок самолетов на лед. Одновременно с организацией длительных наблюдений в базовых точках было создано три подвижных отряда. Одним из них поручили руководить мне. Напарником моим по океанографии стал Леонид Леонидович Балакшин. Командиры самолетов отряда — наши верные друзья И. С. Котов и М. И. Козлов. Начали мы работать на льду 20 апреля. Теперь уже мы не были новичками, поэтому на устройство лунки, установку лебедки, палатки и всех приборов уходило 2–3 часа, а на выполнение комплекса научных исследований в одной точке — один-два дня. Высадили нас к северо-востоку от Северной Земли. Здесь глубины большие — более 4000 метров. Мы уже промерили их в пяти местах. Приближалось Первое мая. Летчикам и ученым хотелось встретить праздник в большом коллективе на основной базе, вблизи Северного полюса.

30 апреля мы прилетели в точку на 87°07′ северной широты и 147°55′ восточной долготы. Пока океанографы готовили гидрологическую лунку, механики собрали палатку и лебедку. Затем приступили к измерению глубины. Барабан лебедки резко остановился, когда на счетчике было всего лишь 1005 метров. Я даже подумал, что лебедка неисправна. Поднял груз вверх на два десятка метров и отпустил. Снова барабан застопорился, и снова на счетчике было 1005 метров.

— Ура! Нам вдвойне повезло! — воскликнул я. — Во-первых, мы наткнулись на одну из вершин хребта, во-вторых — закончим станцию к празднику.

На главной базе океанографические наблюдения выполняли Гаккель, Буйницкий, Тимофеев и Пономаренко. Место для базы было выбрано на 87°55′ северной широты и 175° западной долготы с таким расчетом, чтобы, дрейфуя примерно к Северному полюсу, льдина прошла над подводным хребтом.

В отличие от прошлого года на этот раз нашим коллегам не повезло — льдина двигалась примерно параллельно хребту, и глубины, превышающие три тысячи метров, пришлись на район котловины, расположенной к востоку от хребта. Героями дня в первомайский праздник были Балакшин и я, так как нам удалось установить рекорд минимальной глубины хребта всего лишь в 280 километрах от Северного полюса.

Работы экспедиции «Север-4» продолжались до середины мая. Были измерены как восточный, так и западный склоны хребта, и это позволило более точно выяснить его местоположение. В тот же год стала окончательно ясной ошибочность глубины в 5440 метров, измеренной в 1927 году Уилкинсом с помощью эхолота. Отряд под руководством океанографа П. А. Гордиенко измерил глубину в 11 километрах к северу от точки Уилкинса, и она оказалась всего лишь 2048 метров. Наш отряд выполнил океанографическую станцию в 28 километрах к северо-востоку от этой точки, — глубина здесь еще меньше — 1928 метров. Таким образом, было точно установлено, что этот район является не самой глубокой частью Арктического бассейна, как считалось ранее, а лишь материковым склоном.

К северу от Чукотского моря наши промеры помогли обнаружить материковую отмель в виде огромного подводного полуострова.

Океанографические наблюдения 1949 года окончательно подтвердили влияние хребта на распределение придонных вод Арктического бассейна.

Подводный хребет, поднимающийся на 2500–3000 метров над ложем океана и простирающийся от Новосибирских островов к Северному полюсу и далее к Земле Элсмира, был назван именем М. В. Ломоносова.

В последующие годы высокоширотные экспедиции уточнили очертания хребта и обнаружили другие поднятия дна Арктического бассейна.

Открытие подводного хребта имени М. В. Ломоносова явилось крупнейшим географическим событием середины XX столетия. Открытие это принадлежит коллективу советских полярных исследователей — ученым и летчикам.

СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮC-2“

Весной 1950 года для продолжения промера глубин, изучения водных масс и геомагнитной съемки в Цетральную Арктику вылетела очередная высокоширотная экспедиция «Север-5». На этот раз в плане наряду с работой так называемых подвижных отрядов предусматривалась организация двух дрейфующих станций. Одну станцию планировалось создать к северу от острова Врангеля, а вторую — ближе к полюсу, на меридианах Новосибирских островов.

Начальниками этих станций были назначены М. М. Сомов и я.

Но так сложилась судьба, что станцию Сомова в тот год организовали, а создание второй станции отменил начальник Главсевморпути А. А. Кузнецов.

Помню, солнечными морозными апрельскими днями мы находились на острове Котельном и сортировали грузы будущей дрейфующей станции.

В Центральной Арктике под руководством наших друзей — океанографов А. Г. Дралкина, К. А. Сычева, А. Л. Соколова работали три подвижные научные группы. А мы готовились на берегу к длительному дрейфу. Наконец нам сообщили, что льдина для станции выбрана и на нее вылетели радисты. Но из Центральной Арктики поступили тревожные вести — в районе предполагаемой станции происходит сильная подвижка льдов, льдину раскололо. Я много часов сидел на радиостанции и следил за развитием событий. В конечном счете руководство экспедиции приняло решение базу на льдине ликвидировать и нашу станцию в этом году не создавать. Нам предписывалось возвращаться домой.

С тяжелым чувством я пошел передать эту весть моим товарищам. Перед тем как покинуть берег, мы истопили жаркую баню. Часть людей уже вымылась, а часть мылась, но все, как один, наголо постриглись в ожидании долгого дрейфа. Посмотрел я на голые головы моих предполагавшихся соратников и попросил доморощенного парикмахера снять и мои волосы. Только когда меня остригли, я прочел телеграмму с печальным известием.

Мои товарищи разъехались к прежним местам работы: в Москву, в Ленинград, некоторые вернулись в Арктику — на полярные станции. Но многие из них просили меня на прощание иметь их в виду при комплектовании в будущем новой дрейфующей станции. И этого времени мы дождались… Через четыре года.

А коллективу станции Сомова повезло. 1 апреля 1950 года в Западном полушарии к северу от Берингова пролива на дрейфующую льдину, координаты которой были тогда 76°00′ северной широты и 166°30′ западной долготы, полярные летчики доставили первую группу участников дрейфа. В этот же день позывные новой радиостанции появились в эфире, и была передана первая метеорологическая сводка. Она-то обычно и свидетельствовала о «дне рождения» станции. На дрейфующей льдине осталось 16 человек: океанографы М. М. Сомов, М. М. Никитин, 3. М. Гудкович и А. И. Дмитриев; ледоисследователи Г. Н. Яковлев и И. Г. Петров; аэрометеорологи К. И. Чуканин, В. Г. Канаки, В. Е. Благодаров и П. Ф. Зайчиков; геофизики М. Я. Рубинчик и М. М. Погребников; радисты К. М. Курко и Г. Е. Щетинин; механик М. С. Комаров, кинооператор Е. П. Яцун. Все это бывалые полярники. Многие неоднократно зимовали на полярных станциях, плавали на экспедиционных судах и участвовали в воздушных экспедициях.

Станция, созданная в 1950 году, получила название «Северный полюс-2», или сокращенно «СП-2».

В первых числах мая с льдины улетел последний самолет. Только радио связывало людей с внешним миром.

Сотрудники станции вели наблюдения за погодой, регулярно передавая сводки по радио полярным бюро погоды и дальше, в органы службы погоды Советского Союза. Запускали радиозонды с целью изучения нижних слоев атмосферы. Измеряли скорость и направление течений на разных глубинах, определяли во всей толще воды температуру и соленость. Изучали жизнь подводного мира, физические свойства льдов разного возраста. С помощью точных магнитных приборов регистрировали поведение магнитного поля, его колебания. Работа станции планировалась на полгода — до осени. Но, учитывая возможность более длительных наблюдений, было решено продолжить их еще на полгода. Из Арктического института запросили, кто желает остаться в дрейфе до весны. Остаться захотели все.

Посадка самолетов на дрейфующие льды возможна, лишь когда наступят сильные морозы и снежницы на льдинах промерзнут до дна, то есть поздней осенью. В высоких широтах в это время уже наступает полярная ночь.

До сих пор летчики сажали свои самолеты ранней весной, при свете незаходящего солнца. В полярную ночь никто из них еще не садился. Но для того чтобы станция смогла продолжить свою работу, нужно было завезти около двадцати тонн продовольствия и дополнительного оборудования, и полярные летчики взялись выполнить эту операцию. Им многое в Арктике приходилось делать впервые.

Руководителем всей операции по осенним полетам на дрейфующую станцию был назначен М. В. Водопьянов.

К концу октября из дрейфующего лагеря сообщили, что там закончена подготовка взлетно-посадочной площадки и самолеты принимаются.

Я был в то время заместителем директора Арктического института, готовил друзьям все необходимое для продолжения дрейфа и полетел к ним на льдину, чтобы на месте обсудить зимнюю программу научных наблюдений.

С мыса Шмидта 25 октября вылетели два самолета под командованием Б. С. Осипова и М. А. Титлова. На самолете Осипова находились Водопьянов, я и Волович. Виталий Георгиевич Волович летел на дрейфующую льдину в качестве врача и повара. В фюзеляже самолета стояли бочки с бензином и разные экспедиционные грузы. Я наблюдал за льдом, Водопьянов и Волович весело разговаривали под гул моторов, летчики заняты были своими делами. Все казалось привычным. Пролетели половину расстояния, и вдруг сообщение: «Через взлетную полосу прошла трещина шириной полтора метра, разделив ее на две почти равные части».

Посовещавшись, мы решили лететь дальше и садиться на укороченную полосу.

Наконец под нами лагерь. Мы прильнули к окнам. Черные круглые палатки промелькнули под крылом самолета, а вот и желтые огни аэродрома. Через каждые 100 метров горят керосиновые факелы, и от них стелются шлейфы черного дыма. Садится сначала самолет Титлова. Наша машина делает несколько кругов, ожидая своей очереди. Но вот и мы идем на посадку. Легкий удар, и самолет катится по ледяной дорожке. Чувствуется, что пилот резко тормозит, — ведь полоса теперь вполовину меньше нормальной. Остановились за несколько метров до трещины. Прямо из дверей самолета я прыгаю в объятия друзей. Быстро выгружаем груз, раздаем письма — самое дорогое и самое долгожданное для всех.

Лагерь папанннцев (станция «Северный полюс-1») в момент высадки. 1937 год.

Ледоисследовательские работы на «СП-2».

Актинометрические наблюдения.

А. Ф. Трешников. 1954 год.

Вот как проходили магнитные исследования.

Самолеты на временной базе в Центральной Арктике.

Дрейфующая станция «Северный полюс-3».

Подготовка к запуску радиозонда в полярную ночь 1954 года.

Через льдину только что прошла трещина…

Метеоролог на «боевом» посту.