Мой век

Последние годы Линевский жил одиноко и трудно, но раз избранное дело продолжал с отвагой, упорством и терпением. Пусть же долго будет заметен его след.

В начале тридцатых годов в «Красной Карелии» работали три поэта — Николай Грибачев, Александр Иванов, Иван Кутасов. Для областной газеты немало. Они нередко печатали на ее страницах свои стихи, но чаще всего выступали с оперативными корреспонденциями и, непременно, с очерками. Очерками стал увлекаться и я. Были среди них удачные, были неудачные. Не буду разбирать их. Это достаточно полно и верно сделано Ю. И. Дюжевым в его книге «Федор Трофимов. Очерк творчества».

С некоторых пор я стал увлекаться книжной публицистикой. Продолжая тащить тяжелый воз обязанностей ответственного секретаря редакции газеты, умудрялся выкраивать время для работы над книжками общественно-политического характера — была потребность выйти за рамки газетной работы. С Иваном Кутасовым написали книгу о Петрозаводске, с В. И. Машезерским подготовили брошюру «Карело-Финская ССР». Она вышла в Госполитиздате стотысячным тиражом. Во время Великой Отечественной войны написали с И. М. Моносовым две книжки о наших партизанах. Позже отдельными изданиями вышли написанные мной рассказы об отважном партизане Иване Карху и прославленном партизанском командире Иване Антоновиче Григорьеве.

Курсы в Москве

В 1935 году обком партии послал меня на трехмесячные курсы при Всесоюзном коммунистическом институте журналистики (ВКИЖ).

Институт размещался в старинном здании на Мясницкой улице, ныне улице Кирова. Верхние этажи его были отведены под учебные аудитории, внизу находились общежитие, столовая, другие службы. Курсанты поселились в комнатах студентов, которые только что разъехались по домам или на практику. Мне надо было побывать у ректора института. Я знал только его фамилию — Курс. И вот я в его кабинете.

Из-за стола навстречу мне поднялся маленький человек в отливающих золотом очках. У него были пышные светлые волосы и такая же светлая реденькая бородка. Одет он был в подпоясанную черным узеньким ремешком рубаху цвета хаки и такие же брюки, заправленные в мягкие сапоги. Весь — чистенький, аккуратный. Его интеллигентный вид располагал к доверию. Я, оробевший было поначалу, почувствовал себя свободно, крепко пожал протянутую мне мягкую руку, сказал, кто я такой, и объяснил, зачем пришел.

— На ваши курсы принимают только членов партии. Я кандидат. Как быть?

— Как быть? Учиться. — Курс мило улыбнулся. — Учитесь, пожалуйста.

Не знаю как другим, а мне учеба была в удовольствие. Лекции по истории партии читала старая большевичка Горная. Она рассказывала о событиях из прошлого большевистской партии с такой страстью, будто сама была горячей участницей каждого из них. Лекции Горной кто-то броско назвал песнями. Лекции-песни — счастливое сочетание революционной убежденности и педагогического мастерства.

Конечно, сейчас, спустя пятьдесят пять лет, содержание их воспринималось бы по-другому. Теперь нам известно, что не всё было так в истории партии, как преподносилось тогда. Большевики далеко не безгрешны. Но в ту пору мы, молодые люди, провинциальные газетчики, глубоко верили каждому слову вдохновенного партийного лектора. В то время еще встречались подобные, высокого класса, проповедники, нет-нет да и вырывавшиеся из цепей догматического мышления. Но их становилось всё меньше и меньше, а потом они исчезли и вовсе. Места на трибунах, кафедрах заняли цитатчики, начетчики, покорные пленники мертвых догм.

Русский язык преподавал профессор Доктусов — громадный человечина с узловатым смуглым лицом, с забавным ежиком пепельных волос над высоким лбом. Не говорил — гремел. Любил пошутить. Придя первый раз в аудиторию и поздоровавшись, сказал:

— Вот мы и познакомились. Осталась самая малость — научиться грамотно писать.

Отвечающего на уроке курсанта не прерывал, если тот даже с первых же слов начинал плести несусветное. Давал выговориться, а затем спрашивал:

— Вы уверены, что рассказывали нам об имени существительном?

— Уверен.

— За уверенность вам пять, за знания — единица с минусом. То, о чем вы говорили, не столько имя существительное, батенька, сколько глагол.

За подобными словами обычно следовал дружный смех курсантов. Смущенно улыбался и сам неудачник, запутавшийся в трех соснах. И только у Доктусова лицо оставалось каменным. Он начинал строго объяснять, что такое имя существительное, а что такое глагол и чем они отличаются, скажем, от наречия или местоимения. Объяснял и просил неудачника повторять перед всем честным народом всё, что говорил. Был навязчив и неотступен. Курсант краснел, потел, но повторял.

Доктусова побаивались, но худого слова о нем я не слышал ни разу ни от кого. Доктусовские уроки — школа на всю жизнь.

Как ни странно, но плохо на курсах преподавался главный, как теперь говорят, профилирующий предмет — журналистика. Парадокс состоял еще и в том, что ВКИЖ возглавлял один из тех немногих ученых, которые пытались разработать теоретические основы советской журналистики. Ректор института Курс и известный публицист Михаил Гус попытались дать научную характеристику предмету, изложили свои соображения о функциях и месте советской печати в жизни общества, о направлениях, по которым должна развиваться советская журналистика. Однако некоторые положения, выдвинутые ими, в частности, утверждение о том, что первостепенной задачей газет является информирование населения обо всем, что происходит вокруг, были признаны ошибочными и подверглись сокрушительной критике. При этом оппоненты Курса и Гуса не выдвинули, в сущности, ничего нового, ограничились повторением шаблонных формулировок. Вот их-то и приносил нам преподаватель журналистики Иван Бас — не очень-то искушенный в науках, но самоуверенный молодой человек. Худосочные его лекции наводили скуку.

Москва в ту пору, как мне показалось, жила тихо. За три месяца, пока работали наши курсы, столица только один раз заметно всколыхнулась. Это произошло 18 мая 1935 года, когда потерпел катастрофу агитационный самолет «Максим Горький». Об этом самолете вплоть до рокового дня газеты писали много похвального. Построен в единственном экземпляре, восьмимоторный, самый большой в мире — размах крыльев 63 метра, вес 42 тонны. Экипаж из 8 человек, 80 пассажиров. После аварии в печати появилось скупое официальное сообщение: «Максим Горький» погиб при столкновении с другим самолетом.

Жили мы, как сказано выше, в общежитии студентов института. Питались в институтской столовой. За скромную плату кормили весьма сносно. К тому же, по соседству находился большой гастроном. В нем можно было купить колбасу на выбор, рыбные продукты, консервы. Деньги у курсантов на это были.

При институте работал медицинский пункт. Но мы чаще всего обращались в платную поликлинику на Лубянской площади. Там все было на удивление просто: пришел, уплатил в кассу деньги, получай помощь. Никакой тебе проволочки, никакой волынки. Особенно четко и надежно работала в поликлинике зубоврачебная служба. Многие уезжали домой со здоровыми, капитально вылеченными зубами.

Умные руководители курсов понимали, как важно приобщать нас, провинциалов, к столичной культуре. Была разработана специальная программа культобслуживания. Мы сумели посетить многие музеи, художественные выставки, побывали в театрах. В МХАТе посмотрели «Дни Турбиных». Спектакль нам не просто понравился, каждого задел за живое, взволновал. Особенно пришелся по душе Алексей Турбин — один из главных героев глубокой и смелой пьесы Михаила Булгакова. Прямо-таки восхищались артистом Николаем Хмелевым, неповторимо сыгравшим роль Алексея Турбина. Мы недоумевали: да что же это такое — мастер из мастеров и ничем не отмечен?

Напрасно беспокоились. Вскоре Хмелев получил и звания, и ордена. Жаль только, что жил мало, рано — в 1945 году — умер.

Разгром

Я вернулся с курсов осенью. Пожелтели березы под окном. Зачастили холодные ветры с севера. Осень стучалась во все окна. Но то, что происходило в природе, никак не касалось внутренней жизни редакции. Тут всё оставалось на том же месте и в таком же виде, как и три месяца назад. Впрочем, одна перемена произошла — исчез иностранный отдел. В «Красной Карелии» — газете пограничной республики — всегда, с первых лет советской власти, был такой отдел. По крайней мере, последние два года на третьей странице каждую неделю появлялся высокий подвал под броским заголовком. Это была очередная статья Укко (Старика) о положении в буржуазной Финляндии. Статьи Укко нравились читателям. Они находили и международный отклик. Укко — Михаил Ишуков, выходец из Спасской Губы. Худенький бледнолицый человек, он с утра до вечера тихо сидел в углу за столом, заваленным финскими газетами, читал их, думал, писал. У него получалось. Это был прирожденный международный обозреватель! Все шло нормально, по-заведенному. Но однажды некая высокая инстанция вдруг решила: иностранный отдел в областной газете не положен. Ишукова направили в родную Спасскую Губу — тогда центр Петровского района — редактором районной газеты «Петровский ударник». В 1938 году он был арестован и расстрелян. В 1989 году — более чем через полстолетия! — реабилитирован.

В сентябре 1935 года состоялся пленум Карельского обкома ВКП(б), который, как говорилось в его постановлении, за крупные недостатки в руководстве хозяйственным и культурным строительством освободил от занимаемых ими постов первого секретаря обкома Г. С. Ровио, второго секретаря Л. М. Аполоника и председателя Совнаркома Э. А. Гюллинга.

Мы, коллектив редакции, разумеется, не могли отнестись к этому равнодушно. Приняли постановление пленума близко к сердцу, были встревожены. Иного и быть не могло. Ведь газета тоже несла ответственность за недостатки в хозяйственном и культурном строительстве. К тому же закрадывалось сомнение: настолько ли уж велики недостатки, чтобы снимать всё руководство республики. Не кроется ли тут что-то другое? Понятно, разговоров об этом было немного, вели их тихо. Но сомнение росло. Мы были огорчены тем, что республику вынуждены были покинуть крупные руководители, люди с богатым опытом и большими революционными заслугами. Г. С. Ровио сыграл важную роль в судьбе В. И. Ленина, спасал его от преследований агентов Временного правительства. Э. А. Гюллинг хорошо был знаком с Ильичом, выполнял его поручения.

Г. С. Ровио мы знали и как простого, доступного человека. Он был заядлый волейболист, играл наравне с молодыми ребятами. А однажды запросто, по пути, зашел в редакцию, чтобы сообщить о факте бесхозяйственности, с которым только что столкнулся. Прогуливался по Онежской набережной, увидел брошенные на произвол судьбы лодки сплавщиков, до глубины души возмутился и заглянул в газету, чтобы сказать: «Напишите, товарищи, об этом. Да построже».

После Ровио первым секретарем обкома стал приехавший из Ленинграда П. А. Ирклис. Горячий, энергичный, он готов был перетряхнуть всё сразу. Но сделать успел немного. Не прошло и двух лет, как его арестовали. В это же время, в 1937 году, были репрессированы жившие в Москве после отъезда из Карелии Г. С. Ровио и Э. А. Гюллинг. А осенью этого же, недоброй памяти года у нас начались массовые репрессии. Хорошо помню то мрачное время. Люди жили в атмосфере подозрительности и страха. Страницы газет, в том числе и «Красной Карелии», были переполнены материалами, разоблачающими врагов народа, призывающими разоблачать вредителей, шпионов, диверсантов. Часто публиковались официальные сообщения, отчеты о судебных процессах, корреспонденции журналистов. Последние основательно приложили руку к черным разоблачительным делам. Но утверждаю: в подавляющем своем большинстве они искренне считали, что ведут полезную и нужную работу, плыли по волнам, глубоко не задумываясь о том, что происходит вокруг.

Руководил газетой В. М. Градусов — преданный коммунист, готовый всеми силами защищать интересы партии и страны от вражеских нападок. Но, как ни парадоксально, вскоре попала в жестокую опалу и сама «Красная Карелия», подвергшаяся не просто преследованиям — настоящему разгрому.

С болью и ненавистью вспоминаю те безысходные, тяжкие дни.

Было так.

В сентябре 1937 года в Петрозаводск приехал корреспондент «Правды» Борис Золотов. Холеный, с пухлым румяным лицом, надменным взглядом холодных выпуклых глаз, он с порога заявил нам, что прибыл в Карелию по специальному заданию товарища Мехлиса. Имя главного редактора «Правды» Мехлиса нам, газетчикам, было хорошо известно. Знали мы и то, что это близкий человек Сталина, один из его самых доверенных людей, отличавшийся искусством придумывать эпитеты, безмерно восхвалявшие вождя народов. На протяжении десятилетий этими эпитетами заполнялись наши газеты, журналы, книги: великий, гениальный, гениальнейший, лучший на земле, отец народов, непревзойденный, мудрый, всевидящий.

С посланцем Мехлиса в то тревожное время было не до шуток. Насторожились. Прошло два дня. На третий, под вечер, когда вся редакция суетливо и шумно хлопотала над выпуском очередного номера, радистка О. Н. Гудкова (тогда телетайпа у нас не было, материалы из Москвы принимали по радио) принесла из приемного пункта в нижнем этаже длинный лист бумаги с принятым по радио текстом и, подавая его секретарю редакции, сказала:

— О нас.

Действительно, это было о нас, о «Красной Карелии». Обзор печати в «Правде». Уже его заголовок говорил многое — «Рупор буржуазных националистов».

Но, собственно, это не было обзором печати в прямом смысле слова. Это была погромная статья, в которой с первых же строчек обливались грязью и Ровио — «буржуазный националист и покрыватель националистов», и Гюллинг — «один из подлых вожаков врагов народа», и Ирклис — «шпион». Эти эпитеты автору статьи понадобились, чтобы сказать, что бывшие руководители республики уже «получили по заслугам», а теперь очередь за теми, кто был связан с ними по службе — за работниками обкома, совнаркома, наркомпроса, госплана, где, по утверждению автора статьи, «орудовала оголтелая банда шпионов, пытавшаяся закабалить карельский народ и при помощи фашистской Германии восстановить в Карелии власть помещиков и капиталистов».

Тут же Золотов брал за горло газету. «…Все это происходило открыто, на виду у „Красной Карелии“. Редакция отлично знала, что нити преступной деятельности националистов ведут в обком и совнарком Карельской АССР. Трудящиеся сигнализировали об этом, но редакция не только не разоблачала, но и покрывала врагов». Газета обвинялась во всех смертных грехах: «Сеяла благодушие, убаюкивала партийную организацию, разоружала ее, отвлекала от борьбы против буржуазных националистов — агентов финской и германской разведки». И вывод: «Нынешний состав редакции не внушает политического доверия. Здесь нашли себе приют люди, которым чужды интересы партии, интересы советского народа. Здесь, бесспорно, обретаются и враждебные элементы».

Кто же они? «Редакцию возглавляет В. Градусов — выходец из кулацкой семьи, второй заместитель редактора Гроссман — сын торговца. В „Красной Карелии“ нашел себе приют Айзенштейн — бывший редактор газеты „Комсомолец Карелии“, снятый с работы и исключенный из партии».

Автор статьи обвинял «Красную Карелию» в том, что она назвала Хильду Тихля, автора известного романа «Лист переворачивается», талантливой старейшей карельской писательницей. Не забыто было и издательство «Кирья», где обосновались «темные люди», а газету «Пунайнен Карьяла» редактировал «националист Венто».

Окончательный приговор: «Редакция „Красной Карелии“ политически обанкротилась. Она была на поводу у кучки буржуазных националистов Ирклиса, Хюппенена и других. Потворствуя врагам народа, редакционный коллектив совершил тяжкое преступление, за которое должен понести всю полноту ответственности».

Статья ошеломила нас. Даже в то безответственное время мы расценили ее как дикую, фантастически клеветническую.

В редакции стали раздаваться телефонные звонки с угрозами. Пошли злобные письма. Особенно доставалось в них популярному фотографу газеты Якову Роскину, которого «искатели правды» считали главным угодником врагов народа, ведь он, как утверждалось в одном из писем, «снимал их рожи в объектив». Временами в редакцию врывались какие-то темные личности, требовали каких-то объяснений, обещали расправиться. Однажды распахнулась дверь нашей рабочей комнаты, на пороге вырос незнакомый человек и заорал: «Вот кто мариновал мои письма! Поглядите на них». Он обратился к кому-то, по-видимому, шедшему за ним. Но в коридоре никого не оказалось — попутчик или попутчики ушли. Автор скорее всего несуществующего письма в одиночку не решился схватиться с нами, поспешно исчез.

Обзор «Рупор буржуазных националистов» был перепечатан в «Красной Карелии» 10 сентября 1937 года. Это был последний номер газеты, который подписал Василий Митрофанович Градусов — сын крестьянина-середняка с Псковщины, получивший высшее образование в Ленинграде и направленный в Карелию Ленинградским обкомом партии. Это был трудолюбивый человек, влюбленный в журналистское дело. Нелегко ему было подписывать номер газеты от 10 сентября, болела, разрывалась душа. Но вряд ли он допускал мысль о том, что подписывает себе смертный приговор…

Временно исполняющим обязанности ответственного редактора газеты стал заведующий отделом пропаганды, агитации и печати обкома партии Я. Я. Миляйс.

Уже 14 сентября В. М. Градусов и В. Венто были исключены из партии. И. М. Гроссману был объявлен строгий выговор. Но это не устроило Золотова. Он не унимался. В статье «Трудящиеся Карелии разоблачают врагов» Золотов утверждал, будто первичная партийная организация «замалчивает факты, свидетельствующие о засорении аппарата газеты враждебными людьми и их покровителями».

17 сентября 1937 года в «Красной Карелии» появилось сообщение обкома партии, в котором говорилось, что по материалам «Правды» исключен из членов бюро и пленума обкома второй секретарь обкома М. Н. Никольский, отстранены от работы и исключены из членов бюро и пленума председатель КарЦИКа Н. В. Архипов и заведующий промышленно-транспортным отделом В. К. Саккеус. снят с работы нарком юстиции К. М. Полин.

Вслед за этими публикациями начались массовые аресты.

Градусова арестовали спустя месяц после того, как он был исключен из партии. Искал работу — от него отворачивались. Уехал к семье в Ленинград, оттуда вызвали в Петрозаводск, обещая дать дело. Вместо этого заключили в тюрьму. Почти одновременно с Градусовым арестовали В. Венто. В это же время был арестован П. А. Хюппенен — заведующий отделом культуры, школ и политпросветработы Карельского обкома партии, который с 26 февраля по 26 мая 1936 года исполнял обязанности ответственного редактора «Красной Карелии». Скажу кстати, что до него — с начала 1934 года по 25 мая 1935 года — газету редактировал А. Аксеновский, репрессированный еще в начале 1937 года В самом конце 1937 года были арестованы И. Гроссман, В. Кузьмичев редактировавший «Красную Карелию» с 14 октября 1935 года по 14 ноября 1936 года, и Я. Я. Миляйс, исполнявший обязанности редактора «Красной Карелии» с 11 сентября по 15 ноября 1937 года.

В это же время или несколько позже — в первой половине 1938 года были репрессированы и те партийные и советские работники, о которых сказано выше, и многие, многие другие.

По ночам рыскали в городе «черные вороны». Увозили людей, о которых потом почти двадцать лет ничего не было известно. Только в 1956 году, когда началась реабилитация невинно осужденных, мы стали узнавать, что с ними произошло.

У меня сохранилось несколько записей, сделанных по горячим следам на заседаниях бюро обкома партии, принимавшего первые постановления о реабилитации жертв сталинского террора.

Привожу их так, как записал.

Градусов Василий Митрофанович — арестован в октябре 1937 года, в мае 1938 года приговорен к высшей мере наказания. Расстрелян.

Хюппенен Павел Адамович — 4 января 1938 года приговорен к расстрелу. 14 января 1938 года расстрелян.

Сонников Илья Панфилович, 1892 года рождения, секретарь Ребольского райкома партии — 8 апреля 1938 года расстрелян.

Шерешков Георгий Пахомович — управляющий трестом «Кареллес» — 9 февраля 1938 года расстрелян.

Ющиев Николай Александрович[1] — председатель КарЦИКа — 4 января 1938 года приговорен к расстрелу, 14 января 1938 года расстрелян.

Лыков Василий Петрович — директор Сорокского лесозавода — 11 апреля 1938 года приговорен к расстрелу, 17 апреля 1938 года расстрелян.

Все они реабилитированы.

И таких невинных мучеников миллионы. Об их безмерных страданиях и о звериной, не знающей предела жестокости палачей мы знаем теперь из великой книги Александра Солженицына «Архипелаг Гулаг». Как же измерить, какой мерой определить всю чудовищность злодеяний сталинщины!

Из всех редакторов «Красной Карелии», которых я упомянул выше, уцелел только один — Владимир Александрович Кузьмичев.

13 января 1938 года состоялся Пленум ЦК ВКП(б), который обсудил вопрос «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков».

Теперь очевидно, что это был лишь маневр Сталина и его ближайших сподручных, обман, попытка свалить с себя вину за произвол и зверства на партийные организации.

Факты показывают, что именно в январе 1938 года, в те самые дни, когда проходил Пленум ЦК, ханжески призывавший чутко и заботливо относиться к судьбе членов партии, именно в это время участились расстрелы как членов партии, так и беспартийных.

Воистину, нет предела лицемерию!

Но, как бы ни хитрил, ни изворачивался «вождь народов», объективно пленум стал все-таки на какое-то короткое время отдушиной. Появились даже счастливчики, освобожденные из-под ареста. Одним из таких немногих счастливчиков и оказался В. А. Кузьмичев.

Помню, как весной 1938 года в редакции появился худой, бледный, заросший бородой оборванец с грязным мешком на спине. Не сразу мы узнали своего бывшего редактора. Первые его слова:

— С того света вырвался я, ребята! Градусов меня оговорил. Сказал, что я вместе с ним состоял в повстанческой группе. Какая чушь! Хочу верить, что это попросту провокация следователя. А может, и оговорил, не выдержал. Пытают ведь, сволочи. Пытки никто не выдерживает. Если бы вы знали, какие же там звери. Не звери — хуже! Вас, молодых, пока не берут. Слава богу. Может, и пронесет. Будет же когда-нибудь конец этому аду.

Вскоре после Пленума мы собрались, чтобы обсудить его итоги. Доклад сделал заместитель редактора В. Д. Шашков. Он закончил свое выступление практическим предложением: исключить из партии Б. Золотова, корреспондента «Правды», оклеветавшего не только отдельных коммунистов, но и целые коллективы.

— Исключить! Исключить! — раздались возгласы.

Председательствующий поднялся из-за стола, стал искать глазами Золотова:

— Товарищ Золотов! Что-то я вас не вижу. Покажитесь, дайте собранию объяснение.

Кто-то насмешливо ответил председательствующему:

— Не покажется вам товарищ Золотов, поскольку ушел.

Особые условия

Тяжелая обстановка в республике усугублялась тем, что первым секретарем обкома партии в то время был сменивший Ирклиса Н. И. Иванов — человек недалекий, странный, запомнившийся петрозаводчанам разве только тем, что приказал вырубить у здания обкома сквер — в целях безопасности, чтобы ни один лазутчик не мог скрытно подобраться. В конце концов он был освобожден от работы. Состоявшаяся в середине 1938 года XV областная партийная конференция первым секретарем обкома избрала Г. Н. Куприянова. Он с первых же шагов показал себя энергичным, умным и рассудительным человеком. Правда, в заключительной речи на конференции, помимо неизбежного в то время возвеличения гениального Сталина, не преминул воздать хвалу и железному сталинскому наркому Ежову. Но без этого тогда было невозможно. Потом — ни сразу после того, как стал первым секретарем, ни позже — при ежовщине и при бериевщине — Куприянов, насколько мне известно, ни разу не пошел на крайние меры. Любители таких мер, конечно, были, но с приходом нового руководства приутихли. Первого секретаря хорошо понимал и нарком внутренних дел Карелии М. И. Баскаков — человек умеренный и здравомыслящий. Он был прямой противоположностью своему предшественнику Матузенко, который безжалостно уничтожал невинных людей, прослыл беспощадным убийцей. Это в конце концов всполошило высоких хозяев, чьи указания он ревностно выполнял. Они убрали верного слугу. Матузенко был расстрелян.

Рассказанное выше о репрессиях в Карелии лишь мизерная часть того, что было у нас на самом деле. Наша республика находилась в особых условиях. У нас в Кеми был УСЛОН — управление соловецких лагерей особого назначения. В них насчитывались десятки тысяч узников. Непосредственно на Соловецких островах находилась лишь часть заключенных. Основная их масса была рассеяна по лагпунктам и командировкам от Кочкомы до Лоух вдоль железной дороги и в глубь западной территории северной Карелии — до Ругозера и Ухты. Тракты Кочкома — Ругозеро — Ухта построены на костях услоновских мучеников.

С годами «империя» УСЛАГа, УСЛОНа росла, увеличивалась, продвигаясь с севера на юг. Конечно, мощными толчками к развитию лагерей послужили строительство Беломорско-Балтийского канала и создание, как говорилось в документах того времени, «по инициативе товарища Сталина» Беломорско-Балтийского комбината. Комбинат призван был содействовать освоению канала и прилегающих к нему районов средней зоны Карелии. Но комбинат средней Карелией не ограничился. Владения его раскинулись от Беломорска на севере до Петрозаводска и поселка Черная речка в Пудожском районе на юге. В лагпунктах, командировках, спецпоселках, трудпоселках насчитывались десятки тысяч заключенных и трудпереселенцев. Количество их равнялось едва ли не четвертой части населения республики. Территория Белбалкомбината была закрытой зоной. О том, что в ней творилось, вряд ли знали даже первые лица республики. Рядовые люди не знали ничего. Книга о перековке беломорканальцев не в счет. В ней — ложь от начала до конца. Там, за колючей проволокой, были свои порядки, свои правила, свои законы, вернее, беззаконие и произвол в большом и малом начальников из НКВД. Вот небольшой, но характерный пример. Однажды, будучи в командировке по делам редакции в Медвежьегорске, я решил сходить в театр. Беломорско-Балтийский комбинат имел отличный театр. В нем было немало талантливых артистов-заключенных. Спектакль должен был начаться в семь часов. К этому времени просторный зал заполнили многочисленные зрители, большей частью работники управления комбината. Но прошло полчаса, представление не начиналось. Прошел час — занавес не поднялся. Только в девятом часу после того, как в зале появился и уселся на первое почетное место начальник управления Успенский со своей красавицей женой, спектакль начался. Все сделали вид, что ничего не произошло. Так и должно было быть: начальник — хозяин, а хозяин — барин, а барин волен творить всё что ему вздумается.

Комбинат был рассчитан на долгую жизнь. Но произошли события, которые преградили дорогу его дальнейшему процветанию. В конце ноября 1939 года началась советско-финская война. Карелия стала прифронтовым районом.

Известно, что на протяжении длительного времени учреждения нашей страны работали ночью, потому что ночью работал Сталин. А газетчики — тем более. Нередко в час, в два часа ночи ТАСС начинал бомбить нас срочными телеграммами, предназначенными для опубликования в очередном номере газеты. Я в то время — в 1939 году — был ответственным секретарем редакции и возвращался домой в два, три, бывало, и в четыре часа утра. Однажды, придя с работы далеко за полночь, обнаружил на кухонном столе, где обычно оставляли ужин, повестку-приказ: явиться к 8 часам в военкомат.

Я всё понял — это отправка на фронт. Ровно в 8 утра я был в военкомате, размещавшемся в недавно капитально отремонтированном после пожара деревянном здании по улице Луначарского — по родной Луначарской, на которой прожил, может, лучшие свои годы в общежитии, называвшемся интернатом. Весь длинный коридор, лестницы, вестибюль были заполнены новобранцами. Они сидели на полу, стояли в проходах. Каждый держал в руках узелок. Кому неизвестно, что в узелке новобранца: ложка, иголка с нитками, кусок хлеба, теплые носки и рукавицы домашнего вязания, непременно с пальцем для курка. Новобранцев партиями отправляли на грузовиках. Говорили, что всех — в восемнадцатую дивизию. Дошла очередь и до нашей партии. Направились к выходу. Уже на лестнице меня окликнули:

— К военкому!

Военком, пожилой человек в мятой гимнастерке, не поднимая глаз, хмуро спросил:

— Трофимов?

— Так точно!

— Вы откомандировываетесь в распоряжение редакции газеты «Красная Карелия».

— Есть!

Я не стал расспрашивать, почему меня вернули. И так было в подробностях ясно, что вмешался обком партии, а точнее — заведующий военным отделом Николай Карахаев. По просьбе Орлова, исполнявшего обязанности редактора, он предложил вернуть меня на гражданку — нельзя же оставлять газету без ответственного секретаря.

Из военкомата я направился в редакцию.

Обычно спокойный и добродушный Орлов на этот раз не на шутку был рассержен:

— Что это вы бросили всё на произвол судьбы?

— Заместитель на месте.

— Заместитель. Что заместитель? Но не думайте, что вы незаменимы!

— Незаменимых нет! — четко отрапортовал я.

Орлов вспылил, нетерпеливо потребовал: