Мой век

Королев был злой, сердился, без особой надобности покрикивал на людей, которые к нему обращались. Мне хмуро объяснил, что безнадежно устарели разведданные. «Окна» не оказалось. Противник раньше плотно захлопнул его. Пути на Паданы в этих местах нет.

Журих отнесся к неудаче по-другому, спокойней.

— Бывает. Не всё гладко. Да мы и не юлии цезари: пришел, увидел, победил. У нас всякое бывает. Ну что ж, исправимся, как говорится. Впереди у нас ничего иного не будет, кроме походов. В любой приглашаем, по выбору.

Я сказал, что пойду в первый же, но обещания не выполнил — тяжело заболел. Экссудативный плеврит надолго приковал к больничной койке.

А «Красный партизан» продолжал боевые походы. Я все время был связан с ним. С радостью узнал, что Ивана Карху наградили орденом Красного Знамени, тяжело переживал известие о его гибели. Вражеский снайпер поразил героя. Я запомнил этого тихого и отважного человека на всю жизнь, написал о нем книжку, которая дважды издавалась на русском и финском языках.

…В 1943 году наша газета напечатала очерк под коротким названием «Душа». Содержание очерка незамысловатое: есть в отряде «Красный партизан» разведчик товарищ К. Бесстрашный. И такой добрый, душевный, что все его зовут Душа. Теплеют глаза даже у самых суровых и хмурых в отряде людей, когда вспоминают о человеке по имени Душа. Потеплели глаза и у меня, когда я прочитал очерк в только что принесенной из типографии полосе газеты. Очерк был написан хорошо. Автор его Яков Ругоев — бывший боец отряда «Красный партизан», с 1943 года военный корреспондент газеты «Тотуус» — сумел выделить и выпукло показать главные, характерные черты большой и яркой личности. В Ругоеве я открыл тогда для себя писателя.

Прошло сорок пять лет. 17 апреля 1988 года в Финском драматическом театре читатели Петрозаводска и республики, гости из Финляндии чествовали видного писателя Карелии Якова Васильевича Ругоева в связи с его семидесятилетием.

В числе приветствовавших юбиляра на сцену, прихрамывая, поднялся невысокий плечистый человек. Крупная светлая голова его была слегка откинута назад, лицо приветливо улыбалось. Такие открытые люди располагают к себе с первой же минуты знакомства с ними. Ругоев обнял подошедшего к нему человека, затем вывел на край сцены и, обращаясь к залу, сказал:

— Это Василий Иванович Касьянов — разведчик отряда «Красный партизан», — наверное, один из самых смелых и самых добрых людей на свете. Душа! Иначе не называли его в нашем отряде.

Так вот какой он, этот разведчик товарищ К. Конечно, это и есть герой очерка «Душа». Я в этом не сомневался и все же спросил Ругоева — так ли это?

— Так, так, — ответил он и добавил, что после того, как закончились боевые действия на Карельском фронте, Касьянов успел побывать на Дальнем Востоке, потом судьба закинула его в Китай, потом три года он находился в Финляндии…

Возвращение в Петрозаводск

28 июня 1944 года советские войска освободили Петрозаводск. В начале июля наша редакция вернулась домой. Приехали рано утром. Было тихо, солнечно и тепло. Зелень петрозаводских улиц и скверов после серых камней Беломорска показалась сказочно обильной. Но среди живой зелени громоздились отдающие мертвым холодом развалины. Положа руку на сердце, признаемся, что многие из них мы оставили сами. Тактика «выжженной земли» оправдывает себя, но разумна лишь в меру. Мы не всегда выдерживали эту меру.

На месте гостиницы «Северная» высилась гора пыльного хлама. На проспекте Карла Маркса не осталось ни одного здания. Они тоже были превращены в хлам. В руинах лежал Онежский завод. Ничего не осталось от здания редакций газет и типографии на Пушкинской улице. Были взорваны мосты через Неглинку и Лососинку.

Нас встретил заранее выехавший в Петрозаводск редактор газеты И. М. Моносов. За те считанные дни, которые были в его распоряжении, он сумел открыть в деревянном домике на окраине города временную газетную типографию, использовав для этого всё, что осталось от довоенной бланочной типографии. Редакция разместилась в одном из уцелевших домов на проспекте Ленина. Все мы получили крышу над головой.

Первый номер газеты петрозаводского послевоенного издания набирали вручную — не успели смонтировать привезенные из Беломорска линотипы, да если бы они и были готовы, машинный набор все равно был бы невозможен — отсутствовало электричество. Печатали газету на старинной плоской машине, тоже вручную. Ухватившись за массивную ручку маховика, раскручивали его по очереди, не давая остановиться.

Город предстал перед нами на удивление многолюдным. Тут были и те наши соотечественники, которые свободно жили в оккупированном Петрозаводске, и вышедшие из лагерей, окружавших город, и хлынувшие со всех сторон эвакуированные. На базаре шла довольно бойкая торговля молоком, свежей рыбой, хлебом, другими съестными припасами. Правда, свежая рыба исчезла с базара буквально через три-четыре дня. Объяснение этому простое: наши власти, едва появившиеся на освобожденной земле, неведомо из каких соображений запретили частный лов на Онежском озере.

Мне с семьей из шести человек дали квартиру в деревянном доме по Закаменскому переулку. Квартира была нельзя сказать чтобы очень уж тесная, но неудобная: кухня на четыре семьи. Туалетом, рассчитанным на одну семью, пользовались семь семейств.

Хлеб получали по карточкам. Его не хватало. Если были деньги, прикупали на базаре, платили по 80 рублей за буханку. Приварка не было. Хорошо еще, что в то время столовые выдавали обеды на дом. Для большесемейных это было спасением.

Если уж мне, заместителю редактора областной газеты, жилось так трудно, то каково было положение рядовых тружеников. Недоедали. Не хватало одежды, обуви. Жить было негде. Но поразительно: ни тени уныния! Люди жили радостью от сознания того, что наконец-то они дома, что самое тяжелое позади, а впереди нормальная мирная жизнь. Но жизнь эту надо построить. И все горожане — рабочие, служащие, возвращающиеся с фронта солдаты, домохозяйки, старики, молодежь, мужчины стали восстановителями. Многими часами не покидали они развалин, работали без устали, с беспримерным энтузиазмом. Я написал об этом повесть «Дианковы горы». Место действия ее героев — не Петрозаводск, но это не меняет сути дела. Повесть — о созидателях особого склада, людях чистых, бескорыстных, беззаветных. Они достойны внимания сегодня, будут достойны внимания завтра.

Горячее было время, сложное и трудное. Послевоенные невзгоды. Но неправомерно всё списывать на войну. Кое-что зависело и от местных органов, их руководителей, их честности, заботливости, инициативы. К сожалению, некоторые чиновники, всю войну действовавшие бесконтрольно, ни перед кем не отчитывавшиеся, оторвавшиеся от народа, стали забывать о своих обязанностях. Некоторые из них, отсиживаясь в тылу, бездельничали, вели праздный образ жизни, злоупотребляли спиртным, не отличались высокой нравственностью. Справедливой критике подвергались, в частности, секретари ЦК компартии Н. Сорокин, А. Варламов, П. Соляков, заместитель председателя совнаркома М. Исаков. Постановлением ЦК ВКП(б) от 10 января 1950 года был освобожден от работы первый секретарь ЦК компартии Г. Н. Куприянов.

Нельзя не отдать должное первому секретарю за его большую работу, которую он проводил во время войны, будучи членом военного совета Карельского фронта. Безусловно, большой заслугой Куприянова должно быть признано то, что он решительно выступил против попытки отдельных военачальников Карельского фронта принизить роль карельского народа в Великой Отечественной войне. Никто не отрицал других заслуг первого секретаря перед республикой. И все-таки решение о его освобождении было признано коммунистами обоснованным.

Дело в том, что Куприянов, вернувшись после окончания войны на гражданскую работу, привнес в нее чисто военные методы. Командовал, не терпел возражений, считал, что только он может правильно судить обо всём, что происходит в республике. Приведу, возможно, не такой уж значительный, но показательный пример, связанный лично со мной.

В 1947 году наше издательство выпустило написанную кандидатом исторических наук В. И. Машезерским и мною брошюру «Карело-Финская ССР».

Вскоре после этого мне в редакцию позвонил Куприянов. Не поздоровавшись, сердито спросил:

— Вы с Машезерским что, добровольно возложили на себя обязанности руководителей республики?

— Я вас не понимаю.

— Выпустили книжку. Кто уполномочивал вас говорить за республику?

— Мы просто рассказали, — попытался объяснить я. — Факты и данные проверены.

— Всё неправильно, книжка вредная, — не дал мне договорить Куприянов и повесил трубку.

Уверен, что уже в тот же поздний весенний вечер отдел пропаганды и агитации получил задание разгромить брошюру.

За дело с готовностью взялся заместитель заведующего отделом кандидат философских наук Д. Д. Малегин. Заведующий отделом пропаганды Н. А. Дильденкин ушел от этого неблагодарного дела. Малегин, оставив без внимания положительные отзывы о брошюре ученых-историков, смастерил докладную записку, выступил на бюро ЦК с докладом, в котором всё было шито белыми нитками. Мы с Машезерским протестовали, доказывали что ничего предосудительного в книжке нет, что она написана на основе брошюры, выпущенной Госполитиздатом в 1940 году стотысячным тиражом, что вышедшая в Москве книжка начинается с предисловия Г. Н. Куприянова. Наши доказательства повисли в воздухе. Бюро решило изъять брошюру из продажи. Это был неприкрытый произвол.

Прошло время. Меня пригласил в ЦК один из тогдашних секретарей Н. И. Крачун. Как только я переступил порог его кабинета, он подал мне рукопись. Это была брошюра Куприянова о республике.

— Почитай, может, что подправить надо, подчистить.

Я взял было рукопись, но тут же вернул ее Крачуну:

— Ни подправлять, ни подчищать, даже читать не буду.

— Партийное поручение.

— Не буду.

В это время зашел в кабинет работавший вторым секретарем ЦК Ю. В. Андропов.

— Отказывается, понимаешь, читать, — пожаловался на меня Крачун.

— Отказывается и правильно делает, — сказал Андропов, хорошо помнивший историю уничтожения нашей книжки.

Впоследствии та самая тоталитарная система, порождением которой был Куприянов и которую он поддерживал, зверски расправилась с ним.

В 1950 году он был арестован по так называемому «ленинградскому делу» и приговорен к 25 годам лагерей. Но в июне 1952 года военная коллегия Верховного суда СССР изменила свой первоначальный приговор. Она постановила содержать Куприянова, как «особо опасного преступника», не в лагере, а в одиночной тюремной камере.

Он испытал все ужасы сталинских застенков, прошел через пытки. В 1956 году был реабилитирован. Вернулся инвалидом. Все же нашел в себе силы, чтобы написать три книги о войне на Севере. Оставил обширные воспоминания.

В постановлении ЦК ВКП(б) от 10 января 1950 года содержалась правильная оценка состояния наших дел, верными были советы, как исправить положение. ЦК утверждал, что важнейшим условием нормальной плодотворной работы является тесная связь руководителей с народом, опора на народ, знание его нужд.

Но правда на словах не есть еще правда в действительности. К сожалению, слова о необходимости тесной связи с народом никак не вязались с делами. Именно в это время по директивам из центра первые лица — ответственные работники ЦК компартии республики, Совмина, министерств, других республиканских учреждений — были выделены в особую, поднятую над трудящимися, привилегированную касту. Я имею в виду пакетный феномен. Каждый месяц на стол первого лица ложился солидный пакет. Адресат вскрывал его и за эту работу, то есть за то, что вскрыл пакет, получал, иначе говоря, клал в карман три, четыре, пять, а возможно, и больше, тысяч рублей. Сумма «пособия» зависела от того, к какой гильдии был отнесен номенклатурный получатель по «табели о рангах». Один знакомый мне пакетчик однажды шутя признался: «Ей-богу, не знаю, куда складывать деньги. В ванную, что ли? Тем более что мыться в ней нельзя — нет воды!» Хорошо помню его фамилию, но не называю ее — порядочный был человек. Понимал, что даровые берет. Но отказаться не хватало духу, да и не осмеливался это сделать. Отказ мог быть истолкован как саботаж важной государственной акции со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Разумеется, ее держали в глубочайшей тайне. Но это был секрет Полишинеля. Мир слухами полнится. Получателям дармовых денег не удалось избежать огласки. Больше того, люди знали, что загребаемые ими тысячи есть не что иное как подачка: Сталин подкупает центральных и местных чиновников.

Пакеты исчезли сразу же после смерти Сталина. Но привилегии остались. Больше того, особенно при Брежневе это зло расцвело пышным цветом. Невиданных размеров достигло казнокрадство. Номенклатура стала черпать полной чашей. Привилегии оказались трудноизлечимой болезнью, которая пустила глубокие корни. Они не выкорчеваны и сейчас.

Альманах «На рубеже»

В 1944 году, когда редакция «Ленинского знамени» только что вернулась из Беломорска в Петрозаводск, мы размещались в отведенном газете двухэтажном доме по проспекту Ленина напротив развалин гостиницы «Северная».

Был не частый в наших местах яркий летний день, в открытые окна лилось солнце. В маленькую комнатушку, занимаемую мной и секретарем редакции А. Б. Шваревым, как-то осторожно вошел невысокий плотный человек в светлом костюме и, остановившись у порога, молча улыбнулся. По характерной, во всё лицо, улыбке я узнал старого своего знакомого Василия Григорьевича Базанова — преподавателя Петрозаводского университета, литературоведа и литературного критика, впоследствии члена-корреспондента Академии наук СССР, директора Пушкинского дома. Базанов сказал, что приехал позавчера из Сыктывкара (там находился в эвакуации наш университет). Потом заговорил о писательской организации. От нее почти ничего не осталось. Мы оба хорошо знали, как это произошло. Наши заслуженные, уважаемые, старейшие литераторы Ялмари Виртанен, Оскар Иогансон, Эмиль Паррас стали жертвами сталинских репрессий, погибли еще до войны в лагерях. Хильда Тихля и Сергей Норин умерли во время войны в Беломорске. Иван Кутасов, Федор Исаков сложили головы на фронте. Оставшиеся в живых находились в действующей армии или в эвакуации, откуда не успели вернуться.

— Надо собирать писателей, — сказал в конце беседы Базанов.

Первое, что мы сделали, разыскали уже приехавшего в город Линевского. Вскоре прибыли Т. О. Гуттари, В. Г. Чехов, С. В. Колосенок, избранные в правление, как и В. Г. Базанов, на первом съезде писателей Карелии в 1940 году.

Решили подготовить альманах. До войны, начиная еще с двадцатых годов, в разное время в Петрозаводске выходили на русском языке журнал «Ударник слова», альманахи «Начало», «Карелия». В 1940 году вышел первый номер журнала «На рубеже» (будущий «Север»). Во время войны журнал не издавался. Теперь появилась возможность возобновить его выпуск. Но пришли к выводу, что лучше подготовить альманах. Незамедлительно приступили к делу. Первый раз собрались, кажется, у С. В. Колосенка, в управлении по делам искусств, начальником которого он был. Пришли Базанов, Гуттари, Линевский, военный корреспондент Н. Клименко. Базанов поделился размышлениями о содержании альманаха, предложил несколько уже подобранных им материалов. Составили план номера, распределили обязанности. Потом была долгая собирательская и редакционная работа. Допоздна, часто и по воскресеньям сидели над материалами. Чаще всего — на квартире В. Г. Базанова, в домике по улице Малой Слободской. В этом домике и после окончания работы над альманахом литераторы постоянно встречались.

В 1945 году в Петрозаводск для участия в конференции писателей приезжали из Ленинграда Ольга Берггольц, Александр Прокофьев, Михаил Зощенко. Они много выступали на предприятиях, в госпиталях, учреждениях города. Их восторженно встречали. Истосковавшись по яркому литературному слову, люди готовы были носить писателей на руках. Перед отъездом ленинградские гости пришли домой к Базанову. Берггольц и Прокофьев весь вечер читали ненапечатанные стихи. Зощенко рассказывал, как путешествовал целыми днями по городу.

Но вернемся к альманаху. Осенью 1945 года он вышел под названием «На рубеже». В альманахе напечатаны драматическая поэма «Сампо» Виктора Гудкова, поэма Павла Шубина «Битва на Свири», стихи Лидии Гренлунд и Тобиаса Гуттари (Леа Хело) в переводе Михаила Дудина. Исследование Василия Базанова «За колючей проволокой», очерк Николая Клименко «Шелтозерские ночи», статья Станислава Колосенка «Искусство республики в дни войны» и другие материалы. Произошла некоторая задержка с выходом альманаха. Уполномоченный Главлита обнаружил в исследовании В. Г. Базанова «За колючей проволокой» крамолу, хотя это никак не вязалось со здравым смыслом.

Что из себя представляет работа Базанова? Ученый по горячим следам собрал и обобщил богатый материал об устном народном творчестве, которое не умирало и в фашистских лагерях. Только было оно особого рода. Узники лагерей со страстностью необычайной силы изливали свою душу в надрывных плачах, горестных причетах, остроумных частушках. Это был стон невольников, их гневный крик и презрение к поработителям.

Что тут недозволенного?

Здравый смысл победил. Альманах увидел свет.

Творческая жизнь в республике оживала. Уже в 1945 году удалось собрать в Петрозаводске молодых литераторов. Безусловно, заметным событием стало республиканское совещание рунопевцев и сказителей. Край наш фольклорный. Знаменит рунами, былинами, волшебными сказками. Некоторые хранители и носители нашего великого культурного наследия пережили войну и, как только она кончилась, съехались в Петрозаводск, чтобы рассказать о своем житье-бытье, поделиться тем, что испытали и передумали во время войны.

Участниками совещания были Мария Михеева, Евгения Хямяляйнен, Анисья Ватчиева, Фекла Быкова, Анна Пашкова, Федор Свиньин и другие. Вспоминается творческий вечер народной сказительницы Анны Михайловны Пашковой. Милая звонкоголосая старушка исполнила былины о героях фронта и тыла, традиционные былины, карельские свадебные песни.

Писательская организация набирала силы за счет того, что возвращались фронтовики. В разное время, на протяжении двух-трех лет, вернулись с фронта Александр Иванов, Виктор Евсеев, Федор Ивачев, Антти Тимонен, Ульяс Викстрем, Николай Лайне. Переехали из Ленинграда в Петрозаводск Борис Шмидт и Алексей Титов. Прибыл на работу в журнал «На рубеже» выпускник Ленинградского университета Дмитрий Гусаров. Вернулся из фильтрационного лагеря для военнопленных Николай Яккола.

За десятилетие с 1944 по 1954 год, когда состоялся второй съезд писателей Карелии, в Союз было принято пятнадцать человек.

Союз писателей заметно окреп. Самое главное — появились новые романы, повести, рассказы, стихи, поэмы. Заметно и свежо зазвучали голоса писателей военной поры. Книги выходили на финском и русском языках. Из того, что появилось у нас во второй половине сороковых годов и в начале пятидесятых, на мой взгляд, следует отметить повести «На берегах Пирттиярви» и «Ира» Николая Яккола, «От Карелии до Карпат» Антти Тимонена, сборники стихов «Путь поколения» и «Песни мира» Якова Ругоева, сборник стихов «Подвиг» Марата Тарасова, поэмы «Здесь будет город», «Лесной поток» Бориса Шмидта, роман «Вперед, народ трудовой!» Ульяса Викстрема, роман Дмитрия Гусарова «Боевой призыв», сборник «Весть весны» Николая Лайне, сборник стихов Александра Иванова «Край мой любимый». В 1954 году вышла первая книга романа «Беломорье» Александра Линевского.

В произведениях первых мирных лет, естественно, преобладала военная тема. Конечно, они отмечены торопливостью, отсутствием необходимого художественного анализа. И все же эти первые ласточки послевоенной литературной весны дороги нам. Они правдивы, искренни, повествуют о том, что в то время было особенно близко людям.

Ю. В. Андропов

Мы законно гордились, когда после смерти Л. И. Брежнева Генеральным секретарем ЦК КПСС в 1982 году был избран Ю. В. Андропов. Впервые воспитанник карельской партийной организации поднялся на такую высоту.

Андропов приехал в Карелию незадолго до войны и был избран первым секретарем ЦК ЛКСМ республики. Он быстро завоевал авторитет среди молодежи, которая безошибочно почувствовала в нем умного человека с широким взглядом на жизнь.

В годы войны Андропов всегда был на важных участках фронтовой работы, принимал деятельное участие в создании партизанских отрядов, в организации подпольных и разведывательных групп в тылу противника, которые мужественно боролись с оккупантами.

После войны Андропов был избран вторым секретарем Петрозаводского горкома партии. Первым секретарем в то время полагалось быть первому секретарю ЦК компартии республики. Конечно, он лишь формально числился в горкоме. Всю работу в нем вел второй секретарь. Время тогда было труднейшее, подчас возникали, казалось, безвыходные ситуации. На поруганной врагом земле в сущности ничего не осталось. Полуголодные, полураздетые люди возвращались из эвакуации к мертвым развалинам. Всё приходилось начинать заново. Бесчисленные проблемы напирали со всех сторон. Люди живо откликались на призывы городского комитета партии. Энтузиазм был невиданный.

Когда понадобилось избрать второго секретаря ЦК компартии республики, мнение членов ЦК было единодушным — Андропов.

Второму секретарю, по заведенному правилу, достался самый трудный участок народного хозяйства — лесозаготовки. Андропов взялся за работу с присущими ему обстоятельностью и умением вникать в детали, определять самое существенное. Главным на лесозаготовках в ту пору было повышение производительности труда.

В 1950 году вопрос об этом обсудил пленум ЦК компартии. С докладом выступил Андропов. Самостоятельный, критичный доклад прозвучал убедительно. Мне приятно вспоминать, что в нем говорилось о моей первой повести «Наша лесная сторона». Андропов сказал приблизительно следующее: «Я прочитал повесть „Наша лесная сторона“. Не берусь судить о ее литературных достоинствах. Но то, о чем в ней рассказывается, это сама жизнь, трудная борьба за технический прогресс на лесозаготовках. Электропильщики из повести — люди ищущие, активные, настойчивые. У них есть чему поучиться».

Андропова отличала непоказная скромность, он был тактичен в отношениях с людьми, ему было чуждо зазнайство, не забывал старых знакомых.

Был такой случай. Я присутствовал на встрече в Москве руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства. Как известно, началась эта встреча 17 декабря 1962 года в Доме приемов на Ленинских горах, была временно отложена и продолжалась после перерыва весной 1963 года в Кремле. На встрече в Кремле С. В. Михалков с присущим ему остроумием высмеял руководящих работников Карелии за то, что они пренебрежительно относятся к охране памятников. Больше того, говорил Михалков, в Карелии нашлись умники, которые составили даже списки подлежащих сносу церквей и часовен.

В перерыве ко мне подошел Андропов, в то время уже секретарь ЦК КПСС, поздоровался, расспросил о наших общих знакомых, заговорил о выступлении Михалкова:

— Вот как он вас разделал! Что это вы так ополчились на старину? Кижей-то, по крайней мере, не трогаете?

— До этого не дошли, — бойко и беззаботно ответил я.

Андропову мой легонький тон не понравился, сердито блеснули за очками его глаза:

— Еще бы! Кижи есть Кижи!

Ю. В. Андропов был переведен из Карелии в Москву в аппарат ЦК КПСС в 1951 году, где работал сначала инспектором, затем заведующим подотделом ЦК. Впоследствии его перевели на дипломатическую работу — заведовал отделом МИД СССР, был послом в Венгрии. В 1957 году возглавил отдел ЦК, в 1962 — был избран секретарем ЦК КПСС, в 1967 — назначен председателем Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР. В мае 1982 года Ю. В. Андропов снова стал секретарем ЦК, а в ноябре 1982 года — Генеральным секретарем ЦК КПСС. В июне 1982 года он был избран Председателем Президиума Верховного Совета СССР. Десятилетия — на высших постах, на острие крупнейших событий. Закономерен тот интерес, который проявляют сейчас к его личности историки и публицисты. Во многих публикациях справедливо подчеркивается, что Андропов был человеком одаренным, широкомасштабным, умеющим глубоко вникать в суть жизненных явлений. Ему присущи были реализм и неторопливость. Заслуги его перед страной, перед народом бесспорны. Но бесспорно и то, что он имеет непосредственное отношение к событиям, которые получают сейчас, и по праву, отнюдь не положительную оценку. Взять венгерские события 1956 года — тогда Андропов был послом СССР в Венгрии. Или вопрос о вводе войск в Афганистан. Как отмечалось на втором съезде народных депутатов СССР, этот важный вопрос не обсуждало даже Политбюро ЦК КПСС, его решили четверо — Брежнев, Устинов, Громыко и Андропов. Конечно же, Андропов ответствен и за многие беззакония КГБ — ведь пятнадцать лет возглавлял его, повинен в преследовании инакомыслящих. Всё это ни умолчать, ни забыть нельзя. Но если взять его работу в целом и оценить без предвзятости — с полной объективностью, то очевидно, что сделано им много полезного.

Приход Ю. В. Андропова к руководству страной почувствовали сразу. Начались перестановки в высших эшелонах власти. Круто оживилась работа за укрепление трудовой дисциплины. Началось искоренение пустого бахвальства и парадности. Всё увереннее и заметнее стала развертываться борьба с коррупцией, против злоупотреблений. Обозначились первые проблески гласности.

К сожалению, Юрию Владимировичу Андропову суждено было не долго возглавлять партию и государство. Тяжелая болезнь не отступила. Он ушел из жизни, не успев завершить всё задуманное.

Калевальцы

Председателем правления Союза писателей на втором съезде в 1954 году был избран Я. В. Ругоев. Беспокойный, заботливый, он горячо взялся за укрепление союза. Ругоев был убежден, что люди, хоть что-то способные делать в литературе, должны писать. Это не раз доказывал и мне, советуя оставить газетную работу. Я отнекивался. Однажды на республиканском партийном активе в перерыве он потащил меня к первому секретарю ЦК компартии Лубенникову, сказал ему:

— Леонид Игнатьевич, правление Союза писателей просит освободить Федора Алексеевича от работы в газете. Он писатель и должен писать.

Застигнутый врасплох, Лубенников не нашел ничего другого, как сердито буркнуть:

— Он еще обязан отчитаться.

Я был искренне благодарен Я. В. Ругоеву за трогательную заботу о моей писательской судьбе, но оставить работу в газете не мог по той простой причине, что прирос к газете, да и заработков профессионального писателя никак не хватило бы прокормить мою большую семью — сам седьмой. Что же касается моего редакторского отчета, о котором, понятно, случайно упомянул в театре Лубенников, то он состоялся, да не как обычно — на бюро, а на пленуме ЦК компартии. Редакторскую работу я не оставил.

Становление союза, его развитие во многом связано с А. Н. Тимоненом — тоже выходцем из района Калевалы. Он не раз избирался председателем правления. Это был председатель по праву, хотя не всё и не всегда у него получалось. Тимонен честно исполнял свой долг. Он никогда не прятался за чужую спину, не молчал, не раз поднимался на трибуну всесоюзных и всероссийских писательских съездов, говорил о творчестве своих товарищей, их мнениях, предложениях, волнениях.

Я впервые встретился с Тимоненом в 1946 году. Мы собрались в правлении для очередного обсуждения чьей-то рукописи. В комнату вошел стройный подтянутый офицер с капитанскими погонами, поклонился всем сразу от порога, присел на свободный стул. В обсуждении участия не принимал. Когда оно окончилось, познакомились. Я задал новому знакомому трафаретный вопрос: «Как живем?» Он ответил с готовностью и весело: «Отвоевались, теперь займемся самым тихим делом — будем скрипеть перьями». Это была шутка. Забегая вперед, скажу, что потом было еще множество шуток. Тимонен любил шутить. Но во сто крат больше он любил работать. На глазах рос как писатель.

Казалось, что за повестью «От Карелии до Карпат» последуют другие произведения на военные темы. Но Тимонен от военной темы отошел. Наблюдательный, чуткий ко всему, что происходило вокруг, он увлекся днем текущим, его проблемами, нуждами, радостями и горестями. Появились его повести не просто на современные — на жгучие темы: «Освещенные берега», «В заливе ветров». Они не лишены слабостей. Тимонена не обошла стороной широко распространенная в то время болезнь бесконфликтности. Но он, пожалуй, быстрее, чем все мы, излечился от этой болезни. В его романе «Родными тропами», вышедшем в 1958 году, современность уже не просто описывается, писатель показывает жизнь в разрезе, анализирует ее глубинные проявления.

За «Родными тропами» последовали романы «Белокрылая птица», «Здесь мой дом», «Мирья», «Солнце для всех одно». Эти четыре романа посвящены одной теме: борьбе за мир, дружбу между народами. Мне сдается, что интернациональные романы Тимонена не оценены по достоинству нашей критикой.

Особое место в творчестве писателя занимает роман «Мы карелы». Это мужественный рассказ о смертельной борьбе, которую вел карельский народ в годы гражданской войны против белофинских интервентов.

Оптимист по натуре, безусловно одаренный человек, честный и работящий, Тимонен всегда был верным сыном своего народа. Недаром ему присвоено звание Народный писатель Карелии.

И Я. В. Ругоев, и А. Н. Тимонен — выходцы из одного — Калевальского района.

А вот еще калевалец — Николай Матвеевич Яккола. Испытания, выпавшие на его долю, могли бы составить содержание высокой трагедии. В бою под Медвежьегорском он был ранен в обе ноги. Умирал в сыром и холодном декабрьском лесу. Рядом пробежал, кажется, свой боец, но или не заметил раненого, или посчитал его мертвым, а скорее всего думал лишь о том, как бы оторваться от наседавших финских егерей. Они, против обыкновения, почему-то не прикончили замерзающего Яккола, забрали его в плен. Мучительные годы финских лагерей. Наконец — капитуляция Финляндии. Советские пленные на свободе. Их везут на Родину — в советский фильтрационный лагерь. Яккола вернулся домой лишь пройдя фильтрацию. Жадно набросился на работу. Торопился. Очень уж хотелось ему выговориться, выложиться, выписаться. Столько накопилось, наболело. Уже в 1947 году журналы «Пуналиппу» и «На рубеже» напечатали его повесть «Ира».

На наши гонорары не проживешь. Яккола приняли в Союз на должность консультанта. Это был образцовый консультант — понимающий, глубокий, добросовестнейший. После него другого такого в нашем Союзе не было. Поразительно, что чудовищные муки не ожесточили его душу. Она осталась такой же горячей и отзывчивой, какой создала ее природа.

Бывало, по пути из дома в Союз заглянет в знакомую забегаловку, пропустит кружечку пива — большой был любитель этого напитка, — прогуляется по проспекту Ленина и ровно в назначенное время поднимется на второй этаж обшитого синей вагонкой деревянного дома по улице Герцена. Здесь, на втором этаже, небольшая служебная комната Союза, в которой на редкость скрипучий пол. Осторожно прохромает от порога в передний угол, тихо усядется на свободном стуле. Начинается «бой». Кто-то кого-то пушит за действительные и мнимые недостатки, кто-то кого-то без видимых оснований превозносит до небес. Яккола внимательно слушает. Если чересчур уж крепко, по его мнению, раскритиковали обсуждаемое произведение, он обязательно возьмет слово.

— Да-а-а, — раздастся его негромкий голос. — Мы умеем говорить горячо. Это хорошо. Критика в основном правильная, но я хотел бы все-таки поддержать автора — у него есть талант рассказчика.