<1900>
«Чего ты хочешь? Назови!..»
Чего ты хочешь? Назови! Моей тоски? Моих терзаний? Зачем в заветный миг любви Ты избегал моих лобзаний? Был чужд и нем твой властный взор, Как торжество без упоенья… Иль мой униженный позор Тебе отраднее забвенья? Но страсть моя была чиста, В мечтах, в безумствах и в печали, И в миг, когда твои уста Моим устам не отвечали. 1899
«Я не совсем одна и одинока…»
Я не совсем одна и одинока, – Мне счастие любви твоей дано. Свой пышный цвет взлелеяло зерно, На дне души сокрытое глубоко. Но горько мне, что царственного дня Узрев со мной небесное блистанье, В часы скорбей, в минуты испытанья, О, как далек ты будешь от меня! Обоих нас манила цель благая, Но предо мной путь женщины – рабы. И я пойду одна, изнемогая Под тяжестью незыблемой судьбы. 1900
Отец Лоренцо
В вечерний час, когда сильней запахли мирт цветки, И ярким пурпуром зажглись герани лепестки, Когда, устав от зноя дня, пернатый клир затих И грезой вспыхнули сердца монахинь молодых – Отец Лоренцо вышел в сад из стен монастыря, За ним идет сестра Мадлен, краснея, как заря. Горит сильней душа Мадлен, чем жар ее ланит, И вот она, едва дыша, чуть слышно говорит: «Отец Лоренцо, за собой не знаю я вины. Скажите мне, за что со мной вы стали холодны? В исповедальне целый час сидите вы с другой… Отец Лоренцо, почему вы холодны со мной?» Но, не замедлив ровный шаг, с опущенной главой Проходит патер молодой, читая требник свой. Не тронет патера любви и ревности укор. Двенадцать «Ave» он прочел и тихо поднял взор. – «Вы слишком смелы, дочь моя, и скромности в вас нет», С усмешкой тонкой на устах он бросил ей в ответ. «Я вашу душу замышлял для вечности сберечь, Но страстью враг ее разжег, как огненную печь». «О да, отец мой! Я горю, я гибну от огня. Кровь гордых герцогов де Гиз есть в жилах у меня. Их долей скромность не была, – а я лежу в гробу, Пусть гибну я, – но рай и ад зову я на борьбу». – «Бороться с адом мудрено, а рай на небесах. Смиритесь духом, дочь моя, познайте Божий страх. Сестра Адель, подобно вам, была сосудом зла, Но скоро мир свой обрела и схиму приняла». – «Сестру несчастную Адель я помню как сейчас. Она в могиле заперлась, она любила вас. Вы каждый день носили ей ее насущный хлеб, Отец Лоренцо, и меня заприте в темный склеп!» – «Святой Терезы житие читали ль вы, Мадлен? Известно ль вам, как ночь страшна и тяжек вечный плен? Не скрою я – сурова жизнь в стенах монастыря, Но тут есть день, но тут есть сад, и небо, и заря. А там – могильный полумрак, немая тишина. До самой смерти, как в тюрьме, вы будете одна. Сестру Адель я навещал – и не забуду вас. Молиться вместе каждый день мы будем, – но лишь час. Итак, готовьтесь, дочь моя, отринуть прах и тлен…» «Ведите в склеп меня сейчас!» – воскликнула Мадлен. «Мне будет садом плесень стен, а небом – душный свод. И с чем, Лоренцо, я сравню нежданный ваш приход?!» 1901
Что я люблю
Люблю я жизнь – когда она полна, Когда мгновений я не замечаю, Когда она бушует, как волна, Вздымается, стремясь к иному краю И падает, борьбой упоена. Люблю тоску с немым ее покоем И торжеством невысказанных мук. Люблю любовь с ее минутным зноем И бурю встреч, – и тишину разлук. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . 1902
Бяшкин сон
(моему сыну Измаилу)
Кудри темные рассыпав, На подушке белоснежной, Кротким сном забылся Бяшка. Спит мой крошка, спит мой нежный. Сны над мальчиком летают, Луг зеленый снится Бяшке, На лугу пасется стадо, Все овечки да барашки. Вслед за ними с палкой длинной Бродит малый человечек, Палкой длинной погоняет И барашков, и овечек. Так и хлещет, так и машет, Сам точь-в-точь поход на Бяшку, По траве бежит ребенок, Топчет белую ромашку. Вдруг – откуда ни возьмися, Злой Букан – глаза, что свечки! Трах! – в мешок к нему попались И барашки, и овечки. Но Букану, видно, мало, Обернувшись тараканом, Он ползет… да прямо к Бяшке! Струсил Бяшка пред Буканом. Вздрогнул, вскрикнул и – проснулся. тихо в комнате у Бяшки. К маме в шкап ушли буканы И овечки, и барашки. 1902
Не вошедшее в сборники
Мгновение
1.
Проснулась я… в углу едва мерцал Один фонарь, уныло догорая, И трепетно лучи свои ронял. Фигуры спящих слабо озаряя… Глубоким сном объят был весь вагон; Меня опять клонить уж начал сон, И, может быть, я снова бы заснула, Когда б вперед случайно не взглянула. 2.
Я пред собой увидела того, Кого давно душа моя искала, – Я в снах горячих видела его, Когда в мечтах о счастье засыпала… И вот, теперь… я вижу… он со мной! Возможно ли?.. Не призрак ли пустой Мне создало мое воображенье?.. Нет! то не сон, не греза, не виденье… 3.
И завязался тихий разговор. О чем? – Не помню… да и вспомнить трудно Весь этот милый, детски-милый вздор, – Его пытаться было б безрассудно Вам передать. Нет, он неуловим, Как тонкий пар, как этот легкий дым, Несущийся навстречу нам клубами И тающий, сливаясь с небесами. 4.
О, как хорош был он! Глаза его В глаза мои настойчиво впивались, И под наплывом чувства одного, Сильнее все и ярче разгорались. И пламя страсти мне передалось… И сердце сердцу молча отдалось, Само собой, так просто, незаметно, И так послушно, свято, безответно. 5.
И наступил он, – жданный мною час, Я дождалась блаженного мгновенья, Но не смутят и не встревожат нас Напрасных клятв пустые уверенья… Ведь скоро сон свиданья пролетит, – Итак, пока он нам принадлежит, Пусть царствуют в случайной нашей встрече Пожатья рук и пламенные речи. 6.
Он мне шептал: Приляг на грудь мою, Склонись ко мне головкою своею, Я расскажу, как я тебя люблю, Как долго ждать и верить я умею… Как я давно томился и страдал, – И наконец, желанный день настал, – Я встретился с подобной мне душою И я любим!.. Я понят был тобою… 7.
Я не искал божественной любви, Возвышенно-святого идеала. О, нет: все мысли тайные мои Одна мечта заветная пленяла. Хотел я сердце чуткое найти, – И ты одна мне в жизненном пути, Как звездочка небесная блистая, Светиться будешь вечно, дорогая. 8.
Когда спала ты в темноте ночной, Раскинувшись небрежно предо мною, Невольно взор ты приковала мой, Я все смотрел с отрадою немою На очертанья бархатных бровей, На светлый шелк разбросанных кудрей… А ты во сне чему-то улыбалась, И тихо, тихо грудь твоя вздымалась. 9.
Но вот проснулась ты, о жизнь моя, Как спящая царевна старой сказки, Привстав, закрылась ручкой от огня И сонные прищурилися глазки. Потом вагон ты взором обвела И, вздрогнув вся, как будто замерла, Слегка вперед свой гибкий стан склонила И долгий взгляд на мне остановила… 10.
Мы встретимся, мы разойдемся вновь, Но эту встречу я не позабуду, И образ твой, поверь, моя любовь, В груди моей хранить я вечно буду, Найду ль тебя?.. Какою, где, когда?.. Иль, может быть, надолго, навсегда Нам предстоят страдания разлуки, Взаимные томительные муки. 11.
Свой быстрый ход умерил паровоз; Мы к станции последней подъезжали. В окно пахнуло ароматом роз… Кусты сирени гроздьями качали… То был прелестный, райский уголок. «Вот, если б здесь, без горя и тревог, Жить с ним всегда, жить жизнию одною!» Подумала я с тайною тоскою. 12.
Мы на платформу вышли… Мысль одна Терзала нас… Он молча жал мне руки… На нас смотрела полная луна, Откуда-то неслися вальса звуки, И соловей так сладко, сладко пел, Как будто он утешить нас хотел… И очи звезд бесстрастные сияли, Не ведая ни счастья, ни печали… («Север», 1889, № 25, с. 490–491)
Портрет
(Посвящается М. П-ой)
Она не блещет красотою, Чаруя прелестью своей, И воля с детской простотою В ней воплотилась с юных дней. Искусства чудо неземное Она сумеет оценить, И все прекрасное, святое Способна искренно любить. Ей чужды мелкие желанья, Воззренья узкие людей, Чужда их жизнь, их прозябанье Без чувств глубоких и страстей. Когда ж усталою душою Она захочет отдохнуть, И непонятною тоскою Сожмется молодая грудь, – Она не ищет состраданья, Ни утешенья у друзей, И молча, горе и терзанье Хранит на дне души своей. Улыбка счастья, слезы муки Ей не изменят никогда, Но в миг свиданья, в миг разлуки, Прорвется чувство иногда. Под маской холодно-спокойной Горячая бунтует кровь… Она подобна ночи знойной – Вся страсть, вся нега, вся любовь! («Художник», 1892, № 11, с. 685)
Искание Христа
Когда душа была чиста, Когда в возвышенных стремленьях Искала пламенно Христа, – Он мне являлся в сновиденьях. И вера детская росла, Горела в глубине сердечной, Как тихий свет Его чела – Не ослепляющий, но вечный. Потом, казалося, во мне Иссякли добрые начала. Ни наяву, ни в мирном сне О небесах я не мечтала. Хоть ни на миг в душе моей Не зарождалося сомненье, Но стали чужды прежних дней Живой восторг и умиленье. То был ли бред?.. То был ли сон?.. Иль образ призрачно-туманный? Но мне опять явился Он, Небесной славой осиянный! Лучи нетленного венца Лик дивный кротко озаряли, И очи благость без конца И милосердие являли. С тех пор тоски и страха нет. Что жизни гнет и мрак могилы? Когда надежды блещет свет, Любить и верить хватит силы! («Север», 1892,№ 13, С. 659)
«Спаситель, вижу Твой чертог…»
Спаситель, вижу Твой чертог, Он блещет славою Твоею, Но я одежды не имею, Чтобы войти в него я мог. О, просвети души моей Даятель света, одеянья, И в царстве славы и сиянья Спаси от горя и скорбей. («Север», 1893, № 7, С.659)
Мой Лионель
О нет, мой стих, не говори О том, кем жизнь моя полна, Кто для меня милей зари, Отрадней утреннего сна. Кто ветер, веющий весной, Туман, скользящий без следа, Чья мысль со мной и мне одной Не изменяет никогда. О песнь моя, молчи, молчи О том, чьи ласки жгут меня – Медлительны и горячи, Как пламя тонкое огня, Как струны лучшие звучат, Кто жизни свет, и смысл, и цель, Кто мой возлюбленный, мой брат, Мой бледный эльф, мой Лионель. <1896>
(Илл. прилож. к газ. «Новое время»)
Песнь любви
Целовать, целовать, целовать Эти губы хочу исступленно я! Пусть влюбленные, неутоленные, В наслажденье сольются сердца! Целовать, целовать без конца… Мы потушим огни. Мы одни. Минет ночь. И рассудку подвластная, Вновь бесстрастная, вновь безучастная Я застыну, как в прежние дни. Друг мой, тайну мою сохрани. Отдохни на груди у меня. А наутро, от ласк утомленная, Но влюбленная, неутоленная Я растаю, как пламя огня, Я угасну с дыханием дня. («Северный вестник»,1898, № 2, С. 69)
«Жизнь есть – раннее вставание…»
Жизнь есть – раннее вставание, Умыванье, одевание. Туалета долгий сбор И с кухаркой праздный спор. Неизбежность чаепития, Неприятностей открытия, Из окна тоскливый вид, Старой тетушки визит. Жизнь есть скука ожидания, Кашель, насморк и чихания, Ряд вопросов и ответ – Там-де лучше, где нас нет. (Лохвицкая М. А. Стихотворения. СПб. 1997. С. 60, по автографу РНБ)
Неизданные стихотворения и наброски из рабочих тетрадей
Следующие стихотворения печатаются по публикации «Российского архива» (XIV, М. 2005). Примечания воспроизведены из того же издания.
«Не все поэты выдерживают издание черновиков», – говорила Ахматова. Публикуемые стихотворения Лохвицкой не относятся к числу лучших ее созданий, – большинство из них недоработаны, некоторые не дописаны, – но они помогают понять ее внутренний мир. Стихотворения I–II печатаются по записной книжке Лохвицкой <ок. 1896–1897 гг.> (РО ИРЛИ ф. 486, № 3; I – л. 80, II – л. 89–90); стихотворения IV–VII – по следующей записной книжке <ок. 1897–1898 гг.> (РО ИРЛИ ф. 486, № 2; IV – л. 26, V – л. 65 об. – 66, VI – л. 114 об. – 115, VII – л. 109 об. – 110, 114); стихотворения VIII–XVI – по тетради с набросками и черновиками <1900–1901 гг.> (РО ИРЛИ ф. 486, № 1; VIII – л. 18, IX – л. 33, X – л. 38, XI – л. 42 об., XII – л. 44 об. – 45, XIII – л. 45, XIV – л. 157об. – 158, XV – л. 159 об., XVI – л. 167 об.). Стихотворение III («Кольчатый змей») – печатается по списку, сделанному рукой поэта А. А. Голенищева-Кутузова (РГАЛИ, ф. 143, оп. 1, № 165, сс. 55 об. – 56).
«Из всех музыкальных орудий…»
Из всех музыкальных орудий, Известных с времен Иувала, Певучую нежную лиру Избрал вдохновенный поэт. За то ль, что ее очертанья Походят изяществом линий На контуры женского стана, За то ли, что звуки ее Походят на смех и стенанья, На лепет обманчивых слов… Иувал – сын Ламеха (Быт. 4: 21), изобретатель гуслей и свирели, струнных музыкальных инструментов.
Кольчатый змей
Ты сегодня так долго ласкаешь меня, О мой кольчатый змей. Ты не видишь? Предвестница яркого дня <549> Расцветила узоры по келье моей. Сквозь узорные стекла алеет туман, Мы с тобой как виденья полуденных стран. О мой кольчатый змей. Я слабею под тяжестью влажной твоей, Ты погубишь меня. Разгораются очи твои зеленей Ты не слышишь? Приспешники скучного дня В наши двери стучат все сильней и сильней, О, мой гибкий, мой цепкий, мой кольчатый змей, Ты погубишь меня! Мне так больно, так страшно. О, дай мне вздохнуть, Мой чешуйчатый змей! Ты кольцом окружаешь усталую грудь, Обвиваешься крепко вкруг шеи моей, Я бледнею, я таю, как воск от огня. Ты сжимаешь, ты жалишь, ты душишь меня, Мой чешуйчатый змей! * * * Тише! Спи! Под шум и свист мятели Мы с тобой сплелись в стальной клубок. Мне тепло в пуху твоей постели, Мне уютно в мягкой колыбели На ветвях твоих прекрасных ног. Я сомкну серебряные звенья, Сжав тебя в объятьях ледяных. В сладком тренье дам тебе забвенье И сменится вечностью мгновенье, Вечностью бессмертных ласк моих. Жизнь и смерть! С концом свиты начала. Посмотри – ласкаясь и шутя, Я вонзаю трепетное жало Глубже, глубже… Что ж ты замолчала, Ты уснула? – Бедное дитя! О попытке Лохвицкой опубликовать это стихотворение см. здесь же в переписке с А. Л. Волынским (Письмо VIII). Попытка успехом не увенчалась, тем не менее стихотворение получило довольно широкую известность в литературных кругах. О нем упоминает в мемуарах И. Ясинский: «Мирра Лохвицкая писала смелые эротические стихи, среди которых славился „Кольчатый змей“ и была самой целомудренной замужней дамой в Петербурге. На ее красивом лице лежала печать или, вернее, тень какого-то томного целомудрия, и даже „Кольчатый Змей“, когда она декламировала его где-нибудь в литературном обществе или в кружке Случевского имени Полонского, казался ангельски кротким и целомудренным пресмыкающимся» (Ясинский, И. Роман моей жизни. Книга воспоминаний. М., 1926. С. 260). Мотив «объятий со змеями» получил развитие в поэзии символистов (Брюсов, Бальмонт, Вяч. Иванов и др.).
«Скорее смерть, но не измену…»
Скорее смерть, но не измену В немой дали провижу я. Скорее смерть. Я знаю цену Твоей любви, любовь моя. Твоя любовь – то ветер вешний С полей неведомой страны, Несущий аромат нездешний И очарованные сны. Твоя любовь – то гимн свирели, Ночной росы алмазный след, То золотистой иммортели Неувядающий расцвет. Твоя любовь – то преступленье, То дерзостный и сладкий грех, И неоглядное забвенье Неожидаемых утех… Стихотворение представляет собой вариант к опубликованному «Моя любовь – то гимн свирели…»
«Колышутся водные дали…»
Колышутся водные дали, Тоскующий слышен напев. Уснула принцесса Джемали В тени апельсинных дерев. Ей снится певец синеокий, Влюбленный в простор и туман, Уплывший на север далекий От зноя полуденных стран. Забывший для смутной печали Весну очарованных дней. И плачет принцесса Джемали В цвету апельсинных ветвей. И медленно шагом усталым К ней идет нарядный гонец, Смиренно на бархате алом Он держит жемчужный венец: «Проснитесь, принцесса, для трона, Забудьте весенние сны, Вас ждет и любовь, и корона Владыки восточной страны. Пред гордой султаншей Джемали Во прахе склонятся рабы. Пред вами широкие дали, Над вами веленья судьбы…» Имя «Джемали» (вариант «Джамиле») неоднократно встречается у Лохвицкой и служит одним из знаков стихотворной переклички с Бальмонтом. Первым в этом ряду стоит ее стихотворение «Джамиле» (1895 г.), имя героини было использовано Бальмонтом в стихотворении «Чары месяца» (1898) – см. переписку Лохвицкой с Коринфским (письмо XXI). Позднее поэтесса использовала имя Джемали в «Сказке о принце Измаиле, царевне Светлане и Джемали Прекрасной» и в стихотворении «Волшебное кольцо» (V, 45).
«Певец синеокий», «уплывший на север далекий» – прямое указание на Бальмонта, в сентябре 1896 г. впервые надолго уехавшего в Европу. Первые наброски этого, так и оставшегося незаконченным, стихотворения, относятся к 1896 г. В первоначальном варианте стихотворение обрывается на словах: «Не пара для белой голубки // Скиталец морей альбатрос…» (см. предыдущую записную книжку – РО ИРЛИ ф. 486, ед. хр. 3, л. 80).
«Ты замечал, как гаснет пламя…»
Ты замечал, как гаснет пламя Свечи, сгоревшей до конца, Как бьется огненное знамя И синий блеск его венца? В упорном, слабом содроганье Его последней красоты Узнал ли ты свои страданья, Свои былые упованья, Свои сожженные мечты? Где прежде свет сиял отрадный, Жезлом вздымаясь золотым, Теперь волной клубится смрадной И воздух наполняет дым. Где дух парил – там плоть владеет, Кто слыл царем, тот стал рабом, И пламя сердца холодеет, И побежденное, бледнеет, Клубясь в тумане голубом. Так гибнет дар в исканье ложном, Не дав бессмертного луча И бьется трепетом тревожным, Как догоревшая свеча. 1899 г. – время начала ухудшения отношений Лохвицкой с Бальмонтом, когда поэтессе казалось, что чувство изжито.
«Где дух парил – там плоть владеет…» – Намек на изменившийся стиль поэзии Бальмонта, отразившийся в его сборнике «Горящие здания», в которому на смену прежнему печально-«лунному» настроению пришло новое – «пламенное», агрессивное, жизнеутверждающее.
«В сумраке тонет гарем…»
В сумраке тонет гарем, Сфинксы его сторожат, Лик повелителя нем, Вежды рабыни дрожат. Дым от курильниц плывет, Сея душистую тьму, Ожили сфинксы и – вот, Тянутся в синем дыму. В воздухе трепет разлит, Душный сгущается чад, Глухо по мрамору плит Тяжкие когти стучат. Никнет в смятенье чело, Легкий спадает убор. «Любишь?» – «Люблю!» – тяжело Властный впивается взор. Синий колеблется пар, Свистнула плетка у ног. «Любишь?» – «Люблю!» – и удар Нежное тело обжег. Огненный вихрь пробежал, В звере забыт человек. «Любишь?» – «Люблю!» – и кинжал Вечное слово пресек… «Михаил мой – бравый воин…»
Михаил мой – бравый воин, Крепок в жизненном бою. Говорлив и беспокоен. Отравляет жизнь мою. Мой Женюшка – мальчик ясный, Мой исправленный портрет. С волей маминой согласный, Неизбежный как поэт. Мой Володя суеверный Любит спорить без конца, Но учтивостью примерной Покоряет все сердца. Измаил мой – сын Востока, Шелест пальмовых вершин, Целый день он спит глубоко, Ночью бодрствует один. Но и почести и славу Пусть отвергну я скорей, Чем отдам свою ораву: Четырех богатырей! На момент написания этого шуточного стихотворения старшему сыну поэтессы не более семи-восьми лет, младший (Измаил) – еще грудной ребенок. Второму (видимо – самому любимому) сыну Евгению посвящено стихотворение Лохвицкой «Материнский завет», в котором она завещает ему путь поэта. Черноглазый и смуглый Измаил вдохновлял мать своей «восточной» внешностью – ему посвящены стихотворения «Плач Агари» (V, 35) и «Бяшкин сон» (Лохвицкая М. А. Перед закатом. СПб. 1908. С. 55). Два стихотворения последнего года жизни поэтессы посвящены самому младшему сыну, Валерию, здесь не упомянутому, поскольку его еще не <600> было на свете («Злая сила», «Колыбельная песня» – «Перед закатом», С. 29, 41).
«Есть радости – они как лавр цветут…»
Есть радости – они как лавр цветут, Есть радости – бессмертных снов приют, В них отблески небесной красоты, В них вечный свет и вечные мечты. Кто не страдал страданием чужим, Чужим восторгом не был одержим, Тот не достиг вершины голубой, Не понял счастья жертвовать собой. Стихотворение опубликовано (IV, 12) в почти не измененном виде за исключением двух последних строк («Тот не достиг вершины из вершин // В тоске, в скитаньях, в муках был один»). Представляется, что черновой вариант яснее выражает мысль.
«Запах листьев осенний…»
Запах листьев осенний, Золотой аромат, Красотой песнопений Струны сердца звучат. Эти струны порвутся… «Вдвоем враги – теперь друзья…»
Вдвоем враги – теперь друзья, Когда легли меж нами реки. Тебя понять умела я – Ты не поймешь меня вовеки. Ты будешь женщин обнимать, И проклянешь их без изъятья. Есть на тебе моя печать, Есть на тебе мое заклятье. И в царстве мрака и огня Ты вспомнишь всех, но скажешь: «Мимо!» И призовешь одну меня, Затем, что я непобедима… «Могучий зверь не умер, он уснул…»
