Раз — попаданец, два — мерзавец

Д. Д. Кузиманза

РАЗ — ПОПАДАНЕЦ, ДВА — МЕРЗАВЕЦ

Часть 1

Пролог

ОНИ были великими умниками. Теперь я не стопроцентный дурак и могу ИХ понять и оценить. Вышел из банка, стою и смотрю на машину, не иначе, как сделанную вручную. Если бы приказал, алмазами бы ее выложили. Почему нет? Стою на лазуритовых ступенях, красуюсь в одежде престижных домов моды и в таких же башмаках. Вымыт, подстрижен, побрит. Надушен, как дорогая проститутка.

Могу купить яхту. Или океанский порт. Хочу самолет? Хоть аэрокомпанию. Остров — тоже не проблема. Деньжат хватит на три жизни. ОНИ щедро заплатили, даже больше, чем в договоре. И есть за что.

Девушки, красивые и не очень, идут мимо, глазками стреляют, потому что во все века не дуры, каких старательно изображают, и у каждой в черепушке такие процессоры встроены, что куда там Силиконовым и прочим долинам, а я возле не абы какого банка на лазуритовых ступенях стою, так что по мне массированный артобстрел ведется.

— Убиться — не жить…

Как они шарахнулись!

Не враньё, значит. Все сработало, и я тому причина. Но не исполнитель, даже не орудие. Обидно видеть в себе банальную бабочку или костяшку домино. Детонатор, блин.

Ладно, подумаем об этом потом, как говорила одна умная женщина в романе, который мужчины по дурости не читают. Влез я в машину… «Форд», между прочим. Еще живы «форды» и теперь крутейшие из крутейших. Может, и я к этому руку приложил — побочный, так сказать, эффект, а мне за это премиальные? Ладно…

— Давай, — говорю на их языке водителю, — в «Мажестик». Убиться!

Он не шарахнулся, даже не вздрогнул. Приставленный, как видно, ИХ человек. Но косточки пальцев побелели, напрягся. Не враньё, нет, все так и есть, и лучше мне на эту тему больше с ним не говорить, если не хочу, чтобы мой хладный труп из машины всмятку вырезали.

И довез меня благополучно, есть «Мажестик», швейцар выскочил дверцу открыть. Три минуты регистрации — и повели в дорогие апартаменты, а чемоданы другим лифтом привезли, те чемоданы, что другой машиной доставлены. Может, тоже «фордом», я не присматривался.

Гостиница солидная, горничная о какой-нибудь особе по вызову даже не заикнулась.

В общем, зря я боялся, что меня, как героя лемовского «Возвращения со звезд», несколько часов промурыжат на каком-нибудь вокзале. Нет, привезли, за ручку в номер ввели, всю хитромудрую технику показали и робко предложили обед в номер, а если не нужно, то холодильник полон.

Я парадный костюм с себя содрал, нашел в баре водку, покрутил в руках (этикетка неведомая), открыл холодильник… Есть! Бутылка в инее, название знакомое, налил стакан, выпил, закусил каким-то печеньицем. Больше не нужно, и стакан-то — слабость. Сижу в трусах, алкоголь в желудок теплом опустился.

Вот так…

ОНИ были мудрецами: язык я понимаю, письмо — тоже, банки и счета мои существуют. А страна… А что страна? Страной больше — страной меньше. Для великой-то цели… Вот только великая ли?

Но если подумать, то в той стране, из которой я когда-то, так сказать, стартовал, или в той, в которую прибыл сегодня, меня мало кто осудит, может, десяток какой людей… Нет, надежда все же есть. А вдруг не только десяток людей, но и десяток тысяч осудит? А вдруг совесть, честь, элементарная порядочность еще существуют? Опыты опытами, но что-то должно было сохраниться?

ОНИ меня не убили… или не они, а те, кто вместо них здесь. Все, что обещано, я получил. Только не учли, а я об этом и подавно не думал, что «науки юношей питают», и теперь Саша Егоров — не тот мерзавец, что жил себе в двадцать первом веке (или не жил, но это еще выяснить нужно, если до следующей минуты доживу) и продавался оптом и в розницу не из убеждений, а по глупости и желая заработать на красивую жизнь. Ну вот, заработал.

Больше пить не буду. Думать нужно. Трезво думать.

Но не как советовали мне туповатый герцог Бирон и хитроумный граф Густав Левенвольде — тогда только, когда приказывают.

Глава 1

ПОПАДАНЕЦ

Если бы Александр Егоров своевременно убрался вон из комнаты, ничего не произошло бы. В таких случаях неизменно появляется коварная мысль: не обращать на телефонный звонок ни малейшего внимания, притворяться, будто ничего не чувствуешь, не слышишь, не замечаешь. Выйти вон, сделать вид, будто исчез неведомо когда. Не был, не присутствовал, не слышал…

Но я преодолел отвращение к названивающему аппарату и снял трубку. Может, не я сам, может программа какая сработала в мозгу, но это еще выяснить нужно, а пока о главном.

Голос в трубке наскоро представился режиссером и произнес волшебные слова:

— Четыре маленьких эпизода.

Продолжать разговор в ответ на это предложение было моей первой ошибкой. У меня оставалась прекрасная возможность держать язык за зубами. Режиссеры не так уж часто звонят даже студентам театральных институтов, а я был и вовсе археолог не у дел и даже не Индиана Джонс[1]. Наверняка это был первый случай такого рода. Но мои голосовые связки как будто жили своей собственной жизнью, обособленной от меня.

— Да, — радостно сказал я. — Когда?

Лучше бы я спросил: «А почему я?» и «Кто меня порекомендовал?» Возможно, это отрезвило бы меня. Или моего собеседника, он понял бы, что я умею думать. И поискал бы другого невежду.

Но я лишь уточнил:

— Вы собираетесь предложить мне работу?

Конечно же, он видел меня в дипломном спектакле моего знакомого Миши Пыжевского, который как раз учился в театральной студии. Роль так себе, без слов, но сыграл я ее прилично. И вот результат.

— Конечно же, работу, — важно ответил мой собеседник. — Требуется артист такой, как вы, высокой квалификации. Так что поторапливайтесь.

И назвал сумму.

Сказал ему кто-то, что я самовлюбленный дурак? Знал он, что у меня нет денег даже на пополнение счета мобилки и что через день-два мне отключили бы квартирный телефон, электричество, газ?

Я думаю, он был пешкой, но ОНИ знали.

А я тогда ничего не подозревал и тихо радовался. По голосу чувствовалось, что собеседнику Саша Егоров очень нужен. И мое тщеславие бурно взыграло. Я гордо вскинул голову, хотя видел меня только телефон:

— А что?..

— Мы обсудим все, как только вы появитесь у меня, — перебил он.

И сообщил адрес театра «Палитра». Этот театр я знал, ходил с мамой на спектакли, когда он назывался по-другому. Поэтому через двадцать минут я назвал его таксисту. Он долго хмурился и пожимал плечами. Пришлось объяснить ему, что это недалеко, на Холмах. Тогда он кивнул, и такси понеслось.

Мне достаточно было закрыть глаза, чтобы мысленно увидеть «Палитру», полюбоваться кудрявыми, искусно позолоченными кариатидами с трогательно торчащими округлыми грудями. Над портиком надпись: «Палитра». Он был весь залеплен старыми афишами. «Сенсационное представление!» — вещала одна из них. И на ней моя фамилия. Именно такие афиши бережно хранят истинные театралы.

Когда-то Кторов — тот самый Кторов! — часто стоял перед артистическим подъездом в лихо сдвинутой набок шляпе. А теперь буду стоять я. И хотя шляпа у меня не заокеанская, в отличие от великого, но глаза кариатид засверкают восторженными взглядами. Наивный мальчишка…

«Приехали», — буркнул таксист.

Афиш с моей фамилией пока еще не вывесили, здание выглядело обшарпанным. Фойе оказалось неожиданно большим. С двух сторон вверх уходили витые лестницы с красивыми ажурными решетками. Над окошечком кассы парили покрытые пылью толстощекие херувимы с таким выражением, словно они ведут счет проданным билетам. На изящном пьедестале у окна за раскидистой пальмой из-за паутины выглядывал мраморный бюст Гоголя.

Никто меня не встречал, даже швейцар или охранник блистательно отсутствовали.

Я пересек фойе и через ближайшую дверь вошел в зрительный зал. Но там было темно, и все казалось черным. Все же, какой-то свет еле-еле освещал сцену. Было ясно, что зал имеет подковообразную форму и рассчитан примерно на пять сотен зрителей. Я разглядел ряды стульев с металлическими номерками на спинках и четыре ложи.

Но где же торопивший меня человек? За кулисами, раз сцена освещена?

Я зашел в директорскую ложу, потом открыл дверь к ведущей на сцену железной лестнице, по которой осторожно спустился.

Вот я и на сцене, как и подобает артисту. Я сразу почувствовал себя увереннее, поднялось настроение, словно само право выйти на сцену наделило меня особой властью. Я повернулся лицом к зрительному залу и мысленно увидел перед собой кресла, заполненные зрителями. Шелест программок, смокинги мужчин, ослепительные наряды дам. Шквал аплодисментов, вопли «браво», букеты… нет, корзины цветов.

«Я на сцене настоящего театра!» — восхитился я и сделал шаг вперед.

И обрушился в сценический люк…

Темнота.

Тишина.

Потом негромкое, но настойчиво бормотание.

— Операционных шрамов нет. Кажется, этому парню никогда не требовалась медицинская помощь, — бодро сказал кто-то в сумерках, из которых никак не желало выбраться мое сознание.

— Проверьте пломбы, — сварливо отозвался другой голос. — Не хватало ему еще появится там с голливудской улыбкой.

— Уже проверили, зубы здоровые, как у юного волка.

— Романтик, — хмыкнул сварливый. — Будьте очень внимательны!

Я с раздражением спросил бы их, что происходит, но голоса бодрого и сварливого постепенно стихли вдали. Глаза мои вдруг открылись, и я оказался в светлой комнате, в кресле и за столом. Напротив сидели два солидных мужчины в очках и дорогих костюмах. Я невольно взглянул на себя и даже удивился, что моя нижняя челюсть не грохнула о поверхность стола. Так не одевался даже друг Миши Пыжевского — сын известного артиста и дочери не менее известного бизнесмена.

Один из солидных мужчин понимающе улыбнулся мне и сказал:

— Это не предел наших обещаний. Прочтите договор.

Договор обещал столько, что я решил: вот прямо сейчас меня опять отправят в обморок и порежут на органы. Молодой, здоровый донор. Зубы, как у юного волка.

Очевидно лицо мое не выражало особой радости, а только ужас, поэтому в беседу включился второй мужчина.

— Меня зовут Аркадий Матвеевич, — сказал он приятным, хорошо поставленным голосом. — Что вы знаете об Анне Леопольдовне и Анне Иоанновне?

Мои травмированные ужасом мозги еле-еле сообщили мне, что вторая Анна была вроде сексуально озабоченная дура и императрица. «Дуру» я решил не озвучивать, а об императрице сказал.

— Очень хорошо, — сказал Аркадий Матвеевич. — Вторая была после Анны Иоанновны, и обе стоили друг друга. Короче говоря, нам нужно их деятельность подкорректировать.

— В каком смысле? — уточнил я, осмелев.

— Ну-у, они натворили много глупостей… Бабы, что с них возьмешь?

Я энергично покивал. Действительно, забрались на престол. Детей бы рожали. Так и сказал.

Аркадий Матвеевич просиял:

— Я рад, что мы с вами в этом единодушны. Дуры-бабы, что с них взять? И справиться с ними будет очень просто. По счастливой случайности, вы похожи на одного известного и богатого дворянина той эпохи. Вот вместо него вы и будете действовать. А сами знаете: что мужчина скажет, то женщина и выполнит.

Я опять энергично покивал. «Известный и богатый дворянин» — эти слова разрешили все мои сомнения.

— Вы получите инструкции, все очень просто, уверяю вас.

— Короче, я буду попаданцем?

— Э-э-э? Короче, да, но со всем возможным комфортом. А когда вы вернетесь, то получите вот и вот, и вот.

Я не поверил своим глазам: суммы в банках, привилегированные акции, социальная и медицинская страховка. Схватился за авторучку, пока они не передумали или не оказалось, что это всего только сон.

Но все же мозги мои не были совсем уж кретинскими, и я уточнил:

— Кем я буду там, куда попаду?

— Дмитрием Андреевичем Прозоровским, двадцати двух лет, который был князем и двоюродным племянником князя, жил в имении отца, учился кое-как и кое-чему, а именно, фехтовал, ездил верхом и совершал пробежки по окрестным лесам. Когда отец умер, молодой князь с удивлением узнал, что имение разорено карточными долгами отца. Собрав оставшиеся ценные вещи, Дмитрий продал их, выручил сумму, на которую можно было прожить месяца два и решил ехать в Петербург, поступать на службу. Из рассказов отца он знал, что в столице жили два старинных его знакомых, это давало надежду на протекцию.

Какому-нибудь студенту исторического факультета это было наверняка полезно, но для меня показалось рассказом из скучной книжки, и все-таки я важно кивнул. Князь, а как же! Но Аркадий Матвеевич ничего не замечал и вручил мне файл с листами бумаги:

— Вот, немножко войдете в курс дела. Ничего особенного. Например: «Было раннее утро, когда князь подъезжал к Петербургу. Последние дни июля тысяча семьсот сорокового года. По одной стороне дороги, там где их не закрывали хилые деревца, виднелись болота, сплошным кольцом окружавшие недавно созданный Петром город…» Счастливого пути!

Я хотел опять кивнуть, но никак не мог разлепить веки, поэтому исторический диктант меня ужасно нервировал.

Засыпаю со скуки или что же это со мной?

Так и откажутся от моих услуг, пошлют подальше.

Я глубоко вздохнул и вдруг легко открыл глаза.

В воздухе чувствовалась непривычная мне близость моря. Самого его не было видно, но для человека, столько лет прожившего в индустриальном городке средней полосы, и на нюх было заметно, что оно близко.

Петербурга я не знал и не имел понятия о том, где мне остановиться. Искать постоялый двор? И я стал смотреть нет ли среди видневшихся с другой стороны дороги домиков чего-нибудь похожего. Чтобы отдохнуть и привести себя в порядок перед въездом в столицу. Мне. Молодому князю Дмитрию Прозоровскому. Который приехал в Петербург поступать на службу и искать протекцию.

— Мама! — заорал я, оглядывая себя и своего старого, прихрамывавшего коня. — Мамочка моя! Где я? Почему?

Заорал мысленно. Хотя домики были далеко, а дорога безлюдна, но возле нее устроили привал несколько человек в форменной одежде. Форменной одежде этого времени, конечно. И не хватало еще, чтобы в самом начале моего задания меня приняли за сумасшедшего.

Тем временем загрохотали колеса, и из-за хилой рощи выехали три кареты. На две из них и вояки, и я посмотрели равнодушно. Но в третьей сидела зеленоглазая и чернокосая красавица лет двадцати. И причесана странно, и одежда непонятная, но…

Бывает же так! Попал я неведомо куда, делать что не знаю, а глянул — и забыл о жаре, пыли, лошади, потерявшей подкову с задней левой ноги. Никогда раньше со мной такого не было, все рассказы о нежных чувствах я встречал смехом. Глупости всё это, выдумки из романов. А тут сердце застучало молотом, на глаза слёзы навернулись, а в голове одна мысль: «Сейчас уедет — и никогда не увижу!»

Кто-то из сидящих у дороги попробовал пошутить, сказать что-то дерзкое о девушке. Я гневно взглянул на шутников и приоткрыл рот, соображая, что сказать…

— А ну… вы того… этого!

Не знаю, долго ли я искал бы нужные слова, но мне на помощь пришел всадник, сопровождавший карету, человек лет тридцати со смуглым лицом и разбойничьими глазами.

— Не сметь! — заявил он. — Не сметь ёрничать!

Глаза его горели такой злобой, что насмешники умолкли и отвели взгляды. Сразу видно, отчаянный, отрежет болтливую голову и уедет с трофеем.

Я посмотрел на него с искренней благодарностью. И вдруг заметил, что он подмигнул мне:

— Ты кто таков, милостивый сударь?

— Князь Дмитрий Прозоровский.